Спина к спине

Две недели выцвели в сплошную, монотонную муштру, где каждый день был копией предыдущего. Казарменный полумрак имел особую плотность похожую на физическое воплощение общей апатии. В этом сумрачном пространстве четверо молодых людей проживали свои восемнадцать с почти клинической интенсивностью. Присяга висела над ними дамокловым мечом, и вся подготовка свелась к отработке одного сценария, выученного до автоматизма. Им вбили в головы каждый шаг: как стоять шеренгами, вжавшись взглядом в одну точку, как чеканить шаг в унисон с тысячей других таких же ублюдков, в какой момент их рота сделает четыре шага вперёд для клятвы и как потом, не ломая строя, уйти на показную дрессуру – отрепетированные приёмы рукопашного боя для потехи родственников. Они гоняли этот алгоритм снова и снова, пока скелет не запоминал каждое движение, а текст присяги не начинал звучать в голове бесконечной мантрой. Единственным светлым пятном в этой канители была невысказанная, но всеми ощущаемая отсрочка. Слава всем богам и, наверное, самим небожителям, их благословившим, «паханы»: Старк, Роджерс, Барнс, Бартон и Касл – куда-то испарились, поглощённые высшей армейской суетой. Тех самых индивидуальных «тренировок», которых они так боялись и о несостоятельности которых втайне молились – не случилось. Но это затишье было обманчивым. Оно не приносило покоя, а лишь растягивало пружину ожидания, заставляя нутром чувствовать: расплата всего лишь отложена.

***

Утро, честно, пришло серое и безрадостное, как и предыдущие четырнадцать. Чего не скажешь о беззаботных днях, когда они прибыли только-только и были уверены в своей молодой непоколебимости. В кои-то веке они молча проглотили безвкусную кашу за длинным столом, не в силах прервать гнетущее молчание даже намёком на братский разговор, который согрел бы душу каждого находящегося в золотой четверкой, убрав горечь их несчастных душ. Воздух между ними был густым и тяжёлым, словно пропитанным свинцовой пылью ожидания. Каждый был заперт в своей скорлупе. На плацу, выстроенные в безупречный строй, они были уже не людьми, а частями одного очень дорогого механизма. Дыхание синхронизировалось с шагом, взгляд остекленел, уставясь в спину впереди стоящего. Казалось, ещё немного и они навсегда сольются с этой серой массой, потеряв последние остатки воли. И случилось то, что все предчувствовали, но боялись произнести вслух. Первая трещина. Первая сломанная кость в теле их хрупкого коллектива – не в буквальном смысле, но сломанная окончательно. Пьетро Максимофф, чья гиперактивность всегда была его щитом, вдруг замер. Не просто замедлился, а остановился посреди чёткого строевого шага. Казалось, он наткнулся на стену, которую был не в силах разрушить. Его плечи обвисли, взгляд, обычно такой стремительный, уставился в грязный гравий под ногами. Вся его натура, всё его существо, сжатое в тиски муштры, дало катастрофический сбой. Это была не физическая дезорганизация. Это было что-то, нечто более хрупкое и необъяснимое на ментальном уровне. Но никто из военных и не заговорит про уже сломанное моральное состояния – ведь вы что? Пацаны знали, куда шли. В армии не няньчатся. Сержант Мёрфи, с лицом, высеченным из гранита, тут же возник перед ним. — Максимофф! — его голос пробил воздух, как выстрел. Рядовым заложило уши от его тембра. — Земля там интересная? Или ты решил, что присягу можно устроить, уставившись в свои ботинки? Пьетро не ответил. Он стоял, безмолвный и сломленный, а это молчание красноречивее любых оправданий. Наказание не заставило себя ждать. Оно обрушилось на всех, как и полагается по негласному армейскому закону: один за всех и все за одного. Кто-то проебался – оплачивать вынужден каждый. —Упор лёжа. Всех касается. — Прорычал Мёрфи, и строй, ещё секунду назад бывший эталоном дисциплины, рухнул на сырую землю. Ладони впивались в острый гравий, холодная влага проступала через ткань формы. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Гарри, сжимая зубы, чувствовал, как по его спине струится уже невыносимый пот, смешиваясь с унижением. Брок, лицо которого ничего не выражало, отжимался с мёртвой, автоматической точностью. Паркер предполагал, что мистер Касл всё-таки в кои-то веке вытаскивал малыша Брока и устраивал игры на выносливость. А сам Питер, глотая ком в горле, с каждым движением ненавидел Пьетро и в то же время понимал его лучше, чем кого бы то ни было. А Пьетро, тот самый виновник, которого все бы хотели хорошенько проучить после репетиции – всё так же стоя на ногах, смотрел на своих товарищей, корчащихся в грязи из-за его срыва. В его глазах читалась не просто вина, а животный ужас. Он только что осознал всю тяжесть армейской аксиомы. Он был первой сломанной костью, но впереди, быть честным, их ждало ещё добрые двести пять. Прошло минут десять и прозвучал хлопок, ну, а точнее приказ: «Отставить!», от которого вздрогнул каждый нерв. Они поднялись с земли, отряхивая впившийся в ладони гравий. Воздух звенел от невысказанных упрёков. Гарри, Брок и Питер переглянулись – это был безмолвный сговор, они уже сделали шаг в сторону Пьетро, который стоял поодаль, сгорбленный и абсолютно разбитый. Но не успели они сделать и трёх шагов к своему совершено беспомощному другу, как между ними и Максимоффом возникла тёмная фигура, с назойливым названием, вводящее в безалаберное состояние – Старк. Он подошёл бесшумно, материализовался из самого напряжения, витавшего в воздухе. Он украдкой соизволил бросить свой взгляд на таких жалких мальчишек, а после сразу перевел взор на белокурого СДВГ-шника. — Максимофф, — голос Старка был негромким, он говорил так, чтобы за пару шагов никто другой уже не разобрал слов. — Поздравляю. Ты только что доказал, что способен потопить весь строй из более ста людей быстрее, чем я успеваю моргнуть. Запомни это не ради драмы, а чтоб больше не повторять. Питер стоял, чувствуя, как по его спине ползет липкий пот. Он видел, как сгорбился Пьетро, и в его собственной груди стукнуло тревожное предчувствие. Это мог быть любой из них. Сегодня Пьетро, завтра.. Не дав Максимоффу и секунды на ответ, Старк коротким жестом отправил его в сторону. Пьетро поплёлся, не оглядываясь, его спина выражала такую беспомощность, что аж вызывало рвотный рефлекс. Только тогда Старк медленно повернулся к оставшейся троице. Его взгляд скользнул по ним, оценивающе, холодно. — Осборн, — Тони усмехнулся, — твои язвительные комментарии уже жгут мне губы. Выпускай, не томи. — Я просто восхищаюсь вашим педагогическим подходом, подполковник, — парировал Гарри, не моргнув глазом и даже не отводя свои карие, проницательные глаза. Питер так бы не смог. — Разделяй и властвуй, верно? Сначала терроризируете самого слабого на данный момент, чтобы остальные почувствовали свою уязвимость? В этот момент Брок, бледный и напряжённый до предела, непроизвольно коснулся плеча Гарри, в поисках точки опоры. И Осборн, не отводя вызывающего взгляда от Старка, машинально, почти на автопилоте, запустил пальцы в его темные волосы, коротко почесав у основания шеи. Жест был на удивление интимным, полным не высказанной поддержки. Старк наблюдал за этой немой сценой с каменным лицом, но в его глазах мелькнули проблески человечного понимания. — Тронуто, — язвительно протянул он. — Теперь, когда вы подтвердили свою неразлучность, я могу на пять минут украсть Паркера? Или вам нужно коллективное голосование? Паркер ахнул, так и не в силах состоять в дебатах с Гарри, который опередил его по «кто первый заденет гордость подполковника и невероятно раздутое эго». — А нам есть из чего выбирать? — съязвил Гарри. — Нет, — Старк коротко улыбнулся. Он вообще часто улыбался, но никто толком не знал, когда это было действительно искренне. — Но спасибо, что уточнил. Он схватил Питера за плечо не грубо, но без возможности сопротивляться – и развернул его. — Не уходите далеко, девочки, — бросил он через плечо Гарри и Броку. — Ваш хрупкий душевный покой мне ещё понадобится. И он поволок Питера прочь, оставив Гарри с Броком стоять под настороженными взглядами всей роты. Старк втолкнул мальчишку в тот же пыльный кабинет, где они говорили в прошлый раз. Казалось, здесь ничто не подвергалось изменениям веками: те же стопки бумаг на столе, тот же запах старого кофе и металла. Пока Тони, рассевшись на краю стола, бездумно болтал о предстоящей присяге. «Два часа, Паркер, а на часах, мать твою, шесть утра. Выспались? Я – нет.», Питер позволил взгляду скользнуть по знакомым завалам. И снова он увидел тот самый список. Он лежал там же, на краю, очевидно всем своим искушающим видом дразня его. Без лишних раздумий, пока Старк смотрел в окно, говоря что-то о «торжественности момента», Питер ловким движением руки, отточенным годами жизни в не самом благополучном районе, прихватил листок и сунул его под свою военную рубашку. Бумага неприятно зашуршала о кожу. — ...так вот, — Старк обернулся, и Питер замер, стараясь дышать ровно. Проклятие. Лишь бы не заметил. — Я, чисто из любопытства, слегка поманьячил в твоём деле. Не подумай ничего, ладно? — Он ухмыльнулся, не видя вины в своём поступке. — Узнал, что наш мальчик из Квинса лишился всех кровных родных. Героическая история, слеза прошибает. Питер сглотнул, чувствуя, как бумага жжёт его грудь. Или то была не бумага? Впрочем, мальчишка воздержался от ответа. — Это значит, — продолжил подполковник, делая паузу для драматизма, — что если сегодня к тебе никто не придет, у меня для тебя есть одно.. поручение. Не бесплатно, конечно. И тут, словно удар хлыстом, в памяти Питера всплыло лицо Квентина Бека. Надменное, самодовольное. Его одиночество – всего-то вакантное место для кого-то нового. Кого-то вроде Бека, но в офицерской форме. — Не нужно, — резко выдохнул Питер, и его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. — Ко мне.. ко мне придут. Старк приподнял бровь. — Придут? — Он медленно обошёл его кругом, взгляд скользнул по неподвижным плечам, по слишком ровной спине. — Интересно. А я просматривал список допущенных к церемонии. Там нет ни Мэй Паркер, ни Бэна. Странно, да? Слова ударили в самое не защищённое место, точнее и жёстче любого кулака. Питер не выдержал. Его голова бессильно упала вниз, кулаки сжались на коленях так, что ногти болезненно впились в кожу. Он зажмурился, пытаясь спрятать предательскую влагу, выступившую на глазах. Горечь подступала к горлу комом. Старк наблюдал за этой тихой сценой разгрома несколько секунд, его лицо не выражало ни жалости, ни злорадства. Скорее.. удовлетворение учёного, видящего подтверждение своей гипотезы. — Ладно, — наконец произнёс он, и его голос потерял язвительные нотки, став почти будничным. — Хватит спектакля. Подними голову. Питер не двигался. — Я сказал, подними,— повторил Старк, и в голосе вновь зазвенела сталь. — Или ты так нуждаешься в моей помощи? Его тень накрыла Питера. Тёплая, тяжёлая. Пальцы коснулись подбородка – сначала осторожно, почти как при осмотре, потом увереннее. Подполковник приподнял голову Питера. Мальчик сопротивлялся, отворачивался, но Старк не отпускал. — Смотри на меня, — приказал он тихо. Слишком тихо для приказа. Питер повиновался. Влажные ресницы, дрожащий подбородок. И гнев. О, да, в этих глазах плескалась настоящая ярость. И в этот миг что-то неприятно перевернулось в Старке. Он видел, как свет играет на мокрых ресницах, как капля повисает на кончике и падает на вздрагивающую щёку. Этот контраст детской беспомощности и взрослой ярости – сводил его с ебанного ума. Его пальцы сами потянулись к этому влажному следу. Большой палец медленно, почти с благоговением, провёл по мокрой коже. Он чувствовал подушечкой мелкую дрожь, биение слишком близкой жизни. Кожа была горячей, живой. Гораздо живее, чем всё в этой мёртвой комнате. — Ну-ну, не плачь, — прошептал Старк, и его палец задержался в уголке губ Питера. Движение было неприлично медленным. — Ярость красивая. Не стоит её тратить на слёзы. Питер задрожал, пытаясь отстраниться, но рука Старка на его затылке удерживала с железной нежностью. «Такое разве вообще возможно?» Было подумал Питер. Его дыхание перехватило, когда пальцы Тони скользнули ниже, обвивая горло. Не сжимая. Просто.. держа. Чувствуя пульс, бьющийся в панике. — Расслабься, — словно очнулся он и вновь провёл пальцем по мокрой полоске на щеке. — Просто вытри лицо. Нельзя на присягу с такими глазами. Его движения были практичными, без намёка на ту интимность, что была секунду назад. Как будто он всего лишь поправлял форму солдата. — Слушай, парень, — мужчина отошёл к столу и достал пачку влажных салфеток. — Все эти игры в «спаси меня» – ерунда. — Вообще-то, я не хотел чтобы вы.. — перебил Питер и был перебит. — Ш-шш. — Приказал молчать Старк, а после протянул пару салфеток. — Вытрись и иди к своим, плакса. Торжественное событие через два часа. Питер взял салфетку, руки всё ещё дрожали. Он повернулся к окну, ясно давая понять, что разговор окончен. Всё вернулось на круги своя: обычная армейская будничность. Питер уже взялся за ручку, когда его собственный голос прозвучал в мертвой тишине кабинета: — И.. э-э... насчет остальных. Вы не могли бы.. не быть к ним такими строгими? — Он не оборачивался, впиваясь взглядом в щель между дверью и косяком. За спиной воцарилась тишина. Потом раздался негромкий, почти насмешливый выдох. — Трогательная забота, Паркер. Но не твой уровень решений. Беги. — Но мистер Старк! — Упрямо воскликнул Питер. Глубоко надеясь, что у бездушного подполковнике – в душе было не так пусто. — Ладно-ладно, — медленно произнёс Старк, поднимая руки в верх, а-ля «сдаюсь». — Ты здесь минуту назад чуть не расплакался, а теперь просишь за них. — Послышался звук шагов. — Ладно. Учту твою.. рекомендацию. Питер рванул из кабинета, так резко, что дверь захлопнулась с оглушительным стуком. Он чуть не отдернул руку – вдруг он снова позволит ему прикоснуться к себе? Питер бежал по пустому коридору, и всё его тело прожигала странная, пьянящая волна. Он чувствовал каждый след, оставленный пальцами Старка – они не просто коснулись, а вписались в его кожу. Там, где большой палец провёл по скуле, оставалась линия огня. Там, где ладонь сжимала затылок, пульсировало навязчивое тепло. И это было.. чертовски приятно. Унизительно, противно, но его нутро отозвалось на эту властную ласку низким, тёплым гулом. Он резко остановился, прислонившись лбом к холодному бетону стены, пытаясь заглушить этот внутренний пожар. Но чем сильнее он старался, тем отчётливее всплывали детали: шероховатость подушечек пальцев мистера Старка, лёгкое касание ногтя в уголке его губ, весомость той тени, что накрыла его с головой. Его сердце колотилось не от страха и не от гнева – это было, блять, что-то пугающе иное. Что-то глубокое и стыдное, что пульсировало внизу живота, сжималось там тугой пружиной и заставляло кровь гудеть в висках. «Какого чёрта?» – ярость в мыслях была попыткой задавить нарастающую панику. Он никогда.. Он даже представить не мог, что мужчина, Старк, В АРМИИ, да любой мужик вообще, может вызвать в нём такое. Он начал лихорадочно перебирать в памяти моменты, когда чувствовал нечто отдалённо похожее. Первая влюблённость в Мэри Джейн: сладкое томление, желание держать за руку. Смутное возбуждение от полуобнажённых актрис в старых фильмах – простое, понятное влечение. Всё было нормально. Всё укладывалось в рамки. Они ведь были женщинами. А это.. это не то чтобы не укладывалось ни в какие рамки, это рамки к хуям разносило. Почти болезненное воспоминание о том, как дыхание Старка обжигало его кожу, как его собственное, предательское тело отозвалось на эту ядовитую ласку густым, тёплым интересом. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь физической болью заглушить ту, другую – сладкую и стыдную. Он с силой оттолкнулся от стены, но тут же снова замер. Потому что по телу прокатилась новая волна не от воспоминаний о больно хорошем утешении подполковнике, а от другого, более старого и такого же запретного. Гарри. Проклятие, блять! Внезапно, с обжигающей ясностью, он вспомнил свои семнадцать, после выпускного. Гарри, пьяный и весёлый, впился лицом в его шею, обнимая. «Ты пахнешь домом, Паркер», – пробормотал он, и его губы шевельнулись против кожи. Питер застыл, по спине побежали мурашки. Он списал это на алкоголь. За неделю до призыва. Гарри разбудил его среди ночи звонком. «Мне просто нужно было услышать твой голос», – сказал он хрипло. И Питер, полусонный, час слушал его дыхание в трубку, сжимая телефон так, что пальцы затекли. И теперь, в этом проклятом коридоре, он просто стоял. Без мыслей, без осознаний. Просто с тяжёлым, тёплым камнем в груди. Он всегда думал, что они просто пиздец какие близкие друзья. Но друзья не задерживают руки на твоей талии, помогая слезть с забора. Не спят, свернувшись калачиком спиной к твоей спине, чтобы «делить тепло». Не смотрят на тебя так, будто ты единственный источник света в тёмной комнате. Ёбанный Осборн! Это всегда был он, ведь, быть честным, Паркер особо никогда ни с кем не дружил и ему сполна хватало активного и безбашенного Гарри рядом с собой. Он тусил зачастую с Эмджей, с Нэдом и иногда с другими, а Осборна он всегда брал в приоритет. Паркер сжал кулаки. В голове не было слов, только ощущение и стыдное понимание, что какая-то глубокая, голодная часть его всегда хотела, чтобы его держали. Сильные руки. Мужские руки. И он всегда, всегда это в себе давил. Бред. Он любил девушек. Девушку.

***

На плацу царила та же муштра. Строй, шаг, команды. Питер не пришел к каким-то выводам. Он просто нёс этот странный, стыдный жар в себе, как ношу. Мальчишка автоматически встал на своё место, чувствуя, как горячая волна стыда накатывает снова, когда его плечо на секунду коснулось плеча Гарри. Осборн тут же обернулся, его брови поползли вверх. — Куда же папочке удалось на этот раз тебя потащить? — прошептал он, внимательно глядя на Питера своими карими глазами. — Не расскажешь, Бэмби? Питер молчал, уставившись в мертвую пустоту перед ними. Жаль, что они в первом ряду, ведь в ином случае он, по крайней пере, мог бы сделать вид, что у впереди стоящего что-то не так со спиной. Но Паркер чувствовал на себе взгляд Гарри, который всегда был до жути пристальным и до смущения точно цепким. Тот, который всегда видел больше, чем нужно. — Ты плакал? — Осборн склонился ближе, его дыхание коснулось уха Питера. Это было слишком, слишком по старому, что заставило парня чуть ли не с животным страхом отстраниться. — Отстань, — выдохнул он, и голос его сорвался. Гарри отстранился. Не обиженно, а даже с голодным интересом. Разглядывал новую, незнакомую деталь в привычном механизме. — Как скажешь. — Пожал он плечами, но его глаза не отпускали Питера до самого конца построения.

***

Два мучительных часа прошли и присяга началось с бесконечной, изматывающей игре на инструментах. Вся их рота, поделённая на три ряда, стояла «смирно» в военной позе, взгляд уставленный в одну точку – в прямую, сосущую пустоту перед собой. Они, четвёрка, как нарочно, всегда оказывались в самом первом ряду, вынужденные со всей тысячей (а, может, и больше) таких же одинаковых ублюдков вдалбливать в плац шаг. Раз-два. Раз-два. Раз-два. Оркестр грянул торжественный марш, и тысяча пар ног в унисон ударили по плацу. Ритм отбивался в висках, сливался с пульсом, превращался в навязчивый кошмар наяву. А потом, когда рядовые по бокам заканчивали свою музыкальную паузу, наступал их черёд. Те, кто в первом ряду, начиная с самой первой роты, должны были сделать четыре мёртвых, идеально выверенных шага вперёд, к офицерам, и начать клясться. Голосом, лишённым всяких эмоций, они бубнили заученный текст, повторяя весь устав, слово в слово. К счастью, их рота была не последней – а значит, у них ещё оставалась призрачная надежда, что когда дойдёт до их очереди, они сумеют выдать всё без единой запинки, с каменными лицами и абсолютной, вымученной уверенностью в своём «добровольном» решении. Но и это ещё не вся прелесть присяги, к которому они готовились две недели. После того, как их очередь уходила и эстафета позора переходила к следующим безликим одинаковым ублюдкам в формах – наступала вторая часть унижения. Четвёрка и ещё несколько таких же «счастливчиков» должны были медленно, не ломая строя, выйти из шеренги и отправиться переодеваться. А потом выступать. Показывать перед кучей близких, защитников отечества и прочими важными людьми заранее отрепетированные техники и не сильную, показную драку. Чистой воды цирк. Представление для тех, кто пришёл посмотреть, как из их мальчиков делают «настоящих мужчин». Они репетировали это снова и снова. День за днём. Шаг. Клятва. Переодевание. Драка. Казалось, сама армия стремилась стереть их в однородную массу, лишить последних остатков индивидуальности, прежде чем те самые «паханы» приступят к своей работе. И самое ужасное было в том, что эта мысль – о предстоящей встрече – была единственным, что не давало им окончательно превратиться в роботов. Страх перед будущим стал их последним опознавательным знаком. Но они сделали это. Идеально. Четыре шага вперёд были выверены до миллиметра. Их голоса, сливаясь в единый хор, строго кричали текст присяги без единой запинки. Питер смотрел в пустоту перед собой, но краем глаза видел: офицеры на трибуне были неподвижны, как изваяния. Ни один взгляд не выделил их из общей массы. Старк, Роджерс, Барнс, Бартон, Касл – все они наблюдали за церемонией с одинаковыми, ничего не выражающими лицами. Казалось, Паркер даже начал иметь сомнения в их присутствии. Затем – отход на переодевание. Движения были до автоматизма отточены за две недели. Они молча скинули камуфляж и облачились в черные бронежилеты и в такие же черные повязки для головы, для показательных выступлений. Ни слова, ни взгляда. Питер чувствовал, как под грубой тканью жжёт украденный список, но сейчас это было последним, о чём он думал. Их вывели на «арену» – расчищенный участок плаца перед трибунами. Питер занял свою позицию, тело само вспомнило все движения. Он видел размытые лица в толпе: родственников, чиновников, прессу. Где-то там был Бек. Где-то там наблюдал Старк. Но сейчас это не имело значения. Была только мышечная память, долбёжка сержантов и монотонный счет в голове. Они отработали комплекс приёмов. Чётко, резко, синхронно. Без сучка, без задоринки. Когда отзвучали последние команды и они замерли в финальной стойке, на трибунах раздались вежливые аплодисменты. Всё кончилось. Церемония официально завершилась. Офицер объявил: «Для встречи с родственниками и оформления увольнительных – пройдите к штабным палаткам». И словно плотину прорвало. Толпа хлынула на плац, заполняя его гомоном, смехом, объятиями. Сержанты выставили несколько походных столов, куда выложили кипы документов. Началась хаотичная процедура подписания увольнительных. И вот здесь, в этой суматохе всеобщего «счастья», их четвёрка застыла, как островки в бурлящем потоке. Питер стоял, вжимаясь в стену, пытаясь стать частью уродливой казенной краски. Его взгляд, полный робкой надежды и животного страха, метнулся по толпе родственников и замер. Он увидел Квентина. Бек не бежал, не пробивался. Он плыл сквозь толпу, неторопливый и величавый, как акула в мутной воде. Его влажная, самодовольная улыбка не предвещала ничего хорошего. Безупречный костюм, холодные глаза, которые уже поймали Питера, пригвоздили его к месту. Паркер почувствовал, как по спине побежали мурашки, а в горле встал ком. Это не была радость. Он готов был поклясться, что Квентин воспринимал эту встречу как визит хозяина, пришедшего за сбежавшей собакой, чтобы надеть на нее поводок. Бек подошел вплотную. Его взгляд, медленный и оценивающий, прополз по форме Питера, по его коротко стриженым вискам, по напряжённым рукам. — Ну что, мой солдат, — его голос был сладким, как сироп, и ядовитым, как цианид. — Поздравляю. Выглядишь.. собранным. Почти как настоящий мужчина. Он протянул руку в безупречной белой манжете и сделал вид, что сдувает несуществующую пылинку с плеча Питера. Пальцы, холодные и влажные, намеренно задержались на ткани, а затем прижались к мышце – жест, полный отвратительного, знакомого до тошноты. — Мэй бы тобой гордилась, — прошипел он почти в самое ухо, и от этих слов Питера передернуло, как от удара током. Имя тети, произнесённое этими губами, стало последним, самым жестоким издевательством. Именно после ее смерти, от отчаяния и по наводке Гарри, Питер сбежал сюда, в армию, надеясь найти защиту за казёнными стенами. Но стены не спасли. Он все равно здесь. У Гарри история была чуть иной. Началось как по нотам. Вышедший из толпы красивый и одетый ассистент отца, Кевин, с телефоном у уха и вечной спешкой в глазах. Осборн-младший жутко напиздел бы, если б сказал, что рад его видеть. Разочарование накрыло его с ужасающей скоростью. — Подписывайте, — Кевин ткнул пальцем в документ, даже не глядя на Гарри. — Машина ждёт. У вашего отца.. Гарри его, быть честным, даже не старался слышать. Его взгляд зацепился за сцену рядом. Рядовой, без пяти минут его друг, весь грязный и пропахший потом, рыдал в объятиях матери, а та гладила его по стриженой голове и что-то шептала, улыбаясь сквозь слёзы. Рядом другой солдат подхватил на руки свою маленькую сестрёнку, и та звонко смеялась. Где-то за ними его очередной знакомый Осборна хвастался бицепсами перед отцом. И что-то в Гарри надломилось. Всё его циничное высокомерие, весь защитный сарказм рухнули в одно мгновение. Он стоял, сжимая пустоту в кулаках, и чувствовал, как по его щеке, вопреки всем усилиям, скатывается предательская, горячая капля. Он не плакал с тех пор, как ему было девять. Кевин, закончив разговор, наконец посмотрел на него и замер. Он увидел не наглого наследника, а просто мальчишку, который смотрит на чужое счастье с таким голодом, что это резало глаз. — Гарри.. — начал он, но голос его успешно сдал. В этот момент к столу подошёл сержант. —Документы родственников, — рявкнул он, глядя на Кевина. — Вы кто ему? — Я представитель его отца, Нормана Осборна, — попытался парировать блондин, но сержант лишь фыркнул. — Осборн, говоришь? Звучит гордо. А в графу «родственная связь» что писать будем? «Курьер»? Без кровного родственника или опекуна – солдат никуда не уходит. Правила. Кевин замер в ступоре. Он был готов к чему угодно, кроме того, что могущественное фамилия Осборна разобьётся о казённый устав. Он лихорадочно достал телефон. — Мне нужно.. сделать звонок. Гарри стоял, глядя в пол, и слушал, как Кевин, понизив голос, что-то сдавленно объяснял в трубку. Слышал, как голос на том конце – низкий, властный и холодный – прорывался сквозь помехи. Звонок длился не больше минуты. Ассистент опустил телефон. Его лицо вытянулось. —Мистер Осборн.. не сможет. У него срочное совещание с советом директоров. Он велел передать, что вы, Гарри.. держались молодцом. Слёз больше не было. Только ледяная, знакомая пустота, теперь уже навсегда. У Брока всё было не так плохо. Не считая одной маленькой детали: собственной матери-алкоголички. И когда он увидел её, ту самую худую, нервную женщину с потухшим взглядом, его сердце кольнуло так, будто он вот-вот умрёт. Она пришла. Значит, ей не безразлична судьба собственного сына. Но эта хрупкая надежда была растоптана в ту же секунду, когда из-за её спины возникли друзья Брока – все четверо. Они сразу же окружили её, назойливо и по-деловому подводя к столу с документами. — Давайте быстрее, подписывайте тут, — один из них уже вкладывал ей в руку ручку, направляя её кисть. Запах дешёвого алкоголя от неё был едким и горьким. Она машинально вывела кривую закорючку и.. подняла на сына взгляд. Всего на мгновение. Пустой, отстранённый, без единой искорки. Ни одного ебанного слова. И развернувшись, пошла прочь. — Сука, брат! Наконец-то ты свободен! — Хлопали его по плечам товарищи, сияя от восторга за него, за то, что он, блять, солдат, и у них получилось встретиться, хоть и на короткое время. Брок стоял, провожая взглядом спину своей несчастной мамы, удалявшуюся в толпе серой массы. Он пытался растянуть губы в улыбку, притвориться, что счастлив не меньше своих близких друзей. Но внутри была только ледяная, знакомая пустота, проглатывающая его целиком. История Пьетро оказалось не о радости. Максимофф уже не помнил, как четыре часа назад он был готов сгореть от стыда и усталости, раствориться в пыли плаца. Всё это исчезло, когда он увидел, как сквозь толпу к нему пробивается знакомая рыжая вспышка. — Рыжая, — его голос, хриплый от напряжений дня, неожиданно для него самого обрёл отзывчивые, почти живые нотки. Сестра, не скрывая волнения, подбежала к нему и тут же принялась оглядывать с ног до головы, словно проверяя, цел ли он. — Ты-то тут как, рыжая? Небось, без меня все скучать начали? — А ты как думаешь? — она принялась быстро, почти тараторя, рассказывать ему всё подряд: о новом платье, о соседском коте, который разбил вазон, о книге, которую она дочитала. Она крутилась вокруг него, поправляя и без того идеальную форму, её слова лились бессвязным, но таким желанным потоком жизни. Пьетро слушал, и на его лице впервые за долгие недели появилось нечто, отдалённо напоминающее улыбку. И тут этот маленький, хрупкий мирок рухнул. — Заткнись. Тень, упавшая на них, была почти осязаемой. Ванда мгновенно замолкла и отступила на шаг, словно школьница, пойманная за шалостью. Хотя она и знала, что это обращение было не к её персоне. Пьетро выпрямился по струнке, взгляд устремлённый в пространство где-то над головой отца. Эрик Леншерр стоял перед ним, высокий, прямой, с лицом, высеченным из гранита. Его холодные глаза медленно, с унизительной неторопливостью, окинули Пьетро с головы до ног. — Прилично, — наконец произнёс он, и это прозвучало как высшая похвала. Максимофф, не веря ушам, просто чуть не загорелся. — По крайней мере, не опозорил фамилию. — На этом «нежность» закончилась. Он развернулся и, не удостоверившись, идёт ли сын, зашагал к выходу. Пьетро, на мгновение встретившись взглядом с Вандой, увидел в её глазах ту самую, знакомую до боли, смесь жалости и обречённости. Видимо, они заполнили бланки заранее, чтобы после отец смог так пафосно уйти. Четверо стояли посреди ликующей толпы, каждый в своём личном аду. А с другой стороны плаца за ними наблюдали те, кто теперь был за них в ответе. Старк прищурился, глядя на Паркера. Он видел, как тот втянул голову в плечи под рукой ухоженного мужчины в дорогом костюме. «Бек», – мысленно отметил Старк. Он видел, как напряглась спина солдата, и как тот старался не смотреть в сторону севших в машину родственников. «Проблема», – безо всякого пафоса констатировал он про себя и потянулся за очередной сигаретой. Касл стоял, скрестив руки, и смотрел на Брока. Он видел, как тот, совсем еще пацан, но уже смотрел неподвижно в спину своей матери – жалкой, пьяной женщине. Касл, привыкший к жестокости и предательству, с трудом сдерживал вспышку ярости. Он ненавидел слабость, но для него самого было ошеломлённой новостью то, что он напрочь отказывался считать это слабостью. Это было предательство. И в его строгих, солдатских принципах не было оправдания для матери, бросающей своего ребенка в грязь. Бартон, прислонившись к косяку, наблюдал за Максимоффом. Он видел, как с появлением отца всё оживление слетело с парня, сменившись привычной скованностью. «Ну конечно, папаша», – беззвучно выдохнул он, его пальцы сами собой постучали по раме. Клинт, сам знавший толк в сложных семейных отношениях, с первого взгляда заподозрил, что за суровой дисциплиной в этой семье скрывается куда более мрачная правда. Он уже сладко представлял в своих мечтах, как будет иметь дело с этим старым солдафоном. И последними сдались Роджерс и Барнс. Они смотрели на Осборна, который стоял один, с идеально пустым лицом, пока вокруг него кипела жизнь и счастье. Они видели этого нахального, язвительного пацана, который всего час назад мог довести кого угодно. А теперь он был просто брошенным мальчишкой, за которым не приехал никто. Ни отец, ни мать. Никто. Они переглянулись между собой. Ни слова не сказав, парни встали почти одновременно и направились через плац. Они шли не как начальники к подчинённому, а как два взрослых мужчины, которые не могли позволить своему остаться в одиночестве в такой день.