Гипервентиляция 404∞

Джеймс Уилсон стоял перед клиникой, поправляя помятый галстук. Рубашка, в которой его выписали, висела на нём мешком, будто за эти месяцы он похудел на два размера. Меня выписали из клиники в тот день, когда моя сестра Вайнона выходила замуж. Я уже привык к этому месту: завтрак в восемь, занятия до двух, процедуры в четыре, в десять постель.. Никаких решений. Никаких «поздравляю, ты здоров, теперь живи как все». К нему подошёл доктор Комбс — седой, в поношенном пиджаке и проницательными ореховыми глазами, видевшими слишком много сломанных людей. – Джимми, — он сжал плечо Уилсона. – Если станет тяжело, – приезжай. Без звонков, без вопросов.. Они обнялись. Комбс пахнул антисептиком и старыми книгами. Жизнь там была проста. Поэтому мне и не хотелось уезжать. – Спасибо, доктор. – Доброго пути! Джеймс остался один на скамейке у входа. Полчаса. Ровно столько нужно, чтобы понять: мир снаружи слишком громкий. Машина подъехала резко. – Джеймс! — из окна высунулась мать. Её улыбка рассыпалась, как только она разглядела сына. Он поднял чемодан (один чемодан и сумка почтальонка — вся его жизнь за решёткой больничных стен) и закинул его на заднее сиденье Shevrolet Caprice. --- Все гости замерли. Тридцать человек. Возможно, больше. Они стояли во дворе, облепив столы с едой, обнимаясь под гитарные аккорды, закидывая головы со смехом. Шумный, пестрый улей, пока я не появился в воротах. Сумка болталась у меня на плече, набитая кое-как, будто в спешке. Рубашка — та самая, больничная, — висела мешком, будто за последние месяцы я выцвел и сам. И вот — тишина. Головы повернулись ко мне, как подсолнухи к внезапному солнцу. – Джимми... — кто-то выдохнул. На лицах — спектр эмоций: Тётя Марта прикрыла рот ладонью — "О боже, он так похудел". Дядя Рик нахмурился — "Опять эти его дурацкие депрессии". Сестра Кейт застыла с бокалом в руке — между радостью и ужасом. Кто-то из коллег отца вообще не оторвался от бутерброда. Я сделал шаг вперёд. Где-то за спиной упал нож, звякнув о тарелку. Чей-то ребёнок спросил громко: "Мама, это тот сумасшедший дядя?" Я улыбнулся. Наверное. Губы дрогнули, но глаза остались стеклянными — пустыми, как бутылки из-под тех самых таблеток, что мне выписали при выписке. Гитарист неуверенно брякнул струну. – Э... — кашлянул отец. – Ну, все, продолжаем! И улей снова ожил. --- Двор украшен белыми розами. Жених — ухоженный мужчина в смокинге — кладёт кусочек торта в рот невесте. – Поцелуй её! — кричит кто-то из гостей. Они целуются под аплодисменты. Джеймс хлопает, стоя где-то в далеке от гостей. Его ладони будто чужие — механические, безэмоциональные. Со спины подходит подруга Джеймса, — Пайпер. – Здравствуй, Пайпер. – Ах да. Та самая Пайпер, которую Ты почти забыл. — Промолвила девушка в тёмно-синем платье, с коротко стриженными каштановыми волосами. Её голос — как шёлк. – Вовсе нет. Нет.. – Рад, что вернулся? — она прикусила губу, будто боялась его ответа. Джеймс кивнул. – Правда рад? – Не знаю. Пайпер вздохнула, провожая взглядом танцующих. – Да. Я понимаю. Они кружились под медленную мелодию. Пайпер положила руку ему на плечо — лёгкая, как перо. Роберт Уилсон — отец Джеймса — подошёл, шатаясь. От него пахло скотчем и дешёвым одеколоном. – Ты выглядишь чудесно, Джимми. – Спасибо.. Я думал, что ты завязал с алкоголем?.. – Мой мальчик, — он схватил Джеймса за плечи, пальцы впились в кость. – Ты знаешь, как мы скучали? – Да, я тоже по вам скучал, — Джеймс прижался к отцу, голос сорвался в шёпот. Роберт отстранился, лицо внезапно побелело. – Я... плохо себя чувствую, — он посмотрел на Пайпер, глаза мутные. – Давайте присядем, мистер Уилсон, — она подхватила его под руку, бросив Джеймсу взгляд: «Ты видишь? Ты не единственный, кто сломан». Парень ворвался в дом, захлопнув дверь. Воздух в комнате был спёртый, пропитанный запахом пыли и старого дерева. Он швырнул пиджак на стул, сжал кулаки до побеления костяшек, потом резко опустился на кровать. Пружины взвизгнули под его весом. Взгляд уперся в окно. Резким движением он приподнял матрас, вытащив шкатулку, завёрнутую в выцветший шёлковый платок зелёного цвета. Пальцы дрожали, когда он развязывал узел. На столе аккуратно разложились инструменты: Тонкий нож (для резьбы по дереву). Наждачная бумага с остатками краски. Маленькая деревянная балерина — та самая, что когда то кружилась в музыкальной шкатулке его сестры. Джеймс прижал фигурку к дощечке и начал точить её ногу. Движения были резкие, нервные. Слишком затупленная. Слишком некрасивая. Надо исправить... С улицы донёсся смех. – Счастливого медового месяца! – Покааа! Джеймс вздрогнул. Глаза метнулись к окну. Там, в море розовых шаров, сидела его сестра Вайнона. Она махала рукой, улыбалась слишком широко. Машина уже трогалась, увозя её в новую жизнь. Капля упала на балерину. Потом вторая. Он резко отшвырнул нож, сгрёб инструменты в шкатулку и засунул её в тумбочку. Ключ звякнул — заперто. Брюнет рухнул на колени, лбом упёршись в край кровати. Веки сомкнулись. – Господи... --- Вечером Джеймс стоял на кухне, закутавшись в тонкий халат, который прилипал к влажной коже. Капли воды скатывались с его шеи, исчезая в складках ткани. Чайник на плите начал тихо поскрипывать, предвещая скорый свисток. Внезапно из гостиной донеслись крики. Голоса, знакомые до боли, врезались в тишину: – Мне это всё надоело! — ревел Роберт. – Ты разговариваешь со мной как с мальчишкой! – Потому что ты ведёшь себя как ребёнок! — парировала Эвелин. Джеймс замер, пальцы непроизвольно сжали край стола. Чайник завыл, но он уже не слышал его. Медленно, как во сне, он двинулся к двери, прижавшись к косяку. – Тебя уволили! — кричала Эвелин. – А я рад! — Роберт бил кулаком по стене. – Я. Этому. Рад. Господи, как же я ненавидел эту работу! Слёзы выступили на глазах Джеймса, но он даже не заметил, как они скатились по щекам. В гостиной раздался грохот. – Ты пьян, Роберт! – Я НЕ ПЬЯН! Джеймс увидел, как отец толкает мать. Её тело ударилось о стол, хрустальная ваза разлетелась на осколки. В воздухе повисли брызги воды и лепестки. Не думая, брюнет вернулся на кухню, схватил чайник и пошёл к себе. В своей комнате он щёлкнул выключателем. Светильник бросил на потолок геометрические тени – круги, квадраты, треугольники — бессмысленный узор, который он наблюдал в детстве, когда за стеной гремели такие же ссоры. Дрожащими пальцами Джеймс медленно прижал полы халата, обнажив бедро. Кожа там была уже испещрена бледными шрамами — старыми письменами его боли. Он прижал раскалённый чайник к плоти. Сначала вырвался стон. За ним другой. Третий. Мышцы свело судорогой, но на его лице расцвела улыбка — странная, почти блаженная. В этот момент боль в ноге перекрыла ту, что разрывала грудь. --- Кончики пальцев Джеймса мягко касались клавиш пишущей машинки, ощущая подушечками легкую шероховатость металла. В просторном классе царила приятная прохлада — кто-то приоткрыл окно, и весенний ветерок шевелил листы бумаг на столах. Запах свежей типографской краски смешивался с тонким ароматом древесины от старых парт. Инструктор — добродушный мужчина с аккуратно подстриженными седыми усами — неторопливо двигался между рядами, его мягкие кожаные туфли почти не шумели по деревянному полу. Солнечные лучи, проникая сквозь жалюзи, рисовали на стенах теплые золотистые полосы. – Избегайте соблазна смотреть на пальцы, — его спокойный уставший голос звучал как добрый совет, а не как указание. – Пусть ваши руки запомнят расположение клавиш сами. Нажимайте легко, будто играете на пианино. Джеймс расслабил плечи, позволив пальцам плавно скользить по клавишам. Ритмичный стук машинки напоминал тихий, убаюкивающий дождь. В этом монотонном звуке было что-то умиротворяющее, почти медитативное. Как приятно, — подумал он, когда все получается именно так, как нужно. Все мои цветы от отчаяния погибли. Поэтому, за исключением нескольких горшков, которые мы купили в цветочном магазине нынешней весной, впервые за многие годы у нас в доме цветов нет. --- Машина мягко покачивалась на неровностях дороги. Джеймс лежал на задних сиденьях, наблюдая, как вечернее солнце окрашивает крыши домов в кроваво-красный цвет. – Я так тобой горжусь, милый, — голос матери прозвучал из переднего кресла. – Ты нашел своё место. Джеймс не ответил. Его взгляд скользнул по собственным запястьям, где под рубашкой прятались тонкие белые линии. Когда это произошло, мы были на кухне, и я стоял к ней спиной. Наверху мой отец готовился ехать на работу в универмаг «Хейвис». Времени у меня было мало, а мать как раз отвернулась. Я подскользнулся и порезался слишком глубоко. До сих пор не поминаю, как я мог ошибиться? Делал это с седьмого класса. После этого, мать снова спрятала все острые предметы в тумбочку под замки как когда-то. – На всякий случай... --- Джеймс вышел из дома, крепко сжимая в руках потертую деревянную шкатулку. Шаги его по гравийной дорожке звучали глухо, когда он подошел к мусорному баку. Поднял крышку — внутри пахло гниющими овощами и старыми газетами. На мгновение он замер, затем резким движением занес шкатулку над зияющим отверстием... и остановился. Пальцы сами разжались. Он вытащил руку обратно, прижимая шкатулку к груди. Именно тогда его взгляд упал на смятый листок, прилипший к внутренней стенке бака. Газета. Он наклонился ближе, различая в сумеречном свете крупные жирные буквы: "ТРЕБУЮТСЯ ПОМОЩНИКИ!". Не раздумывая, Джеймс вытащил газету, отряхнул от крошек и неизвестных пятен. В одной руке — шкатулка, в другой — неожиданная находка. Он быстро вернулся в дом, притворив за собой дверь. В комнате при свете настольной лампы он разложил газету на кровати. Вакансии пестрели перед глазами: грузчики, продавцы, офисные работники... Его пальцы потянулись к зеленой ручке, лежащей на тумбочке. Первой он обвел "уборщик" — зеленая линия легла неровно, дрогнув на букве "щ". Потом взгляд скользнул ниже: "начальник отдела". На этот раз ручка в его пальцах дрожала меньше. Он взял круглое зеркальце с тумбочки, очистил его край рубашкой. Прокашлялся, поправил воротник и нахмурил брови, отрабатывая серьёзное выражение лица. – У меня ещё никогда не было работы, — начал он, намеренно замедляя речь. – Но уверяю вас, — он сделал небольшую паузу, приподняв подбородок, – я искренне рад этому шансу. В зеркале его глаза казались чуть более уверенными, чем он чувствовал на самом деле. Он перевел взгляд на воображаемого собеседника где-то за зеркалом, слегка наклонив голову. – Оу, что ж... — губы сами сложились в полуизвиняющуюся улыбку. Правой рукой он машинально поправил несуществующую складку на рубашке, – к сожалению, рекомендаций у меня пока нет. Но, я хорошо знаю, что наша городская налоговая служба, — это прекрасное место, чтобы начать трудовую карьеру. Он отложил зеркало на тумбочку, и оно с легким звоном ударилось о деревянную поверхность. Газета лежала перед ним, испещренная цветными пометками. Его взгляд скользнул по объявлениям, задерживаясь на каждом обведенном варианте, пока не заметил самое лучшее предложение из всех. – Секретарь... — прошептал он, и пальцы сами потянулись к фиолетовой ручке. Рука скользнула по бумаге, оставляя за собой ровную синюю линию. Джеймс задержал дыхание, завершая обводку, затем медленно выдохнул, разглядывая результат. Его большой палец непроизвольно провел по свежей отметке, проверяя, не размазались ли чернила.