Limitless

«Единственный способ справиться с несвободным миром

— это стать настолько абсолютно свободным,

что само твоё существование станет актом бунта».

— Альбер Камю

⊹──⊱✠⊰──⊹

      Череду событий, которая последовала за позорным выступлением на глазах всего высшего света, нельзя было назвать иначе как унизительной и тревожной. Его Высочество нелестно отозвался о турнире и поспешил уехать вместе со всей своей свитой и Сонхва. Директор Академии был вынужден публично принести извинения за такое невежество со стороны их студентов и обещался принять серьёзные меры. Услышав об этом, сердце Сана ушло в пятки, и его окатил холодный пот. Если его вышвырнут отсюда, ему лучше не возвращаться домой, а значит, придётся скитаться по королевству, как настоящий нищий. Эта мысль вгоняла молодого маркиза в ужас.       Вскоре было собрание. Сан и Уён стояли под тяжёлыми взглядами академического совета во главе с директором, и оба выглядели подавленными. Даже взбалмошный наглец показался Сану перенапряжённым; у его скул, под смуглой кожей, перекатывались желваки, и жилистые ладони сжимались в крепкие кулаки. Это было утомительное мероприятие, где им пришлось выслушать свирепую речь директора о правилах, кодексе, чести, о том, каким должен быть порядочный мужчина. К самому большому сожалению Сана, досталось ещё и Ван дер Люву, но Маэстро стоически вынес все замечания. К концу заседания Конрад, устало поглаживая пуговки своего жилета, заявил, что такое нарушение должно влечь за собой исключение и клеймо позора на всю оставшуюся жизнь, однако Ван дер Люв, хоть и притихший после порки, громко возразил. Сан уже плохо помнил содержание того ярого спора, потому что после слов об исключении пол ушёл у него из-под ног и всё окружение казалось фантасмагорией, страшным сном, наваждением. Он не видел ни совет, ни Уёна, ни своих собственных ладоней до тех пор, пока грудной голос Магистра фехтования не прозвучал на весь кабинет.       — Люди иногда ошибаются, Джозеф. Что же, получается, каждого за ошибку гнать кнутом? А вы, скажите мне на милость, ни разу в жизни не оступались? Ваша юность прошла в монашеской келье или при этой же Академии?       — Это совсем не одно и то же, — возразил историк. — Это поведение недостойно. Эти молодые люди опозорили ваше искусство и нашу Академию перед всем высшим светом. Мы должны закрыть на это глаза?       — Ни в коем случае! — твёрдо ответил Ван дер Люв. — Более того, я сам призвал их к ответственности. Но исключить? Вне всякого сомнения, это было недопустимо, но разве мы разбрасываемся хорошими студентами?       — Их репутация…       — Думай больше о совести, чем о репутации, — огрызнулся Маэстро. — Директор, я требую наказания для провинившихся. Нужно время, чтобы они подумали о своих поступках и поведении, а мы привели в чувства возмущённый высший свет. Я глубоко убеждён, что мы не можем вышвырнуть за порог этой великой Академии двух настолько перспективных людей. Если я не прав, то бросьте в меня камень.       — Полно, Маэстро, — директор устало потёр лицо сухими морщинистыми ладонями. — Джентльмены, я человек старый, но со светлой головой, и было бы недостойно с моей стороны отказывать Магистру Ван дер Люву, коль он так защищает своих учеников. Помнится мне, что в северном крыле покрывается пылью оружейный склад. Ему бы не помешала тщательная ревизия. Физический труд и изоляция часто помогают прочистить мысли. Я предлагаю следующее: отстранить от занятий маркиза Чхве Сана и Чон Уёна, отправить на исправительные работы в северное крыло и в течение времени, требующегося на приведение склада в порядок, разработать решение, чтобы повлиять на их дальнейшую судьбу. Будут ли возражения?       Совет угрюмо промолчал.       — Что ж, — директор тяжело встал со стула и вздыхая окинул спокойным взглядом Сана и Уёна. — Ответственным за исполнение наказания назначаю Маэстро Ван дер Люва. За сим объявляю собрание завершённым.       На следующий день Сан стоял посреди пыльного склада, которому, казалось, не было конца. Тёмные стены уходили высоко-высоко, и грязные узкие окна впускали недостаточно света, чтобы осветить потолок. Здесь было полно грузных стеллажей, оружейных стоек, боевых манекенов, старых сундуков и прочего, хранившего в себе древние, как сама Академия, щиты, оружие и доспехи прошлых столетий. Пахло затхлостью. В лучах солнца, заглядывающего сюда украдкой, танцевали облака пыли. Сан смотрел на это всё и чувствовал себя лишним. Его опрятный чёрный мундир казался чем-то инородным в пыли времён, словно в это место и не стоило заходить. Но совет посчитал, что складу нужна ревизия. Пусть будет так.       На старом сундуке с изысканной, но густо покрытой пылью резьбой, сидел Уён. Его мундир был расстёгнут, и белая рубашка под ним резала глаз в полумраке заваленного склада. Его поза вновь была чересчур, но Сан не видел того озорства в его взгляде и игривых полуулыбок. Он был непривычно серьёзен, и это отчасти даже пугало, но, в сущности, Чхве был бы рад оказаться здесь в полном одиночестве, чем один на один с ним.       — Вот наше новое королевство, — бросил Уён, спрыгивая с сундука. — Добро пожаловать в чистилище, совершенство. Или, может быть, в ад. Тебе как больше нравится?       Он пнул ржавую цепь у сундука, и неприятный скрежет разнёсся эхом к высоким потолкам. У Сана по коже побежали мурашки, и он нервно дёрнул плечом, неотрывно смотря на причину, по которой они сюда попали. Сан, конечно, признавал, что последний удар был за ним, что свой срыв он всё равно не мог никак оправдать, но…       — Не надо было провоцировать, — огрызнулся он и отвёл взгляд от Уёна. Сан подошёл к стойке с потускневшими клинками, и его пальцы машинально потянулись к пыльным лезвиям, всё ещё хранящим в себе отголоски прошлых битв. Ему захотелось проверить баланс сабли, что висела ближе всего, но он остановил руку на половине пути. Стоило контролировать себя даже здесь, чтобы не создать новых проблем.       — Провоцировать? — фыркнул Уён, резко развернувшись на пятках, и двинулся к Сану. — Ты сам сорвался. Сам показал всем, что под твоим идеальным лоском, под этим слоем мрамора кипит… что-то. — Уён остановился в шаге от него, и его тёмный взгляд вынудил внутренности маркиза тревожно шевельнуться. — Интересно, что именно?..       Сан почувствовал знакомый прилив гнева, но слабее, чем бывало. Он устал и измучен событиями, которые мог бы контролировать, но поддался дикости этого засранца, и вот где они теперь. Обречены торчать в пыльной оружейной в компании друг друга. Ван дер Люв вряд ли представлял, на какую муку обрёк Сана этим наказанием. Конечно, возмущаться вслух маркиз бы не стал, всяко лучше, чем оказаться на крыльце со скромным багажом своих вещей, но это же просто невыносимо! Сану не довелось спросить у Маэстро, почему он посчитал лучшим вариантом столкнуть в бою их с Уёном, но проведя несколько ночей в холодном поту и тревожном ожидании своей «казни», Сан уже не хотел знать причин.       — Наша задача — инвентаризация. Начнём оттуда, — голос Сана прозвучал неестественно ровно, и он двинулся к оружейной стойке, закатывая рукава.             Работа была монотонной, грязной и изнурительной. Им приходилось таскать доспехи, щиты и оружие, которые от хода веков стали только тяжелее. Пересчитывая про себя арсенал, они записывали количество алебард, пик, мечей, кольчуг и прочего в увесистую книгу в потрёпанном переплёте и продолжали работать в гробовом молчании. От высоких мрачных стен отражались лишь звуки металла, древесного скрежета старых сундуков и уставшего дыхания двух человек, которые сосредоточенно занимались делом, уверенно делая вид, словно не наблюдали друг за другом исподтишка.       Сан с интересом рассматривал зазубрины на лезвиях тяжёлых мечей, перекидывал из руки в руку лёгкие сабли и рапиры. Он создал себе алгоритм работы, чтобы проще было отсортировать хлам от того, что ещё можно было привести в порядок и отправить в королевский дворец, если возникнет такая необходимость. В этой монотонности он находил некоторое успокоение, пусть загнанная в угол тревога до сих пор щекотала ему нутро, заниматься чем-то руками было ему на пользу. В голову особо не лезли назойливые мысли об отце, который так и не повидался с ним после турнирного позора. Сан не получил никакой весточки от своей семьи. Просматривая гнутые линии алебард, он размышлял о том, как рыцари древности стояли на страже крепости и это оружие служило им верой и правдой многие годы. Укладывая рапиру на кончики пальцев, он проверял вес и баланс, но всегда с осторожностью перепуганного кота, опасаясь, что его увлечённость оружием будет обругана. В этом пыльном пристанище было много всего интересного, но время от времени приятную тишину нарушало тихое пение Уёна, и Сан украдкой переводил на него взгляд. Он скинул свой мундир и работал в рубашке, закатав рукава до локтей. Тихий напев звучал спокойно, так же монотонно, как и дело, которым они занимались, потеряв счёт времени. Это не было одной из тех дерзких мелодий, которые он насвистывал, выводя из себя. Сан даже начал думать, что Уён просто забыл о его присутствии и вёл себя куда спокойнее, чем обычно. Не то чтобы Сан очень хотел наблюдать за ним, глаз цеплялся как будто бы сам. Смотря на то, как Уён ловко переставил тяжёлые щиты и под тонкой тканью рубашки перекатились мышцы, маркиз отметил для себя, что этот щеголь не просто дерзкий засранец, но и силён физически. То есть он, наверное, думал об этом ещё во время их поединка, когда еле справлялся с контратаками и напором. Уён был стройным, жилистым, в пору экзаменов, помнилось, он вовсе походил на скелет, но за всей его угловатой внешностью крылась сила. Сан отворачивался, когда Уён бросал на него бесстрастный взгляд.       Сан смахнул капельку пота, стекающую по виску, кропотливо оттирая вековую грязь с тонкого эфеса изящной сабли. Такая бы понравилась Сонхва. На этой мысли Сан прикусил нижнюю губу и тяжело вздохнул. Что о нём теперь думал Сонхва?..       — Эй, совершенство! — Уён не выдержал молчания. Он швырнул тряпку в ведро с грязной водой. — О чём ты там думаешь? У меня такое чувство, будто я твои шестерёнки отсюда слышу. Все мысли только про порядок? У тебя там план прописан? О-о-о, представляю, пункт «А», подпункт «14»: натирать клинки только по часовой стрелке.       У Сана дёрнулся глаз, но он продолжил своё дело. Неудивительно, что в Уёне нет ни капли раскаяния за то, что произошло.       — Порядок и правила существуют не просто так, Чон Уён. Даже здесь.       — Да брось! — Уён рассмеялся, но не язвительно, как обычно, а даже устало. — Здесь бардак. Вековой и неисправимый. Мы с тобой тут просто пыль. Благородная, типа тебя, и простецкая, типа меня. — Невыносимый лис подошёл ближе и указал на приставленный к стене щит. — Смотри, на нём вмятина. Значит, кто-то получил по башке! Всё это оружие должно кому-то служить, а не лежать здесь грудой пыльной рухляди. Какими бы идеальными ни были эти алебарды, они бестолковые. Смекаешь?       — Займись делом.       — Что, сказать нечего? — Уён скрестил на груди руки и горделиво вздёрнул подбородок. — Я тебе говорил, маркизик. Падать больно. Но это хотя бы реально, чем твои идеальные уколы в воздух.       Сан резко обернулся, и их взгляды встретились. Уён был мрачным. В его позе и взгляде была присущая ему дерзость, которую невыносимо было терпеть, но был ещё и вызов, такой нетерпеливый и кричащий, что Сан невольно отшатнулся назад, не выдерживая. Уёну понадобилось так мало, чтобы заполнить этот склад своей несносной энергией и загнать Сана в угол, как если бы он действительно был всего-то перепуганным котом.       — Мой удар на турнире был очень реален, — тихо сказал Сан, не отводя глаз от Уёна. — И последствия тоже.       Уён на мгновение замер. На его лице мелькнуло что-то Сану совершенно незнакомое, и это немного пугало. Почему они вообще продолжали разговаривать? Почему Сан глубоко внутри всё равно хотел знать, из-за чего всё сложилось именно так?       — О да-а, — прошептал Уён, вздыхая. — Последствия. — Он посмотрел на свои перепачканные пылью руки, а после снова на Сана. — А ты жалеешь? Я видел твоё лицо в тот момент. Неужели тогда, дав волю эмоциям, ты не чувствовал себя… свободным?       Сан нахмурился и, буркнув сухое: «Работаем дальше!», больше не нашёл что сказать. А что он мог ответить? Эти слова о свободе сковывали Сану грудь ржавой цепью, что валялась здесь на полу между сундуков. Уён не сказал больше ни слова, и это было хорошо, потому что вряд ли Сан справился бы с ещё одной чередой нападок на себя. Он никогда не мог подобрать нужных слов, чтобы заткнуть наглеца, ведь тот всегда бил в цель. Неизвестно, он правда знал, о чём говорил, или болтал наобум, но даже если так, выходило у него филигранно. Для человека, история которого представлялась смутно и не имела устойчивых канонов, он был умён, красноречив и фехтовал как никто другой в стенах Академии. Возможно, в будущем Уён мог стать каким-нибудь дипломатом или даже занять некую должность, но вряд ли его по-настоящему хоть что-то из этого интересовало. Если Сана Уён читал как открытую книгу, то этот несносный щеголь был нечитаемым в принципе. Зачем ему это? Чего он хотел добиться? Просто испытать терпение Сана? Что ж, у него получилось. Он довёл всё до феерического масштаба. С чего бы, по правде говоря, его мучила совесть? У него ведь всегда развязаны руки, он не был заложником высоконравственной обеспокоенной публики, озабоченной финансовым положением баронов и маркизов. Он был просто Чон Уёном. Умным и непокорным человеком, способным вывернуть наизнанку человеческую душу. Человеком, который никогда не боялся слушать голос из бездны и, более того, прыгать в неё без сомнения.       Между ними висело густое молчание, такое плотное и почти осязаемое, что вперемешку с пылью забивало дыхание. Сан не мог позволить себе того, о чём говорил Уён. Этот глоток так называемой свободы был жадным и вырванным откуда-то из другой жизни, не той, что он имел. Это был страшный проступок, и было лишь вопросом времени, что в конечном итоге примет совет, и как с ними поступят. Отмыть такое пятно на своей репутации, скорее всего, Сану не удастся даже после множества блестящих побед. Поэтому, как бы ни взывала бездна, как бы страшно ни было горностаю в клети со львами, цена такой свободы слишком высока.       Но, к своему собственному стыду и самобичеванию, Сан понимал, каким был тот бунт. Он поступил неправильно, он всё разрушил, он сорвался, утратил пресловутый контроль и это было… освобождающее чувство.