Любовь моя...

Александр Христофорович внезапно почувствовал, как земля уходит из-под ног. Это потрясение было куда большим, чем предыдущие. Слова Николая, его некогда нежного и доброго солнышка, которого граф всем сердцем любил и которого так безбожно обидел неосторожными действиями, ранили, как раскаленные угли, обжигая изнутри сердце и душу Александра Христофоровича, обнажая всю глубину его собственной боли, его страха… Ведь больше всего Александр боялся стать ненужным любимому человеку, боялся, что Николай рано или поздно найдет ему замену. Даже когда они были близки, Железный генерал не раз ловил себя на мысли, что его маленькое солнце слишком молодо, пылко и своевольно. Милость государя, как известно, была переменчива: сегодня есть, а завтра может и не быть. Пусть Николай не раз тогда и не говорил о его возрасте, Бенкендорф понимал, что рано или поздно Николай начнет смотреть на более молодых, красивых мужчин, нежели старый вояка… И этого граф больше всего боялся, ведь он понимал, что сделать с этим он ничего не сможет. Бенкендорф не мог требовать любви, не имел права устраивать сцены ревности, ведь кто он, а кто Николя… Ревность? Да, конечно же, она присутствовала. Бенкендорф до безумия ревновал этого зазнавшегося поэта к солнцу, что светит теперь уже не ему. Сколько раз за последние годы он заставал Николая Павловича гуляющего с Александром Сергеевичем. Они улыбались и явно выглядели счастливыми. Графу оставалось только сжимать кулаки до побеления костяшек, умирая от дикой ревности и зависти, ведь у этого ссыльного писаки было то, чего не было у Александра Христофоровича… Любви Николая. — Я… я действительно заботился о Вас, мой Государь, — прошептал Александр, с трудом сдерживая дрожь в голосе. — О Вашем имени, о Вашей репутации. Пушкин… он слишком вольный, слишком… его слова могут быть опасны. Я боялся, что он может навредить Вам… — Слова эти, произнесенные в отчаянии, были правдой, но правдой, искаженной страхом. Страх потери, страх увидеть любимого в объятиях другого, страх оказаться лишним, позабытым. Это было не притворство, а крик души, вырвавшийся из груди, полной смятения и боли. — Если боишься того, что может когда-нибудь произойти, но шанс невелик, зачем жить? — приподняв бровь, Николай смотрел на графа. — Вы несете ахинею, граф. Возможные заговоры, бунты… Если бы я переживал о маловероятных обстоятельствах, то давно бы стал заикаться или, не дай бог, поседел бы. Да, Пушкин не самый хороший человек, у него свои недостатки, но он человек. И, в отличие от некоторых, — император сделал акцент на последнем слове — он не прячется под маской и говорит всё как есть, но сохраняет субординацию. — Взяв чашку со стола, Николай откинулся на спинку кресла, попивая ароматный, чуть остывший чай, закидывая ногу на ногу, отворачивая голову. Александр Христофорович пытался найти слова, способные оправдать его действия, но каждое слово казалось ничтожным. Что он мог сказать любимому, который больше не желает даже смотреть в его сторону?… У императора был новый фаворит, которого он обожал и которому он покровительствовал. Иначе Александр Христофорович не мог объяснить, почему поэту было простительно прийти, устроить пьяные разборки и разбить нос шефу жандармов на глазах у жандармов. Николай Павлович, узнав ситуацию, не встал на сторону своего верного пса, а просто отругал Бенкендорфа, ещё и унизив его. Тот день граф долго еще помнил и больше не смел даже помыслить о том, чтобы пожаловаться на обнаглевшего поэта, который, ощутив свою безнаказанность, частенько приходил к счастью трезвый, но с таким лицом, как будто перед ним находился червь, а не шеф жандармов, да и граф… — Это не ерунда… Ваше Императорское Величество… Я… Желаю вам только блага, потому и призываю одуматься… — Знаю я, какое благо вы мне желаете, граф, — фыркнув, перебил его Николай, закрывая глаза. Романов тяжело вздохнул, откинув голову назад. — Вы просто ревнуете, не более, — не меняя тона. Сглотнув, Бенкендорф кивнул. — Да, я искренне ревную вас… — честно признался Александр, понимая, что хуже уже не будет… — Я люблю вас, мой Государь, — подняв глаза, полные непролитых слез любви, обожания и боли, граф нервно сглотнул, собираясь с мыслями. — Люблю искренне и нежно. Я всё еще безумно хочу быть с вами, хочу целовать вас рано утром, ласково будя, хочу видеть, как вы мило хмурите брови, когда она поднимается. Я хочу быть причиной вашего смеха, вашего счастья… Хочу быть для вас не просто старым псом, а любимым человеком… — Прикусив губу, Бенкендорф шумно выдохнул. — Я так боюсь вас потерять… Навсегда… Пушкин… Он вам не подходит, вам нужен надежный человек, на которого можно опереться… Тот, кто поймет ваши детские травмы… — Прикусив губу до крови, Бенкендорф резко встал со своего кресла, ставя чашку с чаем на столик. — Скажите… А он знает о ваших проблемах?.. — Сделав шаг к нему, в карих глазах блеснули слезы. — Знает о том, что вы боитесь, когда на вас кричат?.. Пушкин знает, что вы боитесь вида линеек, знает, что вы ненавидите резкие прикосновения, что вы не переносите запах табака, так как ваш старый брат, князь Константин Павлович, курил, и у вас от этого запаха кружилась голова и начинались рвотные позывы… Знает ли поэт о том, почему вы никогда ни с кем не говорите о прошлом императоре? Почему вы сняли его портреты и по какой причине вы плачете, смотря на портрет Павла Петровича? Николай, услышав последние слова, замер. Его взгляд, до этого полный холодной отстраненности, теперь отражал целую бурю эмоций: неверие, боль и внезапное, острое чувство уязвимости. Граф, видя это, продолжал, его голос дрожал от отчаяния и искренности: — Он не знает, Государь. Ничего из этого. Пушкин видит лишь блеск вашего положения, вашу власть. Он восхищается вами как поэтом, но не как человеком. А я… я знаю вас. Знаю ваши слабости, ваши страхи, которые вы так тщательно скрываете от мира. Я видел, как вы съеживались, когда на вас кричали. Я видел, как вы вздрагивали от резких прикосновений… Пушкин… он не способен понять вас. Он сам себе на уме. А я… я знаю вас. Я знаю, когда вам нужна тишина, когда вы устали, когда вам больно. — Он сделал шаг вперед, протягивая руку, но остановился, не смея коснуться того, к кому тянулась душа, своего любимого. Бенкендорф знал слишком хорошо, Николай буквально рос у него на глазах, потому он знал все страхи каждого таракана в голове юноши-князя, но, как и остальные, он предпочел не мешать воспитанию, из-за чего сейчас сожалел. Ведь Николай был сильно травмирован, как загнанный зверек в клетку. И сейчас, смотря на любимого, граф видел напуганного и уязвимого ребенка, которого Бенкендорф смог высвободить неосторожными речами.