Гипервентиляция 404∞

Телефон на столе резко зазвонил. Джеймс медленно наклонился, взял трубку в зубы, не отрывая ладоней от столешницы. За окном, в темноте, силуэт Хауса — телефон прижат к груди, глаза не отрываются от происходящего. Звонок оборвался прежде, чем Джеймс успел поднять трубку. Он отстранился, облизнув губы. – Джеймс, я тоже очень сильно тебя люблю... — прошептал хаус за окном. Дверь в кабинет распахивается. Пайпер врывается в комнату, волосы растрепаны, на щеках следы туши. – Оу, это ты... — голос Джеймса вязкий, сонный. – Джеймс, что ты делаешь? — ее пальцы впиваются в косяк. – Джимми, я не понимаю... – Прости. Мне придется попросить тебя уйти. – Но я твоя невеста! — ее голос трещит. За окном тень Хауса замирает. – Ты пробралась на чужую территорию. Совершила незаконное вторжение. Пайпер замерла, её пальцы непроизвольно сжали край стола. – Что ты несешь, Джеймс? — голос её дрогнул. – То, что ты делаешь... это связано с сексом, да? Джеймс медленно повернул голову. Его глаза были пустыми. – По-твоему, это похоже на секс? – Я не знаю, Джеймс! — Она резко схватила его руку, прижимая ладонь к столу сильнее. – Почему ты не шевелишь руками? – Потому что не хочу. Резким движением Пайпер откатила кресло — его руки сорвались со стола. – Что ты делаешь!? Она бросилась к нему, цепляясь за плечи, пытаясь удержать. Они рухнули на пол. Джеймс впился зубами в её руку. Вопль. Пайпер корчилась на полу, а он уже рванул обратно к столу, с силой шлёпнув ладонями по дереву. – Прости... — его голос был чужим. За окном раздалось довольное фырканье. Хаус закурил сигарету, наблюдая. Пайпер поднялась, тяжело дыша. Её тень накрыла Джеймса. – Уходи, — он не поднял глаз. – Я не хочу тебя видеть. Удар. Ладонь оставила алый след на его щеке. – Педик! — Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задрожали стёкла в шкафах. Хаус раздавил окурок каблуком. Его губы дрогнули в подобии улыбки. Телефонный звонок прорезал тишину. Джеймс медленно наклонился, губы сомкнулись на пластиковой трубке. На этот раз он её уже застал. – Умница... — голос Хауса в трубке прозвучал одновременно насмешливо и нежно. Затем, — короткие гудки. Пластик глухо стукнул о корпус. --- На следующий день, дверь приоткрылась. – Горошек, — пробормотала Эвелин, ставя контейнер на край стола. Сотрудница Хауса сидела напротив, скрестив ноги. – Никакие законы не контролируют отношения между мужчинами. Из коридора донесся мужской голос: – Есть более традиционные способы проявлять чувства. Тени под глазами Джеймса стали фиолетовыми. Его пальцы побелели от напряжения, прижимаясь к столу. Незнакомец в темном костюме наклонился к его уху: — Ты знаешь, Джеймс, в Католицизме эта традиция имеет многолетние корни. Монахи когда-то носили на висках, терновые венцы... — Его дыхание пахло мятными леденцами. – А монахини зашивали шипы в свои одежды. И ты приобщился к этой великой традиции. – А кто сказал, что любовь должна быть мягкой и нежкой? — произнесла женщина сидя на диване. --- Хаус безучастно ковырял вилкой в еде, затем резким движением сгреб всю тарелку в мусорное ведро у стола. Фарфор громко стукнулся о металл. Он застыл, глядя на выброшенную пищу, не обращая внимания на жирные пятна, оставшиеся на столешнице. --- В кабинете родственники Джеймса сидели тесным кругом. Воздух был густым от молчания. Когда вошла Эвелин, её голос прозвучал неестественно громко: – Не берите чужие напитки! Только то, что заказали сами! --- В спальне Хаус дёрнул одеяло так резко, что оно шлёпнулось на пол. Всю ночь он провёл, не смыкая глаз, спиной к холодному паркету, пока за окном медленно светало. --- Фотоаппараты ослепляли Джеймса. Репортёрша в ярко-синем пиджаке напряжённо улыбалась в объектив: – Уже третий день, как мистер Уилсон объявил голодовку. Многие задаются вопросом: не пытается ли он сознательно свести счёты с жизнью? Вспышки фотокамер вспыхивали, как молнии. Кто-то крикнул: – Джеймс! Поднимите голову! – Посмотрите сюда! Но Джеймс оставался неподвижным, его взгляд устремлённый куда-то внутрь себя. --- Пальцы адвоката сжимали свежий номер газеты. Его взгляд скользил по строчкам интервью: Так или иначе я всегда страдал. Хотя точно не знаю, за что. А зато теперь я уверен, что страдания мне не страшны. Моя жизнь как никогда полна чувств. И я нашел человека, с которым могу поделиться этими чувствами, с которым я играю, которого я люблю. По-своему. Иначе нельзя. Надеюсь, он понимает, что я тоже вижу его страдания, и что я хочу его любить. Хаус швырнул газету на стол. --- Pontiac Firebird резко остановился у здания. Толпа расступилась, когда Хаус вышел из машины. Его взгляд скользнул по лицам — любопытство, осуждение, недоумение. Он не стал ничего говорить, просто прошёл внутрь. В полумраке офиса Хаус наклонился над обессиленным телом. Он поднёс к губам Джеймса стакан с тёплым какао, вставив трубочку. Джеймс сделал глоток, потом ещё один. Его веки дрогнули, открывая мутные глаза. Хаус без слов подхватил его на руки, прижимая к груди. Его щека коснулась влажных от пота волос Джеймса. --- Лестница скрипела под их весом. Джеймс обвил руками шею Хауса, его пальцы вцепились в ткань пиджака. В ванной комнате Грегори аккуратно уложил его на подстилку с искусственной травой — странный каприз, оставшийся от прошлых владельцев дома. Вода наполняла ванну, пар оседал на зеркалах. Он раздевал Джеймса медленно, как разматывают древнюю мумию. Каждый предмет одежды падал на плитку с тихим шумом. Вода была тёплой, но не горячей. Хаус сел сзади, намыливая руки шампунем. Его пальцы впивались в кожу головы Джеймса, массируя, смывая три дня отчаяния и напористой преданности. Кувшин поднялся, вода полилась тонкой струйкой, смывая пену. Хаус следил, чтобы ни капли не попало в глаза. Полотенце было мягким, абсорбирующим. Он вытирал Джеймса с той же тщательностью, с какой реставраторы очищают старинные фрески. На улице темнело. Где-то ещё толпились журналисты. Где-то обсуждали этот странный роман. Но здесь, в этой ванной, существовал только шум воды, запах мыла и два сломанных человека, нашедших друг друга. Каждый порез, каждый шрам, каждый ожог напоминает о конкретном случае, об определенном настроении. Хаус опустил Джеймса на искусственную траву, его губы скользнули по соску, зубы слегка сжали его. Джеймс вздохнул, выгибаясь навстречу. Я рассказал ему о своём первом шраме и о том, откуда взялся второй. Я вспомнил их все. Поцелуй Хауса был горячим, влажным, требовательным. Джеймс ответил на него, впервые за долгое время ощутив, что его тело — не просто оболочка, а нечто ценное. Впервые в жизни я почувствовал, что я красив. Что я существую. Я опустился на землю, и он подарил мне свою любовь. Грегори медленно спускался ниже, его губы оставляли следы на животе, бедрах. – В какой школе ты учился, Грегори? — прошептал Джеймс, пальцами впиваясь в траву. – Какая у тебя была мать? Как её звали? Я хочу знать, что написано на обороте твоей школьной фотографии... Хаус вдохнул запах чистого тела, его язык скользнул между пальцев ног Джеймса, заставив его вздрогнуть. – Кто был твоей первой любовью? Пальцы сжали бёдра, губы обхватили член. – Когда тебе впервые разбили сердце? Где ты родился? --- Вскоре наши увлечения растворились в рутине. Мы стали похожи на обычную пару. Свадьба была в Августе. Мировой судья провозгласил нас мужем и мужем. --- Джеймс, с руками, завязанными за спиной вокруг дерева, двигался вверх-вниз, стоная на члене Хауса. Тот придерживал его за бёдра, направляя движения. Мы уехали в горы, но вернулись через два дня — Грегори нужно было в суд. --- Джеймс завязал Хаусу галстук, их губы встретились в коротком поцелуе. Когда адвокат вышел, Джеймс бросил на кровать мёртвого таракана. У крыльца Джимми сидел на качелях, махал рукой уезжающему Pontiac. Хаус ответил тем же через открытое окно. Машина свернула за угол. Джеймс остался один, но теперь это не было одиночеством. Мы больше не играли в те игры. Но иногда, когда он прижимал меня к стене или кусал за плечо во время секса, я вспоминал — мы всё ещё те же. `•‚°\>× Я подарил тебе свою любовь — не как милость, а как приговор. Ты подписался под каждым словом, и теперь мы — один договор. Ты подарил мне свою любовь — не как милость, а как приговор. Я подписался под каждым словом, и теперь мы — один договор. Правильный человек, заставит вас влюбиться трижды: первый раз в него, второй раз в себя и третий раз в жизнь...