Глава 8, Кучка тел.
9 января 2026 г., 21:06
Пирс на базе слаженный, будто его вымеряли линейкой. Уложенный ровно, будто струны у гуслей. Заставленный чем-то. Товаром, оружием, или людьми. Какая разница, если все они были просто фигурками? И сейчас все эти фигурки смотрели на него. В тёмном противогазе, с тугим хвостом и неестественно выпирающей оттуда тонкой косой, шрамами, расписывающими всё лицо. И со взглядом. Со своим фирменным пустым взглядом, которым он обвёл весь пирс без капли интереса, а затем вернул его к подсчёту слегка загнивающих досок. Муичиро же будто стал лишь наблюдателем. Существом безликим и бесформенным, что только и способно тихо смотреть и тонкими щупальцами виться в круг хоть сколько-то живых. Сейчас не хотелось думать о чужих жизнях, да и вообще хоть о чём-то думать. Он словно бродил по дымке. Что мозгом, что телом. Она жрала его изнутри, кусок за куском плавила внутренности и беззубым ртом заглатывало кровавую пену.
Каждый раз пока он моргал, вновь раскрывать глаза не хотелось. Быть может от усталости. А может потому, что не хотелось видеть чужие юркие глаза, которые вертелись вокруг твоего тела и будто препарировали на живую. А может потому что не хотелось видеть его. Существо, забравшее у него кусок души. Вырвавшее его с корнями. Так, что обратно можно было пришить разве что скрепляя иголками жалкие обрывки. Хотелось ли его придушить? Да, очень. Забрать у него что-то ценное, важное.... А нельзя. Нужно было смотреть за ним. Будто приглядывать. Проверять, идёт ли, следует ли указанному пути. А разве не плевать? Пусть даже принципиально останется стоять на одном месте и не пойдет с ними, Токито не пошевелит и пальцем. Максимум — застрелит сгоряча. Чтобы больше не маячил перед глазами. Ни его фигура, ни его изорванный силуэт.
Уродец. Пустое убожество. Интересно, как он выпросил себе жизнь? Для этого пришлось отсосать богу? Даже если и так, то он всё ещё оставался тварью в полном понимании этого слова. Неспособный сочувствовать, понимать. Забирающий всё, что у тебя было, лишь из-за своего грёбанного статуса "профессионал". Он говорит о людях так, будто они игрушки. Будто сломай ты хоть одну, хоть десять, и ничего не поменяется. Будто способно исчадие вроде него хоть что-то чувствовать!
Где-то вдалеке раздался рёв. Оглушительный, умирающий. Он звал. Молил и надрывал связки. Протяжным отражением пронёсся последний крик по полям. Последние травинки тихо прижались к земле. А затем — глухой стук.
Сам Токито даже не дрогнул. Драконья смерть его не пугала, ничуть. Да и привык он, что таких...существ гасят пачками. Их трупы плавают в океане, грузными плёнками плещутся в водоёмах, до болезненной красноты сохнут на пляжах. А людей так не гасят. Их хоронят. С почестями, с редкими цветами, с пожеланиями. Рыдают о них, кричат от бессилия. Рвут колени о неровную почву. Будто бы эта маленькая жертва способна будет остановить чужую смерть и заставить чужое сердце снова качать тёмную кровь.
А чем они лучше? Они сами, как представители рода "человек". Лучше тем, что не бросаются на своих? Драконы тоже не бросаются. Тем, что защищают детёнышей ценой своих жизней? Тоже нет. Он своими руками добивал умирающую самку разнокрыла на глазах у мелкого двухгодовалого детёныша. Так чем он лучше?
Тем, что бросается на солдат O-NI как шипорез на морских слизней? Тем, что оставляет детей сиротами? Или тем, что не испытывает от убийства лишь пустое ничего?...Тогда стоит составить вопрос по-другому.
а не шастать по пирсу без дела, словно робот. У него был один алгоритм, одна главная команда написанная через простейшую систему "if/else", не имеющую ни дополнительных строк, ни сложного устройства. И даже её он выполнить не смог.
И что...теперь? Что будешь делать, когда внутри всё и так горит от осознания потерь — 20 команд и самый близкий ему человек — и оттого, что...Танджуро придётся отдать. Как собаку на передержку, как кошку в приют, как любую домашнюю тварину на усыпление. Как будто он был таким уже неважным, как будто был таким уж ненужным...
Почему? Почему именно Танджуро? Почему не сам Муичиро? От него и то толка меньше. Почему именно его солдаты друзья?
Голова наливалась свинцом, раскалённым и жгучим. Хотелось вырвать себе что-нибудь.
Интересно, что будет лучше: желудок, чтобы не тошнило больше от собственной беспомощности и жалкости, или сердце, чтобы внутренности больше не скорбели о...
Неважно, просто неважно. Почему он? Неважно. Почему Танджуро? Неважно. Почему не кто-то дру—
Плевать. Если он может пережить хотя бы это, то что из него за генерал. "генерал"... А что это за статус такой? Что за всесильное слово, пускающее по врагам дрожь как будто он действительно способен хоть кого-то напугать и заставляющее своих беспрекословно подчиняться.
Под ногами хрустит, хлюпает, скрипит. Будто земля живая. Влажными кишками тянется за ним, за ногами, за подошвой. Тянет вниз, куда-то под. Под слои внутренностей и костей. Как заноза тянется под кожу. Ноги ватные, двигать их сложно. Словно тупой нож, застревающий в глотке у худощавого врага.
Впереди виднеется что-то. Из досок, немного заросшее вьюном и мхом. Гниющее в собственной старости. То ли неудавшееся место жительства, то ли местная кладовка. Там темно как в глазницах у черепа, это видно по треснувшим окнам, и явно пыльно.
Дверь скрипит, ворчит, но отворяется.
Там темно. Воздух затхлый и гадкий, будто возле трупа. Редкостно сладковатый, мерзкий. Импровизированная зажигалка лихо выскакивает из одного нагрудного кармана и щёлкает.
Пару раз хрустит, металлическим звоном озаряет мелкую комнатушку, а потом слышится лишь хруст пламени. Свеча стоит там же, где и в обычных жилых комнатах. Фитиль первое время греется, а затем ярким пламенем озаряет это место.
В дальнем углу лежат какие-то металлические детали, стол заставлен ненужным хламом, а на столе стоит что-то, завешанное то ли полиэтиленом, то ли тканью. Пара скрипучих шагов, беззвучное падение тонкого материала и глаз замечает собственное отражение.
Неживое, почти болезненное, какое-то замученное. И глаза.
Точно такие же как у того уёбка глаза.
Чем он лучше него?
Своей трусостью? Тем, что не может хотя бы признать собственную жестокость и бесчеловечность? Или тем, что как последняя тварь прячется в самые дальние углы Нор, лишь бы не умереть самому?....Позор.
***
— Мы пришли, — последняя фраза, доносящаяся из уст молодого генерала, что был омрачён. То ли ходом этого случая, то ли своими мыслями; не сказать, что это действительно его интересовало. Окружение было пройдено почти моментально. Будто капля воды, что плавно и без брызг опустилась в реку. Теперь он увидел домики. Небольшими группками они мостились на металлических сваях, нещадно укрытых слоем липкого снега и инея. Стояла тишина. Мертвая, глухая, давящая.А потом в нос хлынул запах
Мертвечина. Такая родная и настолько же мерзкая. Противной плёнкой она стелилась в носу и застилала разум. Казалось, будто её частички витали в воздухе и не давали протиснуться сюда ничему живому. Благо противогаз всегда был под рукой. Он тихо жужжит, будто жук на весеннем лугу, и позволяет полной грудью вдохнуть фальшивого чистого воздуха. Кивнуть мальцу оказывается достаточно, чтобы он, сверкая подошвами, оставил его наедине с работой. Мышцам привычно, мозгу по-холодному плевать, а глазам без разницы. Цель: убить всех заражённых. Ни больше, ни меньше. "Вошли и вышли, приключение на 20 минут" Двери хижин поскрипывают. Тела сидят неподвижно, будто и не думают броситься и сожрать. Вонь, кажется, протискивается в любую щель и обвивает собой всё это место. Всё мокрое дерево и всю металлическую арматуру. Светлый силуэт встаёт и бросается. "Слух-то всё такой же острый. А впрочем, плевать". Кожа у него сухая. Почти белая. Свисающая. Кажется. что сейчас она начнёт растворяться и старыми обоями спадать на пол. Ровно как и зеленоватая жижа из его носа и горла. Они мерзкие. Все до единого. Они ничего не чувствуют. А может и наоборот. Не сказать, что он хоть когда-то об этом задумывался. Их руки, ослабшие, размягчённые. Они пытаются виться, будто виноградные лозы, но червями падают вниз. Траектория такая же тупая и прямая, как и это создание. Шаг влево. Грохот. Смрад. Хрип. В их мышцах клинки тонут. Словно верёвки, кожа обвивает их. Будто хочет поглотить. Позвоночник хрустит, немного ворчит, но открывается и лепечет. Оно не мертво, нет. Лишь обездвижено. Но этого хватит. Ещё штук 20 домов. Если хочет побыстрее вернуться к змеюке, то следует поторопиться. Песок. Вязкий, как глина. и ледяной, будто труп. Верёвками вяжет ноги и тянет вниз. Зима..ужасное время для заказов. Хотя всё ещё плевать. заказ есть заказ вне зависимости от погоды. Снова сваи, закрытые пеленой коррозии, решётчатая лестница, ведущая к очагу. Снова влажное дерево, снова хрипящая дверь. Трупов два. Всё ещё хаотичные, всё ещё безмозглые, всё ещё неживые. Глаза их, блеклые и блёклые, мечутся из стороны в сторону и не могут сфокусироваться. Словно ищут что-то. Спасения? Возможно. Плевать, не его же солдаты.. Вскрывать их, как консервы с рыбой, уже рутина. Кровавая, гниющая изнутри. но всё ещё рутина. Она стучит в висках и так псевдо-невинно, будто даже ненароком, пытается призвать разодранную в клочья совесть к справедливости. Ощущение пусть и неприятное, но терпимое. Океан бушует, кричит. как будто злится. Бьётся, ругается, плещется. Тёмная ткань обвивает металлические ступени, протекает сквозь решётку и задевает толстую подошву. Холод прошибает кости. Ласкает их, гладит, мучает. Хочется пошевелиться, но заместо этого он смотрит вдаль. Туда, где заканчивается солнце и начинаются беспросветные облака. Там ничего не движется. даже надоедливые белые чайки не кричат свои песни. а вода стучит. Наверное, такая же ледяная, как кожа у заражённых. Нельзя сказать, что это было ему хоть чуточку интересно. "Ещё 19 домов...."***
Бесхозно бродить по пирсу — занятие жалкое и нестоящее времени. Шататься из стороны в сторону можно каждый день, а вот помочь ты можешь не успеть. Краем глаза замечает, как несколько сложенных парней разгружают припасы. Ноги будто сами ведут к ним, прося отвлечься. — Вам помощь не нужна?, — вылетает быстро и одушевлённо. Он очень хочет отвлечься от мыслей и забить мозги тупой работой. — М? Муичиро-рих? Не стоит, мы и сами справимся, — надежда хрустит под весом чужих слов. Потрескивает, но держится. Ничего. Всё в порядке, так ведь? Тут всегда найдутся люди. которым нужна помощь. — А....Хорошо. Удачного дня! — и с позором уходит. Сегодня здесь на удивление тихо. Только океан глубинными звуками бьёт по ушам и заставляет съёживаться при каждом резком стуке. В такие моменты он искреннее завидует морякам, которые уже повредили свои перепонки достаточно сильно, чтобы не слышать мутных завываний. Потому что сам он, сколько бы не ходил в экспедиции, сколько бы не вслушивался в мимолётное пение волн, всё не мог избавиться от вяжущей тревоги. Тревоги о том, что из глубины за ним кто-то следит. Что живого цвета плоть, изредка дрейфующая на поверхности, оживёт, закружится вокруг его горла и начнёт тянуть. Сместит его позвонки, до неестественной формы вытянет трахею, но оставит гнить на самом дне тёмной бездны. И тревога о том, что за ним наблюдают. Он часто слышал легенды о созданиях столь огромных, что их невозможно будет разглядеть, отойди ты хоть на сотню ярдов. Будто одним выходом они способны покрывать землю тысячелетним льдом и создавать ледяные колья размером с павшие многоэтажки. Как знать: быть может, это было лишь бредовой фантазией или немым мечтанием какого-нибудь фанатика легенд о драконах; ясно было одно — сталкиваться с ними Муичиро не хотел. Идёт по пирсу дальше и встречается с девушками, несущими воду на фильтровку. Их видом нельзя было не восхититься: их ноги ни разу не прогибались под тяжестью тазов, руки смиренно держали ёмкости на одной, совершенно стабильной и лишённой малейшей дрожи, высоте, а их лица ни на секунду не искажала гримаса тяжести или напряжения. Снова вопрос. И снова ответ. Изменивший только пару своих слов и заменивший интонацию на более женственную, изощрённую, он повторяется. На немой надежде проскакивает трещина. Тёмным, чернильным разломом она проходит сквозь, уходит куда-то вглубь и задевает. Но не ломает.***
Людей-то, конечно, много. Только вот кому нужна твоя помощь? Кому хочется отрывать Генерала от дел? Даже если дел-то и нет. Ты ведь такой высокопоставленный чин, тебе наверняка есть чем заняться! Статус. Чёртов статус. Невидимой для него самого, зато отлично различаемой другими, плашкой висел над собственной головой. И чем он отличался от других? Специальными буквами в названии? Почему он? Почему он важен? Единственная его цель — патрулировать водные территории своего дома***
Домов оставалось немного. Штук 5-6, если быть уж придирчиво точным. Не сказать, что это длилось долго. Рутина просто сливалась в серое месиво и свёртывающейся кровью текла, унося с собой время. Разве что было мерзко. Видеть, как некогда разумные, быть может даже крайне работящие и добрые, солдаты в один миг превращались в тупоголовых созданий, чьей целью было безмозглое набивание собственного желудка чужой плотью и кровью, ради первобытного желания наесться. Они всегда действовали по одной стратегии: прямой бросок, лишённый всякой мысли и глухой удар размякшими руками. Будто они действительно могли его схватить. На таких бесхозных и жалких созданий не хотелось тратить изъеденные эмоции. Они подобного не заслужили. Но он всё ещё почему-то испытывает к ним крайнюю степень отвращения. За размышлениями не замечает, как последние дома опустели и как их стены покрылись холодным слоем мёртвого ожидания. Совсем скоро его счистят вместе со следами прошлых солдат и поселят туда новые жизни. Но не смогут избавить бездушные строения от вяжущего флёра пустоты. Следующий шаг был скорее нудным: перетащить тела в одну кучу. Желательно горку. Они бессильно и тщедушно тянутся по зеле. Обездвиженные, с раскуроченными позвонками, но всё ещё живые. По степени живучести этих тварей можно сравнить только с тараканами. Поди и ядерную войну переживут, дайте только время на адаптацию. Смотреть на искажённые (а изредка даже шевелящие отдельными мускулами) лица было откровенно трудно. Будто это было....не по-настоящему. Будто он глядел на глупые лица товарных манекенов из какого-нибудь заброшенного (а сейчас разве есть другие?...) магазина третьесортной вычурной одежды, полной непонятных вырезов разной формы. Было что-то в этой подранной, живущей на добром слове и старых заклёпках всевозможных оттенков, одежде. Как будто..в ней зарождалось что-то живое, родное. Теперь пере-мёртвые недо-живые тела лежали друг на друге почти что ровной горкой. Из внутреннего кармана посыпалось несколько пожелтевших листов бумаги и один поживший спичечный коробок. Листы горят ярким, тёмно-оранжевым пламенем, что очень сильно отличается от оттенков окружающего пространства. Чужая кожа будто не хочет гореть, будто хочет снова встать и сбежать подальше, да не выходит. Со временем загорается первое тело, хрустит разгорающийся огонь, воет океан, жужжит противогаз. За ним следуют и остальные трупы: медленно, безразборно, они входят в нескончаемое золотистое пламя и от них начинает идти дым. Едкий, в каком-то смысле даже токсичный. Он режет глаза, а через несколько секунд и лёгкие. Не хуже сигаретного дыма. Рука тянется к внешнему карману. Упаковка, старая сигарета. В огромном пламенном дворце она быстро загорается и становится чем-то похожей на горящие трупы. Её дым травит слизистую. Неприятно. Но это ведь значит, что он живой, да? "Теперь забрать старого хрена и домой, к змеюке..А что, неплохой план"
