Любовь моя...

Пушкин усмехнулся, склонив голову набок с лукавым огоньком в глазах. — Я пришел узнать о судьбе моего бедного друга Николая Васильевича. До меня дошли слухи о вашем интересе к его персоне. Надеюсь, вы не намерены омрачать жизнь гения? Бенкендорф отложил бумаги, вперив в поэта изучающий взгляд. — Я лишь исполняю свой долг, Александр Сергеевич. Стою на страже порядка и безопасности государства. Если совесть господина Гоголя чиста, ему нечего опасаться. — Как лицемерно, Александр Христофорович, — прошептал Пушкин, вальяжно развалившись в кресле, словно кот, наблюдая за графом с прищуром, пытаясь прочесть его истинные намерения. — Но я вам не верю. Ваша жестокость и подозрительность вошли в легенды. — Поэт медленно поднялся, сжимая в руке свою изрубленную трость, с которой почти не расставался. — Берегите Гоголя, иначе я лично заступлюсь за него перед императором. А вы знаете, Николай Палыч всегда выслушает и поможет обиженным вами. Граф вновь вернулся к делу Гоголя, но слова Пушкина терзали его разум. Он не сомневался, что этот дерзкий поэт не станет молчать. И дело не только в дружбе – этот чертов стихотворец обожал унижать графа, напоминая ему о его месте. А если царь узнает… Государь не потерпит, если тронут его любимца, он горой стоит за Пушкина, как когда-то стоял за ним… Тихий вечер окутал покои Николая Павловича. Полулежа на животе в просторной постели, он, болтая ногами, читал стихи Пушкина при свете трепещущих свечей. Внезапно чья-то рука обвила его талию, а другая выхватила из рук стихи. Обернувшись, император увидел полуобнаженного Александра Христофоровича, который тут же одарил его нежным поцелуем в губы. — Коленька, солнце мое, пора спать. Николай Павлович откинул голову, позволяя любимому человеку осыпать его поцелуями. Сладостная волна тепла разливалась по телу, изгоняя тяжкие думы о государственных делах. Он ценил эти редкие минуты уединения, когда можно было забыть о бремени власти и просто быть любимым. — Еще минутку, Сашенька, — прошептал Николай, чувствуя, как пальцы Александра расстегивают пуговицы его ночной рубашки. — Почти закончил, остался всего один листок, и на сегодня с Пушкиным покончено. Александр Христофорович отстранился, но не выпустил его из объятий. В его взоре смешались нежность и тихая тревога. — Снова Пушкин? Неужели он настолько поглотил твои мысли, что и ночью не дает покоя? — проворчал он с легкой ревностью. Николай Павлович усмехнулся и притянул графа ближе. — Не ревнуй, мой дорогой. Александр Сергеевич — часть моей империи, пусть и мятежная. Я должен знать, что у него на уме. Но сейчас я хочу думать только о тебе. Он перевернулся на спину, увлекая за собой Бенкендорфа, и нежно поцеловал его в макушку. — Просто его поэзия успокаивает, вот и все. — Ты слишком снисходителен к нему, Коленька, — прошептал Бенкендорф, подняв голову и нежно проводя пальцами по щеке императора. — Он злоупотребляет твоей добротой и позволяет себе лишнее. Не пора ли поставить наглеца на место? — Позволяет лишнее? — лениво спросил Николай, улыбаясь уголками губ. — Не соизволишь ли поведать мне, что у вас там с поэтом приключилось? Граф едва заметно вздрогнул, глядя в глаза императору. Он не хотел жаловаться любимому человеку, но и молчать не мог – поэт совсем распоясался. — Александр Сергеевич явился ко мне сегодня, учинил разгром в моем кабинете, да еще и был нетрезв, да ещё и… Николай Павлович нахмурился, хотя в глазах все еще мерцала тень улыбки. — И что же, Сашенька? Не томи. Разгром в кабинете — дело житейское. Вспомни, как мы с тобой с особым удовольствием разносили и твой, и мой кабинет. — Он положил руку на тронутые сединой волосы графа, нежно поглаживая их. — Не понимаю, как ты после наших страстных встреч за этим же столом вообще можешь работать. Граф тут же смутился, вспоминая те жаркие ночи, когда они были во власти похоти и желания обладать друг другом до последнего вздоха, а потом продолжали в этих самых покоях. — Он оскорбил меня… намекнул, какими способами я заслужил свой кабинет. Николай Павлович нахмурился еще сильнее, отпустив волосы Бенкендорфа. Он приподнялся в постели, опираясь спиной на подушки, и обнял графа, прижимая его к себе. В полумраке спальни его лицо казалось еще более суровым и властным. — Каким же образом, позволь узнать, ты заслужил свой кабинет? И что такого мог сказать Пушкин, чтобы тебя оскорбить? Говори прямо, не мямли. Ненавижу, когда кто-то ходит вокруг да около. – Романов стал ждать ответа, но, поскольку долго молчал, его возлюбленный парень понял все без слов. Николай, выдохнул, касаясь губами виска своего любимого, и нежно прошептал в самое ухо что-то успокаивающее, как тут к ним в кровать стал скуля лезть Тоби, любимый пёс императора, из-за которого монарху пришлось отстраниться от объятий своего мужчины и, сжалившись над своим плачущим другом, впустить собаку спать с ними. Следующий день Александр Христофорович помнил отчётливо. Когда они с Николаем должны были играть в теннис, явился Александр Сергеевич с приглашением от самого императора. Графа это сильно задело, но он не смел показывать эмоции. Вот только когда игра началась, первым же ударом в нос Пушкина прилетел теннисный мяч с такой силой, что сломал бедному поэту нос. Присутствующие были в шоке, пока Николай Павлович, стоя с ракеткой с видом невинного ангела, смотрел на скрючившегося поэта, державшегося за свой нос, из которого, как из фонтана, хлестала кровь. — Ой, какой я неуклюжий! Ради бога простите, Пушкин. Слишком сильно подал… Кровь обильно заливала одежду Пушкина, окрашивая белую ткань в багряный цвет. Он осел на корт, закрывая лицо рукой, сквозь пальцы сочилась кровь, капая на теннисный корт. Бенкендорф молча стоял подле довольного царя. Николай Павлович опустил ракетку на пол, на его лице застыло выражение раскаяния и нескрываемого торжества. — Что же вы стоите? — властно прогремел он, обращаясь к застывшей свите. — Несите лед и зовите врача! Нужно как можно быстрее оказать поэту помощь! Суматоха поднялась неимоверная. Придворные кинулись исполнять приказ императора, кто-то побежал за льдом, кто-то отправился на поиски лекаря. Сам Николай Павлович, приблизившись к страдающему поэту, сочувственно склонился над ним. — Александр Сергеевич, голубчик, ну что же вы так? Я ведь не нарочно, честное слово! – Император говорил это с таким искренним раскаянием, что даже видавшие виды царедворцы поверили в его невиновность. – Сейчас доктор вас осмотрит, и все будет в порядке. Александр Христофорович, не спеша подошедший к ним, понимал, что эта "небольшая случайность" была тщательно спланирована и с удовольствием исполнена императором. Вскоре прибыл врач, Пушкина унесли с корта. Николай Павлович проводил его сочувственным взглядом, а затем, обернувшись к графу, лукаво подмигнул. — Ну что, Сашенька, продолжим нашу партию? – спросил он, беря в руки ракетку. – Или ты тоже боишься моей неуклюжести? Шеф жандармов окинул императора оценивающим взглядом, в котором читались и трепетное обожание, и легкое опасение. Император Николай Павлович был человеком крайне злопамятным, жестокость была в его стихии, в которой он показывал себя превосходным садистом и манипулятором. Сегодня он улыбается, завтра с этой же улыбкой он мог отправить человека на плаху, не моргнув глазом, но чаще всего Романов использовал более тонкие методы унижения своего обидчика, за что никто не хотел впадать в немилость царскую, мало ли что мог сотворить правитель. И все же, как можно было устоять перед этим властным обаянием, перед этой мужской силой, которая опьяняла и подчиняла себе разум покорного ему графа? — Как я могу бояться того, кто владеет моим сердцем, — ответил он, стараясь скрыть улыбку. — Но, признаться, ваша сегодняшняя подача была впечатляющей, государь. Надеюсь, следующий мяч не полетит в мою голову. Николай Павлович расхохотался, притягивая графа за талию. — Не волнуйтесь, мой милый граф, я буду осторожен. Сегодня я уже выпустил пар. А теперь нам пора насладиться заслуженным отдыхом. Берите ракетку, давайте поиграем, душа моя, а то уж больно быстро Пушкин удрал. Четыре года минули, словно вихрь развеял песок времени, оставив лишь горький привкус былой близости. Теперь, держа в руках донесение о Гоголе, Бенкендорф ощущал себя жалкой тенью былого себя. Карие глаза всматривались в строчки после встречи с наглой рожей Пушкина, который сейчас угрожал ему. Поэт стоял перед ним, словно воплощение нераскаявшейся совести, дерзкий и непокорный, как вольный ветер. Его слова, словно плевки, летели в лицо шефа жандармов, заставляя того съеживаться под тяжестью укоров. "Берегите Гоголя…" – эхом отдавались слова поэта. Александр Христофорович стиснул зубы, пытаясь удержать рвущийся наружу гнев. Как же хотелось врезать этому наглецу, но он не мог… не мог….