Симфония Чумы

      — Ну же, давай, порадуй меня чем-нибудь интересным! , — девушка по-хозяйски зашла в обшарпанную комнату и вальяжно села на стул задом наперёд, положив локти на его спинку.       — Сегодня пришёл один из генералов KNY, — тихо отвечает ей деревянный каркас, обтянутый болезненно бледной кожей. Сейчас нельзя было сравнить это болезненно выглядящее создание с человеком.       — М?, — коротко, но оттого не менее заинтересованно разноситься по чернильной пустоте маленького здания, в котором горит лишь одна лампочка. — И для чего же?       — Он спрашивал о частоте рации Красного, — дрожащим голосом и на одном дыхании произнёс парень и пугливо глянул на фигуру, сидящую перед ним. Длинные металлические волосы, расходящиеся в четыре косы, каждая из которых имела в себе разноцветную ленту; милое, нетронутое шрамами лицо — полная противоположность Красному —, имевшее при себе по-детски обворожительную улыбку; глаза, полные непритворной радости и удивления; одежда, потрёпанная жизнью и бесконечными стычками с дикарями и псевдо-завоевателями, застиранная до проплешин и дыр, покрытая металлической бронёй и частями драконьей чешуи. Довольно обычный облик для жителей этих мест. Но она страшила лишь одним презрительным взглядом. Видимо не понравилось, что он так пристально её рассматривает. Затем по комнате пронеслось по-лисьи хитрое:       — И зачем она им понадобилась?       — Я… — и замолкает. Вот что ему делать? Признать, что не знает? А как Госпожа тогда отреагирует? Выпрет его отсюда? Да уж, сестра порадуется такому находчивому брату.       Неожиданно по помещению разносится смех:       — Хи-хи-хи, ты в этих метаниях между ответами такоооой забавный! — весело восклицает она и снова заливается ехидным смехом.       — Не переживаааай, я прекрасно понимаю, что ты этого не знаешь. Даже решил мне не льстить, как мило.       — Д-да, моя Госпожа, — прерывисто чеканит он и судорожно выдыхает.       — Так, что ты попросил взамен на это? — тянется вперёд и становится всё более и более похожей на лису.       Юноша шумно сглатывает, но уверенно произносит:       — Частоту их общей рации       — Мммм, неплохо, — она задумчиво говорит, почти пропевая. Её голос гнётся, словно струна. — Тогда твоей ценой будет…Именно она, — как-то обрывисто замолкает, будто желает сказать что-то ещё, но молчит. — Тебе рассказывали ещё что-то интересное? — в голубых металлических глазах легко плещется любопытство. — Может чужие планы, мысли, намерения?       Руи на мгновенье замолчал, отводя стыдливо опущенный взгляд в сторону замерших часов. Стыдно потому, что не имеет достаточно сведений. Стыдно потому, что снова окажется в долгу. И ему всё равно простят. Этими невинными звериными глазками скажут, что всё в порядке, а в итоге увеличат цену. Интересно, как долго ещё он сможет набирать шиворот долгов? Как скоро у него разойдутся швы? Велик шанс, что очень скоро.       — Мне почти нечего вам предоставить, — всё также честно продолжает он и разглядывает запылившиеся полки. «Надо бы тут прибраться», — на секунду мелькает в голове, но он тихо продолжает:       — Я очень сожалею… Могу ли я как-то загладить вину? — шуганно смотрит выше и замечает острый звериный прищур.       Глава с тихим наслаждением мычит себе в фактурный рукав и тупит взгляд о морщинистый стол. Она ничего не предпринимает, лишь молчаливо глядит куда-то сквозь материю и раздумывает. Затем спокойно и без утаек начинает:       — Мне сейчас, так-то, ничего и не нужно… Но давай так: я просто в любой момент попрошу тебя что-либо разузнать и ты дашь мне ответ. Договорились? — и радостная улыбка снова разрастается на чужом лице, будто уже приросла к бумажной коже.       — Договорились, — и вытягивает свою руку вперёд, для подтверждения договора. Конечно же, она повторяет его жест. Козыри так просто на дороге не валяются и ими нужно дорожить.       Пару мгновений спястя юноша начинает суетиться и начинает искать затёртую записную книжку с большими столбцами частот раций. А к нему теперь клеится стальная пара прищуренных глаз и пристально наблюдает за каждым движением.

***

      Вечерело.       Зимняя бездна медленно разрасталась по небу, заволакивая пространство. Клубы пара медленно подлетали вверх и слегка просвечивались подглядывающим ликом луны. Она задумчиво глядела сверху вниз и рассматривала диковинных созданий, бродящих своими неряшливыми ножками по разваленным руинам. Мусорными карьерами те стелились под чужими ногами. А радиоактивные капли стелились болотами и озёрами.       Правда за этими наблюдать было скучно: они лишь молчаливо стояли. Быть может, ждали кого? Возможно. Пара о чём-то говорили, размышляли. Хотелось услышать их мысли, да расстояние мешало. Но их глаза светились от живости. Не такой притворной, какую торгаши ставят на базар, и не столь яркой, какая стоит в изысканных фарфоровых вазах у богачей. Такая вот, настоящая и искренняя, бьющая через край. Не муляж, не макет, а самая что ни на сеть искренность.       Там, по правде говоря, стоял ещё один. Тихой маленькой тенью он караулил причал и ненавистно поглядывал на луну. Словно хотел оторвать от неё кусочек, али и вовсе обвязать морскими канатами и уронить в ядовитые болота. Смотрел на неё холодной сталью и медленно препарировал. Так обычно режут лягушек, а вот к телам небесным руки свои тянуть не смеют. Лишь слегка зыркают, но дальше не заходят. А этот, видно, был посмелее остальных, раз смотрит без зазрений и притворства, чётко ведя грань.       Занятный был малый. Холодный, будто кусочек океанского льда. Глаза разве что были теплее. Будто тлеющий окурок, испускающий последние струйки дыма, они живым пятном красовались на мёртвом теле.       Океан бушевал. Волны его беспорядочно бились о причал. Раз за разом резались о толстые деревянные брусья, но не отступали. Лишь с большей яростью вгрызались в покрытые слоем мха и ила щели. Хлестали борта махоньких лодок и катеров, изредка оставляя противные вмятины. Вероятно маленькие тени могли радоваться лишь тому, что кипятильники с холодами отправились к востоку, рассекая своими грузными телами тёплые воды течений.              Теперь нельзя было услышать на побережье той уникальной живости, какая преследовала мелкую тень в каждом закоулке. Лишь спокойствие, мешающееся с хлёсткими стуками волн, витало в воздухе. Было тихо и размеренно. Тёмные облака плавными силуэтами текли по небосклону, заворачивая куда-то за грань.       Послышались шаги. Тихим эхом они доносились до мальца. Вокруг него почти ощутимо заплескалось густое напряжение. Тонкими, почти невидимыми струйками, оно вилось вкруг худощавого тельца, проникало под кожу. Делило мышцы на волокна и текло к животу. Скручивалось там в тугой комок и заставляло почувствовать тошноту.       Чуть позже можно было расслышать голоса. Один был почти детским, и по-девчачьи мерзким. Но какой-то безумный отлив в её речи чётко давал понять, что связываться с этой девчушкой мелкий силуэт не хочет. Второй был твёрдым, сухим. Будто чёрный уголёк, который используют для письма, он похрипывал и подрагивал.       Потом их силуэты сверкнули в неуверенном огне старого фонаря. Один был высоким, словно мачты корабля, и прихрамывающим. Будто его искусали собаки. Вторая была натурально худощавым. Думалось, будто Муичиро с лёгкостью мог пересчитать чужие рёбра даже не смотря на толстые слои одежды.       Они всё ещё болтали. Хотя, разве можно было назвать это диалогом: девчушка то и дело что-то весело выкрикивала, в то время как пацан постоянно молчал, лишь изредка отвечая невнятным мычанием или парой связных слов, тут уж как повезёт.       Не потребовалось ни времени, ни мозгов, дабы додуматься, кто перед ним. Теперь уже чувствовался и мертвецкий холодный запах, и тяжёлый взгляд, прожигающий прямо из-под недоспавших глаз. Холодным, липким слоем обвивавший тонкую замёрзшую кожу. Из-за этого узел в животе всё продолжал и продолжал затягиваться. Туже и туже. Будто пытаясь вывернуть желудок наизнанку и сделать так, чтобы его стенки соприкоснулись.       Он идёт тихо, не спеша. Темнота всё ещё держит его силуэт у себя за пазухой, скрывая от посторонних глаз. Тёиное пятно противогаза закрывает лицо. Лишь алые глаза зеркалят отсветы фонарей. Девчушка идёт без всего. Весело передвигает костлявые ноги и по-детски глупо шагает. Радуется и шумит, нарушая грузную идиллию.       Стук досок под чужими ногами оповещает о прибытии. Все трое отвлекаются и поднимают глаза. Девичий силуэт замирает, что-то шепчет в пустоту, а затем рекзо ускользает. Оставляет после себя только холодные отпечатки и неприятный привкус чуждого присутстсвия. Убийца же идёт к ним. Полузажжёнными силуэтами доходит почти до конца деревянных полок и упирается взглядом в Генерала. Если смотреть со стороны, то Токито на его фоне маленький и тонкий. Смотрит боязливо, снизу вверх, и всё пытается придумать хоть что-то, кроме бесцветных картинок своей смерти. Не выходит.       От пацана воняет смертью. Он будто носит её с собой; в карманах, в складках на потемневшей куртке, в порах собственной безцветной кожи. Смотрит неживо, не по-настоящему, и проходит вперёд. Ближе к краю, ближе к палубе. Тонкая деревянная доска с презрительным скрипом хлюпает, стоит задеть её ногой, но всё ещё держится. Хлюпает громоздко и страшно. Будто содранное с кости мясо. Будто выпавшие на стену мозги. Будто умирающие вены. Тенью становится на палубу и молчаливо выжидает. Будто ловит замотавшуюся дичь, которая сама пришла в открытую клетку. Затем проходят и остальные. Смотрят с презрением и подозрением, но молчат. Танджуро идёт убирать доску, а Муичиро — заводить старый и побитый жизнью мотор. Он ворчит, скрипит, но таки пускает пару раздражённых вздохов и начинает гулко трындеть. Звук волнами разносится по глади, а лодка трогается с места.       Он смотрит в даль. Будто что-то ищет. Может, крови? Или смерти? Конечно, без своей покровительницы он никуда.       Молчит. Только гулом отдаётся присутствие его противогаза. Чёрной кляксы и тёмного пятна, что марает чужое лицо. И спасает от рвоты. Лицо его блевотное и до боли неприятное. Его хочется срезать. Сорвать кучку кожи с переплетения мышц и выкинуть в стопку горящих дров, дабы не терять зазря. Хочется покромсать на мелкие кусочки острых обрубков и скинуть за борт. Вытянуть глазные пуговицы вместе с алеющими нитками и скормить огромным волкодавам. чтобы не глазели так неживо и ядовито. Чтобы не смотрели мёртвым взглядом прямо в душу и не выскребали буреющие на воздухе внутренности.       «Блевать от него тянет», — последняя мысль, звучащая в чужой голове.

***

      Мгновенья сменяются секундами. Секунды — днями. Дни ночами. Таких коротких циклов прошло уже около двух. Они были на середине пути к островам, которыми владела KNY. Голова болела, кожа штукатуркой слезала с неё и сползала на металлический пол. Или же так просто казалось невыспавшемуся мозгу. Синяки под глазами темнели, становясь выгоревшими кратерами, догорающими. Как бычок, не до конца притоптанный к сухой земле. Мысли вязались в тугой комок. Скручивались до скрипучего пения, сливались друг с другом воедино, становились серой массой и свинцом давили на мозг. к Казалось, будто проще будет сорвать с себя голову и перестать чувствовать крайнюю степень недосыпа и желания окунуться в раскалывающееся царство Морфея. Неожиданно собственные мысли перебивает хриповатый голос:              — А по побережью часто ходят солдаты? , — и мёртвый взгляд кутает чужие плечи в объятия серой фаты. Нежно укрывает горло, а затем тянет. Сдавливает трахею. Выдавливает душу и пожирает тело одним лишь только отражением собственных глаз на чужой коже. Его слова короткие, сухие, но они всё также хурмой вяжут сероватые извилины и режут слух. На то, чтобы обработать их смысл уходит полминуты, может больше, и Токито начинает говорить. Медленно, неспешно, хрипло. Будто после хорошей сигары:       — Нет, сейчас эта зона в изоляции. К чему вопрос?       — Просто после окончания зачистки тела придётся сжечь… — Муичиро столбенеет. Громоздкой статуей становится на палубе. Даже не старается расслышать остатки фразы. Что-то жжёт там, внутри. Изжигает внутренности в пепел и сжирает хоть что-то внятное. Боль целиком заполняет сознание. Жечь собственное прошлое, оказывается, в разы приятнее. «Так должны поступить с живыми людьми», — проносится в голове. Потушить о подошву сапога и оставить недогоревшимм телами валяться на земле. Будто они не заслужили даже нормальных похорон. Всё печёт, врезается в кожу. Взгляд стеклянеет и проходит сквозь фигуру перед ним. Тянется вперёд и упирается в берега. Это не их острова, нет. Но там можно высадить надоедливого гостя и разобраться самому. Плевать он хотел на то, как «правильно», сделает всё по-человечески и захоронит их как достойных, а не как неудавшиеся эксперименты.       — Это… Обязательно? — еле как выдавливает он из себя и замученно, будто с испугом, вглядывается в чужое лицо. Там только блядское ничего. Тугое, вязкое. В нём нет сострадания, нет жалости, нет эмоций. Сухим точёным взглядом он вырезает глазные яблоки генерала. Достаёт их и кладёт на блюдо с кровавой каёмкой и багровыми разводами. Мысленно пускает на каждое из них слюни и задумчиво выбирает, какое бы съесть первым.       — Да, обязательно. Иначе паразиты могут перебраться из тела куда-нибудь в чан с кашей. И ляжет тогда вообще всё KNY, — говорит также невозмутимо и сухо. Будто они болтают не о сотнях тысячах жизней, а о муравейнике. Будто бы их жизни ничего не стоили. Но, быть может, они были столь дорогими только лишь для Муичиро? Скорее всего.       — Тогда нет, там никто не ходит.       — Это хорошо. Хлопот меньше будет, — и замолкает, будто никогда до этого и не говорил. Бороздит пустым взглядом холодный океан и тихие волны. Провожает их и также пусто смотрит, как они распадаются на кусочки. А потом ещё и ещё. И тихо, почти неслышно, идут дальше. И как с силой бьются о скалы и о борт корабля, раскачивая его из стороны в сторону.       На лице у него тоже ничего нет. Будто Токито смотрит на пустой лист бумаги. Серый и помятый. Оно и видно, что помятый: на ебале у него красуется три гордых шрама, один из которых вообще пересекает всю его левую часть. Шрамы глубокие, будто доставшие в своё время до костей. И рваные, будто резали тупым ржавым ножом.       У Муичиро остаётся только горькое послевкусие. Жаль. Очень жаль.

***

      — Как ваше имя? — от нечего делать Муичиро заводит диалог с самым неподходящим для этого существом. Нет, разумеется он поговорил бы с кем-нибудь другим, просто сейчас уже глубокая ночь и оба солдата сейчас мирно дремлют в каюте и видят десятый сон. Так что сейчас он остался один на один с этим уродцем. Неприятный собеседник.       — Зовите как хотите, — парень как обычно натыкается на песчаную сухость. Интересно, а он способен придавать голосу другой тон? Что ж, у них впереди ещё вся ночь, значит он наконец сможет отыграться.       На секунду на палубе возникает тишина. Прерывает её, разве что, глубокие вдохи и выдохи, полные серого дыма и характерного запаха дешманской сигаретной смеси. Черноволосый, слегка поразмыслив, продолжил:       — И каково это? Без зазрений совести убивать сотни людей? И говорить о людских жизнях так, словно это детские игрушки? — силуэт, возвышающийся напротив, на мгновенье замер, не ожидав такого вопроса. Генерал тихонько хмыкнул и уставился в бездонные ямы напротив, вслушиваясь в хрипы старого двигателя и в шум волн.       — Не думаю, что это должно вас волновать, — всё такое же сухое, как и обычно. Чутка подумав, фигура добавляет:       — Если вам так противно от одного моего упоминания, так почему же вы нанимаете именно меня? — существо было остро не только умом, но ещё и на язык.       Токито замер, обдумывая сказанное. Чужие слова пустым эхом разносились в голове и слегка баюкали. В сон его не клонило, просто сознание куталось в неприятной дымке чужого тембра и пряталось там от бессонницы.       — С удовольствием бы связались с кем-нибудь другим, если бы твоя тупая рожа не маячила на горизонте каждый две секунды, — раздражённо вылетает из собственного рта. Красный меняется в лице. Всего слегка, но этого хватает, чтобы Генерал отвернулся от шумных вод и сделал несколько шагов назад, из опасений быть прирезанным на месте.       Брови его поднялись и домиком с покатой крышей сошлись к переносице. Глаза, с серыми отблесками, сузились, а сухие губы растянулись в животном подобии улыбки. Он начал говорить, и клубы полупрозрачного дыма стали вылетать из его рта:       — Маячил? — он усмехнулся. — Я никогда не перед кем не маячу. Вы сами решили выбрать именно меня, так что тебе бы стоило поумерить свою брезгливость, — произнёс он со смесью удовольствия и презрения. — Знаешь ли, мне не составит никакого труда прирезать вас всех здесь и скрыться где-нибудь в пустошах.       — Да? И как ты собираешься защищаться от целого KNY? Если прирежешь здесь хоть кого-то, то вся группировка будет с радостью вставлять такому ублюдку как ты палки в колёса. Они превратят твою жизнь в ад, обещаю тебе. Так что закройся уже и перестань раскидываться словами попусту. Зачем прикрываешься всей этой чепухой про убийства? Думаешь, я этого боюсь?       Стало тихо. Будто даже волны встали, прислушиваясь. Напряжение свинцовой тучей покрывало двоим головы. Муичиро радовался: теперь мразота стоит с горечью на лице и думает, что бы ответить. Последние слова были произнесены с безумным наслаждением. Конечно же Токито знал, что сейчас киллер беспомощен. Сколько бы он не пытался угрожать, сколько бы не трепался об убийствах и смерти, но он всё ещё был ничтожным. Без опоры, с разрушенной маской спокойствия; силуэт, озаряемый луной, выглядел просто чудесно. Обезоруженный, до смешного растерянный.       Тишина продолжалась. Подросток теперь еле держался, чтобы не рассмеяться в голос. А на последок язвительно выкинул:       — Н-да уж. И это "Гроза Архипелага", тот самый "Красный"? — он позволил себе пару глумительных смешков. — Я ожидал большего.       Алые глаза теперь смотрели с какой-то неестественной злостью. Но он таки замолк. И, выпустив последнюю порцию тёмного сигаретного дыма, с силой затушил окурок о металлические ограждения и растворился в темноте.

Эта поездка обещает быть весёлой

***

             — Эй, уже выбрал себе награду?       Муичиро слегка осмелел. Похоже, Генерал зацепил его именно за слабость, а не за оскорбления. Грело ли это душу? Разумеется.       Тёмный силуэт тихо подошёл к нему сбоку, чуть наклонился и показал пальцем на Танджуро.       — Моей наградой будет он, — так твёрдо. Будто и не сомневается в том, что получит это. Конечно получит, у них выбора нет       — Почему? Мы можем предоставить гораздо больше, чем одного солдата. Ресурсы, информация, крышки; что тебе нужно?       — Мне нужен только он, — алая бездна немигающе прожигала его душу. Муичиро оторопел. Злости не было, лишь холодное непонимание, что отслаивало кожу от мышц и костей.       — ....можно подумать?       — Конечно.       Воздух сдавил ему горло. Голова заболела, а плечи осунулись. Глаза опустились в пол и стали будто бесцветными, смотрящими сквозь, стеклянными. Через полупрозрачную плёнку он слышит удаляющиеся шаги.       Он глянул на старшего товарища. Начал всматриваться в его лицо, в потрёпанную броню. От него словно отрывали часть души. Нитки расходились, волокна лопались, но отпустить он был не готов. Этот человек посвятил его в эти ряды, обучил всему, бессонными ночами рассказывал байки о драконах, длинными месяцами помогал в экспедициях и боях. И чтобы что? Чтобы стать наградой дял какого-то уёбка?       Нетнетнетнетнетнет, всё не может быть так. Ему нужно обговорить всё с Главой... Да, точно! Он ведь сможет всё уладить и привести к компромиссу!       Руки почти машинально тянутся к рации. Она одаривает его змеиным шипением, пока он настраивается на нужную частоту и ждёт. Ожидание бьёт по вискам, колет их на мелкие осколки, раскидывает и заново собирает, перестраивает. Это даже не боль, нет, это непонимание. Это разочарование. Это страх.       — Я слушаю, — монотонно и спокойно, будто лектор в вузе, доносится из шепелявых динамиков. Генерал тихо вздыхает от неожиданности, но быстро тараторит:              — Здравствуйте, этот мудак хочет себе в награду Танджуро. Говорит, якобы ему нужен только он. Что ещё можно ему предложить?       Молчание тихонько окутывает его с головы до пят плотным слоем перины и укрывает с головой.       — Жаль. Всё же очень жаль. Он не согласен ни на что другое?, — в ответ Муичиро тихо угукает. — Что же, действительно жаль. Я бы очень хотел предложить что-то более ценное, но, боюсь, что одержимого ничем не отогнать от жертвы.       — Вы предлагаете согласиться?!, — неожиданно громко вылетает из собственного рта. Кажется, он разбудил несколько дремлющих чаек.       — Как бы не приходилось огорчаться, но да. Знаешь ли, уже много лет по островам ходит молва, что "Красный" ищет что-то. "Кого-то", если быть точным. ИТ уже не один год. Даже после самого длительного разговора я не смогу его переубедить. Я сожалею, но, кажется, выбора у нас нет, — Токито дышит судорожно, громко. Кожа становится до неприятного ужаса липкой и к ней тянется густая чёлка. Рука, державшая старенькое устройство, постепенно опускается всё ниже и ниже. Слышится, непонятно: в голове или от собеседника, только одно: "Это приказ".       Его словно отдали на растерзание волку. Отжали огроменный кусок душ и выпихнули из безопасной пещерки прямо в чужую пасть. Загривок холодеет, а глаза становятся стекляшками. В голове эхом разносится монотонное: "Жаль...Жаль...Жаль..."

***

      Они плыли дальше. Тихо и гладко, даже не раскачивая воду. Пару раз на них напали кипятильники. Несколько раз Токито огрёб от них. Но разве теперь это имело в себе хоть что-то? Какая разница, что произойдёт, если это ведёт только к одной гарантированной точке — его смерти? Теперь он смотрел в даль, на приближающиеся острова. И ждал стука о подгнивающие деревянные доски. Ровно до того момента, пока где-то далеко не услышал радостное: "Они вернулись!"