Любовь моя...

Николай застыл в кресле, не смея даже пошевелиться. Его испуганные голубые глаза смотрели немешающим взглядом на графа, что был так близко. Александр Христофорович слишком хорошо знал бывшего любовника, да так хорошо, что Романовому приходилось сейчас судорожно заставлять себя успокоиться. Воспоминания из детства, от которых ему так хотелось избавиться, раз за разом преследовали его. Злость на этого человека нарастала всё сильнее, но при попытке закричать горло сдавливал ком... Николай даже рта открыть не мог. Сердце колотилось достаточно громко, чтобы отдавать в уши. Отец... Как и всё, что связано было с детством, были крайне противоречивой темой для разговора с Николаем Павловичем. Прогулка около заряженных и готовых к выстрелу пушек была бы в разы безопаснее, нежели поднимать тему с детством императора. Никто не знал, как может отреагировать Николай на столь неприятную тему. Закрыв глаза, парень с трудом отвернул голову, тяжело вздохнув. Всё, что говорил Бенкендорф, было правдой... правдой, которую он предпочёл бы скрыть за фасадом силы, но с графом это никогда не получалось. Он смотрел сквозь фасад, сквозь брану и видел всегда одно и тоже: маленького испанского ребенка, что плакал, прося защиты, помощи и банального тепла. И это было куда страшнее, ведь врать этому человеку становится невозможно. Он знает все слабости короны. Александра Христофорович нерешительно подходит вплотную, смотря с той же любовью вперемешку с жалостью робкими, крайне неуверенными движениями, несвойственными человеку его положения. Граф с особой аккуратностью приобнял своего царя за плечи, плавно прижав его голову к себе, плавно зарывшись одной рукой в каштановые пряди, плавно поглаживая, делая лёгкий массаж для явно уставшего, даже можно бы сказать измученного императора, что устал от этого жёсткого мира. — Я здесь... Я всегда буду рядом с тобой, Коль... — тихо прошептал мужчина, наклоняясь, целуя макушку любимого. — Сколько бы ты меня ни отталкивал, сколько бы ни бил, я не оставлю тебя... Ты мой самый любимый и дорогой человек на всем белом свете, и я лучше умру, чем брошу тебя, мой маленький Коленька, ты свет в моей безрадостной жизни, мотив проснуться и жить дальше, причина, по которой я в своем отделе вылеживаюсь по полной, отдавая всего себя работе ради только того, чтобы Россия, твоя Россия была благополучной и безопасной, чтобы тебе было жить в ней спокойно и уютно, зная, что восстания, а уж тем более бунтов никогда не будет, а если что-то и будет намечаться, я уничтожу зачатки еще в зародыше, чтобы это не беспокоило ни тебя, ни твой чуткий беспокойный сон, чтобы ты спал сладко-сладко, и твои светлые дремы не беспокоили мысли о возможном мятеже. — Прижав его поближе, Бенкендорф резко сменил мягкий, тихий, ласковый голос на немного грубоватый, зловещий тон, с которым железный генерал начинал допрос. — Я убью любого, кто встанет у тебя на пути, я никому больше не позволю даже криво взглянуть на вас, мой император, любого, кто даже посмеет в мыслях вас очернить, поплачется жизнью, я заставлю его страдать, подвергнув различным видам пыток, прежде чем я вырву ему сердце, но прежде я самолично вырву ему язык, которым он в слова очернил вас, или глаза, если они взглянули на вас без почтения, руки, если они грубо коснулись вас. — Граф явно завёлся, ведь он всё не умолкал, выплевывая ядовитые угрозы, попутно прижимая к себе самое дорогое и ценное, его маленького ранимого Коленьку, что шморгая носиком, тихо плакал, дрожа в руках единственного человека, который его так описал, Николай знал, что это не пустяк, слова, он прекрасно понимал, как же ужаснулись генералы вместе с военными маршелами, что застали в камере восставших декабристов множество изуродованных до неузнаваемости трупов, императорский палач, что должен был самолично пытать заключённых, стоял бледный, как полотно, явно готовый упасть в обморок, и посреди этого безумия стоял командир 1-й кирасирской дивизии в одной рубашке, у которой были закатанные рукава до локтей, взгляд карих глаз был холоден, как сама смерть, на полу около его ног лежали человеческие пальцы, ногти и даже зубы монстра, что смог добиться признания почти у всех зачинщиков восстания против помазанника божьего, исполнивший роль полоча для многих, императору настойчиво просили не смотреть на тех немногих, кто остался в живых, но отошедший уже от шока Николай должен был взглянуть в глаза этим людям, но как только монарх увидел, в каком состоянии прибывали заключённые по обвинению в бунте, поведавшего многое помазаннику божьему, стало крайне дурно, его стошнило от омерзительного запаха паленой плоти, крови, мочи, пота, железа и липкого страха, что присутствовал здесь, и от нелицеприятного вида изуродованных до неузнаваемости людей, Николай плохо помнил тот момент, ведь после того как содержимое его желудка было на полу вместе с волосами и кусками ногтей, у императора закружилась голова, последнее, что Николай запомнил, это крепкие руки, что подводили его дальше, Николаю рассказывали генералы, что Александр Христофорович взялся за допрос преступников и смог добиться признания и некоторой информацией, именно Александр и подхватил ослабевшего императора российского пристала на руки, унося из этого места на свежий воздух. Это было ужасно... Генералы, маршалы, гвардейцы, даже жандармы, что были даны новому шефу жандармов, боялись до ужаса этого человека, некоторые свидетели последствий методов допроса графа ещё долго кликали Александра Христофоровича монстром, которому неизвестна жалость, Романов, говоря честно, сам в стал побаиваться графа, после увиденного ему было самому не по себе, но после того случая Александр Христофорович больше ни разу не продемонстрировал свою жестокую датуру, всегда действуя крайне интеллигентно и всегда в интересах Российской империи, сейчас же, слыша эти угрозы, Николай невольно вспоминал обрывки увиденного тогда, живот тут же стянуло, рвотные позывы стали давать о себе знать, резко оттолкнул Бенкендорфа от себя подальше, Николаю нужно было больше воздуха, дыша глубоко и прерывисто, монарха всего затрясло от столь ярких воспоминаний изуродованных людей.