Too late to be sorry

Хёнджин бродил по пустому дому, босые ноги шлёпали по линолеуму, на котором застыли пятна неизвестного происхождения. Холодильник гудел на кухне — единственный звук в этом молчаливом царстве запустения. Он открыл дверцу: пусто. "Опять..." Он закрыл холодильник и побрёл в свою комнату — если это можно было назвать комнатой. Матрас на полу, рваное одеяло, стопка потрёпанных учебников, подаренных школой. На подоконнике — единственное свидетельство того, что здесь живёт ребёнок: три карандаша разной длины и смятый листок с неоконченным рисунком.

***

Хёнджин прижался лбом к стеклу. За окном — мама с сыном. Настоящая мама. Та, что смеётся, а не орет; та, что гладит по голове, а не хватает за волосы. Мальчишка что-то щебетал, а она слушала, улыбаясь, потом подхватила его на руки и чмокнула в щёку. Где-то внутри Хёнджина что-то дрогнуло.

***

"Родители". Для других детей это слово пахло тёплыми объятиями, новыми тетрадками к первому сентября, сказками на ночь. Для Хёнджина оно пахло перегаром, страхом и болью. — Эй, сука, принеси из комнаты ещё бутылку! — рёв отчима разрывал тишину кухни. Хёнджин съёжился. — Ты заебал бегать! — Да не знаю я, где твоя мать! Съёбись уже! Он научился прятаться. В шкафу. Под кроватью. В чулане, где пахло мышами и старыми тряпками. Но лучше всего было у бабушки.

***

Бабушка. Единственный лучик в его жизни. Он бежал к ней, не чувствуя усталости, не замечая расстояния. Пять кварталов? Десять? Для шестилетних ног это не имело значения. — Ой, родной мой! — её руки, тёплые и шершавые от работы, обнимали его так крепко, будто боялись отпустить. — Опять не кормили? Она вела его на кухню, где пахло жареным луком и чем-то домашним, усаживала за стол и ставила перед ним тарелку с пирожками — с капустой, с картошкой, с мясом. — Кушай, солнышко. Пока он ел, она доставала свёрток: — Вот, купила тебе новые карандаши. И фломастеры. И бумагу хорошую. Хёнджин замирал, боясь дышать. — Только маме не говори, ладно? Он кивал, понимая: если скажет — отчим променяет и эти на бутылку.

***

Рисование стало его спасением. На листах, которые бабушка прятала у себя, он создавал другой мир: - Дом с трубой, из которой идёт дым (у них в квартире печка давно не работала). - Маму, которая улыбается (не ту, что вечно кричит). - Себя — с новым рюкзаком (не с потрёпанным пакетом, в который он складывал учебники). Однажды бабушка, глядя на его рисунки, заплакала. — Ты такой талантливый, внучек... Но в тот же вечер он вернулся "домой" — к пьяному рёву, к вони перегара, к вечному чувству голода.

***

Сейчас, глядя в окно на ту самую сцену с мамой и сыном, Хёнджин вдруг понял: Он никогда не будет таким. Никогда не услышит: "Я тобой горжусь". Никогда не почувствует, что его любят просто так. Он взял карандаш и начал рисовать на обороте старой тетрадки — яблоню, под ней мальчика с пухлыми щеками... и себя рядом. "Может быть, в другом мире..."

***

Тот день начался как обычно. Хёнджин проснулся от криков отчима, спрятал под майку последний кусок хлеба (который всё равно отберут, если найдут) и потихоньку улизнул из дома. Его босые ступни уже знали дорогу к бабушке наизусть — мимо ржавых гаражей, через пустырь с колючками, которые больно впивались в кожу, но он даже не обращал внимания. Сегодня что-то было не так. Дверь в бабушкин дом оказалась заперта. Хёнджин постучал. Потом сильнее. Потом начал колотить кулачками, пока костяшки не покраснели. — Бабуль? Тишина. Он прижался ухом к двери — ни шагов, ни привычного шороха газеты, которую она всегда читала за чаем. Только тиканье старых часов, которые она так любила. — Ой, да что ж ты тут делаешь, мальчик? — соседка из дома напротив, такая же пожилая женщина без детей и внуков, смотрела на него странно. — Бабушку ищу... Женщина вдруг побледнела. — Ты... ты не знаешь?

***

Он узнал всё от чужих людей. "Стало плохо прямо на улице" "Упала с пакетами" "Скорая забрала, но..." Они говорили, переглядываясь, жалеюще щурясь на его худенькую фигурку в рваных шортах. — Родителям-то звонили? — Да кто ж их найдёт, они ж всегда... — соседка махнула рукой, но Хёнджин и так понял. Он сидел на бабушкиной скамейке (та самая, где она чистила ему яблоки и рассказывала сказки) и смотрел, как муравьи тащат крошку хлеба. Куда-то. У них есть дом. У них есть цель. А у него больше не было никого.

***

Дом встретил его пьяным хохотом. — О, бродяга вернулся! — отчим развалился на диване, пустая бутылка качалась у него между ног. — Где шастал, мразь? Хёнджин молчал. — Я тебя спрашиваю! Удар. Ещё один. Знакомый вкус крови на губах. — Бабушка... — он выдохнул, не понимая, зачем говорит. — Она в больнице... Отчим фыркнул: — Старая карга наконец подохла? Ха! Меньше проблем. В этот момент в Хёнджине что-то сломалось. Он бросился на отчима с кулаками, с рёвом, с годами копившейся ненавистью. Конечно, шестилетний мальчишка против взрослого мужика — это не битва. Это избиение. Но когда его швырнули в угол, он вдруг понял: Больше некому его искать. Некому ждать. Некому оставить на подоконнике карандаши и сказать "рисуй, солнышко".

***

Ночью он сбежал. Не к бабушке — её больше не было. Не к родителям — их никогда и не существовало. Просто вперёд, в темноту, туда, где не бьют и не кричат. С собой он взял только одно — смятый листок с последним рисунком. Дом. Дерево. И двое людей, держащихся за руки.

***

Через много лет, когда Хёнджин будет прятать шприц в рукаве, он иногда будет вспоминать тот день. И думать: "Может, она бы меня сейчас пожалела?" "А может, плюнула бы в лицо?" Но ответа не будет. Только боль под ребрами, острее любой ломки.

***

Дождь стучал по крыше заброшенного гаража, где 14-летний Хёнджин устроил себе лежбище. В руках он сжимал тот самый рисунок — последний подарок бабушкиного мира. Бумага пожелтела от времени и сырости, но линии всё ещё читались: дом, дерево, двое людей. "Ту самую" Так он называл эту картинку в мыслях. Ту самую, ради которой стоило терпеть голодные дни и воровские ночи. Ту самую, что напоминала: когда-то его кто-то любил. Внезапно дверь гаража скрипнула. — Эй, пацан! — в проёме стоял долговязый парень с сигаретой в зубах. Чан. — Ты тут что, сдохнуть собрался? Хёнджин быстро сунул рисунок за пазуху. — Отъебись. — Ого, какой боевой! — Чан фыркнул, бросая ему пакет с булкой. — Жри. А потом пошли — работа есть.