терпимость ноль.

[placebo — the bitter end.]

i love to see you run around and i can see you now running to me, arms wide out see you at the bitter end

Вэй Ина нет дома уже три дня, и уши Цзян Чэна благодарят весь мир за наступившую тишину. Никто не пиздит под руку, никто не кричит из комнаты какие-то нечленораздельные маты из-за упавшего макета, никто не оставляет сотню кружек с чем-то алкогольным по квартире в рандомных местах. Вэй Ина нет дома уже неделю, и сердце Цзян Чэна клянет весь мир за жуткое чувство одиночества, которое сжирает изнутри и выжигает органы, подобно извергающемуся кипящей лавой вулкану. После разлитой жижи остается только пустота. И ебучий мысленный поток. Вэй Ина нет дома уже полторы недели, и Цзян Чэн ненавидит весь мир из-за своего же по-детски идиотского “соскучился”, потому что… Да потому что да. Он соскучился. И это раздражает, даже если и было ожидаемо. Его раздражает весь мир, потому что почему именно Вэй Ин? В этом ебучем мире семь миллиардов человек, и он воистину великий дурачок, потому что выбирал, выбирает, ну и очевидно — всегда будет выбирать Вэй Ина абсолютно во всем. Это даже как-то грустно. Цзян Чэн возвращается домой после пар и видит на пороге только суматошно кинутую сумку Вэй Ина в прихожей. И чувствует, знает — его-то самого дома нет. Полторы недели. Еблана кусок, а с Цзян Чэном поздороваться не надо? Плевать где он — нет, конечно, не плевать, но опустим это — Цзян Чэн просто ляжет спать и даже ничего не приготовит. Пусть помучается. Цзян Чэн ложится спать только через два часа, оставив на столе горячую кастрюлю с ужином.

***

Вэй Ин приезжает домой, кидает сумку и через полчаса случайным образом набухивается с Сюэ Яном. У того случилась какая-то любовная драма, и у Вэй Ина, ну вроде как, тоже. Вэй Ин почему-то пока что молчит. Он выслушивает Сюэ Яна, задумчиво качает головой и ковыряет бутылку в своих руках.       — Тебе одиноко? — ухмыляется Сюэ Ян и смотрит на эту бутылку. От неожиданного вопроса Вэй Ин вздергивается и карандаш, на который намотан пучок на его голове, выпадает из волос. Вэй Ин не обращает внимание на него и хмурит брови.       — Почему это? Я же с тобой, — и улыбается. Сюэ Ян клянется — улыбки у Вэй Ина особенные. На каждый случай жизни. Он это уже не раз обсасывает в своих мыслях. А самое поразительное — это то, что даже малознакомый человек может понять, что хочет сказать Вэй Ин поверх своей речи без слов. Все мечтают о голливудской улыбке, а те, кто хотя бы раз в жизни видел Вэй Ина — мечтают именно об этой улыбке. Не на себе — просто увидеть еще.       — Говорят, что если человек на пьянке колупает этикетку на бутылке, то это значит, что он чувствует себя одиноким, — говорит Сюэ Ян, пытаясь параллельно вспомнить, откуда он вообще это знает. Точно, Сяо Синчэнь, мать его, психолог.       — Неправда, — авторитетно заявляет Вэй Ин. — Человек колупает этикетку на бутылке, потому что ему хочется поколупать своего друга, но не может колупать своего друга, потому что друг безостановочно пиздит. Тактильное мракобесие встает со стула и тянет свои ручонки к отчаянно отмахивающемуся Сюэ Яну.       — Ну А-Ян, я знакомых лиц полторы недели не видел!       — Не думаю, что это тебе мешало лапать незнакомые лица.       — Ну, — хихикает Вэй Ин, — это неважно. Знаешь ли, знакомое все же лучше, чем незнакомое.       — То есть ты все-таки лапал кого-то на практике? Не подходи ко мне, изменщик!       — Ну А-Ян!!! С хохотом свалившись на пол, Вэй Ин, еле как спасая содержимое бутылки, соскакивает и ласточкой летит в Сюэ Яна. Тот не удерживается и падает на спину вместе с повисшим на нем Вэй Ином. Удивительно, но у Вэй Ина не расплескивается ничего совершенно, тем временем как пиво Сюэ Яна полностью теперь на самом Сюэ Яне.       — Сука, я весь в чме, — шипит Сюэ Ян и снимает мокрую футболку.       — О, — слышится щелчок затвора камеры, — это будет новый контент для первокурсниц.       — Ты че, идиот?       — Двести юаней за фото, А-Ян, подумай, — подмигивает Вэй Ин и убирает телефон. — Качество, правда, шакальное, но…       — Ты реально продаешь мои фотки первокурсницам? Вэй Ин снова разрывается хохотом и раскидывает свои конечности на кровати. Сюэ Ян недовольно фырчит что-то про ебанашку. В такие моменты со своими шуточками Вэй Ин поразительно похож на Не Хуайсана. Различие лишь в том, что Вэй Ин правда шутит. А Хуайсан… Никто не знает, когда он шутит. И шутит ли вообще. Говорят, в каждой шутке есть доля правды. У Хуайсана либо вся шутка правда, и хер ты когда узнаешь, так ли это на самом деле, либо он шутит вообще про какую-то неправдоподобную муть, но там тоже свои нюансы. Неправдоподобность в случае с Хуайсаном — понятие пиздец какое растяжимое. Спустя еще пару-тройку часов Вэй Ина начинает конкретно косить, и не его одного. Поэтому Вэй Ин прощается с Сюэ Яном и по дороге домой серьезно задумывается насчет своего частого сильного опьянения в последнее время. Стареет, что ли? Тихо зайти домой не получается. С жутким грохотом из рук падают ключи на ламинат, вслед за ними — какая-то железная ебанина с какого-то хуя раскрывшейся антресоли. Потом выползает из комнаты Цзян Чэн, опирается плечом на дверной косяк и максимально — ну, как он умеет — презрительно смотрит на пьяное чмо в прихожей.       — Ну вот как, блять, ты это делаешь? — спрашивает Цзян Чэн, и Вэй Ину как-то не особо хочется знать, чего это он там такое делает.       — Приветик, А-Чэн, — но ради приличия спросить надо, — что делаю?       — Раздражаешь одним своим присутствием. Пьяненький Вэй Ин заметно расстраивается и, глядя на его погрустневшее лицо, Цзян Чэн смягчается и подходит к нему ближе. Смахивает запутавшиеся волосы с лица.       — А что не собранные? — кивает на них Цзян Чэн.       — Карандаш проебал, — икает, — где-то.       — Карандаш?       — Ага. С каждой пройденной минутой жить в таком состоянии становится сложнее и сложнее. Вэй Ин заваливается на диван, еле как подбирает под себя ноги и хлопает рукой по месту рядом с собой, подзывая Цзян Чэна. В сознании уже много чего мутится, перемешивается меж собой, и вызывает какие-то максимально идиотские идеи. Прав был Сюэ Ян, что всегда говорил о непредсказуемом ебанизме Вэй Ина. Никогда не знаешь, когда тебя наебнет этим самым ебанизмом, и можно ли от него спастись. Даже сам Вэй Ин ничего не знает. Цзян Чэн со вздохом садится рядом. Сам Вэй Ин за эти мгновения, что Цзян Чэн шел до дивана, опьянел еще больше. Куда еще больше-то, думает Вэй Ин и закатывает глаза, совсем не подозревая о том, что глядевший на эту картину Цзян Чэн тоже не сдерживается и закатывает глаза. Ебанизм.       — Я соскучился, А-Чэн, — Вэй Ин липнет с объятиями и Цзян Чэн даже не отодвигается, позволяя тому делать все, что вздумается. — Где ты был?       — Учился, прикинь.       — О, — с понимающим видом качает головой Вэй Ин, упираясь лбом ему куда-то в плечо. — А мы тут с Сюэ Яном… Случайно как-то.       — Да уж. Ты прямо-таки долбанный ящик пандоры. Вэй Ин подвисает на пару секунд, хмыкает и поднимает голову. Он находится как-то непозволительно близко. Цзян Чэн дергает уголком рта и чувствует его руки на своих. Вэй Ин будто бы и не замечает, делает это как-то произвольно.       — А ты в курсе, что Пандора была первой женщиной на Земле?       — Да ну? — спрашивает Цзян Чэн и до сих пор чувствует холодные пальцы Вэй Ина на своих запястьях.       — Ага, она типа бабушка человечества, — продолжает Вэй Ин, почти что невесомо оглаживая подушечками пальцев выпирающие косточки и дальше проводит дорожку к ладони Цзян Чэна. — После того, как Зевс потоп устроил, ее дочка Пирра со своим мужиком швыряли валуны, которые формировались в живых людей во время полета.       — То есть мы потомки валунов?       — Именно. Только не мы, а греки.       — Они сами себе на уме, — соглашается с ним Цзян Чэн. А еще Цзян Чэн думает, что Вэй Ин скорее потомок мартышек. Какого-нибудь очень красивого семейства мартышек. Вэй Ин пододвигается еще ближе, тянется к Цзян Чэну и — тот даже дернуться не успевает — резко отключается.

[ПОШЛАЯ МОЛЛИ — lin ansty.]

мрачный и такой невкусный город смерти там, где порох и вода грязнее черни но даже здесь я слышу этот запах сирени который тебя сделал красным небом весенним

      — А-Ян, ты был прав, — сокрушенно озвучивает Вэй Ин.       — Я, конечно, прав всегда, но вот сейчас я хочу уточнить, в чем? Вэй Ин собирается с мыслями, поглядывает на Сюэ Яна искоса — до сих пор, кстати, считает, что всему виной сам Сюэ Ян, ну или на край-конец Не Хуайсан — покусывает губы и теребит в пальцах сигарету.       — Мы с Цзян Чэном, — начинает Вэй Ин и уже видит эту зарождающуюся усмешку на губах Сюэ Яна. — Нет, то есть, Цзян Чэн… Господи, блять, короче я втюрился.       — Ебать какое слово ты подобрал, я его последний раз в школе слышал от младшеклассницы.       — Вот ты сейчас действительно хочешь доебаться до этого слова? О, Сюэ Ян сейчас очень сильно хочет доебаться именно до этого слова. Потому что с Вэй Ином и с Цзян Чэном все понятно. Кристально ясно. Алмазно очевидно. Золото. Золото то, что до Вэй Ина что-то дошло. Вот это уже поинтереснее слушать, нежели про слово “втюрился”. Сюэ Ян снова ржет, прокручивая это дурацкое слово в голове, а потом так же резко прекращает свой ржач. Это ведь, все-таки, беда. Он ведь тоже втюрился. Как малолетки, ей-богу. Ну они и есть.       — А-Ян, че делать.       — Ну и хули ты от меня-то хочешь? — задает вполне логичный вопрос Сюэ Ян и Вэй Ин теряется. Действительно, что он вообще ждет от Сюэ Яна. У него, конечно, проблема такая же, и он вроде как даже шарит, что делать, но… В конце концов Сюэ Ян не знаком со своим этим Сяо Синчэнем хуеву тучу лет, и вообще… Неправильно все это как-то.       — Ну, не знаю, расскажи ему, например? Сюэ Ян молит всех существующих и несуществующих сектантских богов заодно о том, чтобы эта история не затянулась на еще сорок четыре года. Потому что наблюдать за этим цирком так долго было хоть и занимательно, но все же скорее мучительно. Советовать в лоб о признании, конечно, идея так себе.       — Он меня закопает в песок, оставив только голову наружу, а рядом приставит собаку, ты смерти моей хочешь? Я же обоссусь в этот песок.       — С чего бы это? — Сюэ Ян охуевает с его логики. — Блять, ты ему сиги подкуриваешь, а он их еще и в рот после блевоты твоей берет, ты еще думаешь насчет ваших отношений? В голове Вэй Ина что-то трещит и мозг прошибает чертовски сильным электрическим разрядом. Почему мне так тепло от этого?       — Нет, я все придумал, надо его избегать, — с гениальным видом улыбается Вэй Ин, а Сюэ Ян теряет последние надежды на благоразумность этой ебанашки.       — Ясно, — кивает Сюэ Ян.       — Что?       — Ясно — это значит “я с тобой не хочу общаться”, если по первым буквам слова.       — Ну А-Ян! Вэй Ин боится — ведь Цзян Чэн слишком важен. Признание разрушит все. Сюэ Ян говорит, что разрушит не признание, а то что Вэй Ин будет шкериться от него вечность. И в чем смысл тогда бояться разрушения? Сам Вэй Ин считает, что смысл все-таки есть. Он свято верит в работоспособность абсолютно всех своих планов. И ему как-то сказочно плевать на то, что из всех его “тщательно” составленных и проработанных им же самим планов только лишь процентов двадцать имели реальный успех. Поэтому Вэй Ин уже два дня выходит из комнаты только тогда, когда из квартиры уходит Цзян Чэн, старается не пересекаться с ним на кухне и в гостиной, в универе шарахается, как от прокаженного, в противоположную сторону. А если все-таки пересекается, то кричит о том, что опаздывает, и максимально быстро ретируется. Он, конечно, вновь сильно скучает, но лучше так, чем… Чем то, что предложил Сюэ Ян. Тот-то, конечно, на словах герой, а сам со своим ангелочком ни бе, ни ме, ни кукареку. Хотя А-Ян-то может, все он может, когда не надо. В общем, проходит два дня вэйиновского бесоебства. И естественно — Цзян Чэн не тупой. Вэй Ин сидит на столешнице, пьет свой отвратительный растворимый кофе, нервно стучит пальцем по кружке и поглядывает на часы. Хочется успеть, чтобы без всяких этих вот… без эксцессов. Слово-то ебать какое вспомнил! У Вэй Ина в последнее время вообще со словами хорошо получается. Вставляет всякое умное и в тему, и не в тему. Втюрился не считается. Он не замечает, как появляется в дверях Цзян Чэн и смотрит на него. Слишком долго. Только лишь спустя какое-то время Вэй Ин кожей ощущает на себе пристальный взгляд и поворачивается, не вставая с места.       — Что? — улыбается. Он честно старается как обычно, но выходит как-то нервно. Наверное, просто знакомые бы даже и не заметили. Но, скорее всего, точно не Цзян Чэн. Он Вэй Ина как облупленного знает. Порой кажется, что Цзян Чэн может знать следующий шаг Вэй Ина даже тогда, когда его не знает сам Вэй Ин.       — Ты сегодня весь день меня избегаешь, — говорит Цзян Чэн. Вэй Ин снова нервно дергает уголком рта, посмеивается и, отмахиваясь, пиздит прямо в глаза:       — Глупости. Правильно, ведь не весь день, а уже целых два дня. Как же он ненавидит врать.       — Ну да, как всегда, — пожимает плечами Цзян Чэн и исчезает в своей комнате. Блять.