Клятва на шраме

Тишина в особняке Малфоев после ареста Рона была гнетущей. Не радость победы, а тяжелое облегчение и горечь наполняли стены. Гермиона, несмотря на освобождение, казалась еще более хрупкой. Белые пряди резко выделялись на фоне каштановых волос, кожа оставалась прозрачной, а усталость не отпускала. Даже простые заклинания требовали невероятных усилий. Драко наблюдал за ней, и его сердце сжималось от боли и вины. Он был жив, дышал, мог обнимать ее – но цена, заплаченная Гермионой, висела между ними ледяной глыбой. * * * Расследование, проведенное Гарри и Авроратом с применением Веритасерума и Легилименции (с разрешения суда), выявило извилистый путь падения Рона Уизли. Это не было внезапным безумием, а медленным, ядовитым распадом души, подогретым одиночеством и искаженным восприятием реальности. После войны Рон чувствовал себя потерянным. Гарри был героем, Гермиона – блистала умом и целеустремленностью. Он же оставался «третьим лишним», «другом героев». Его шутки больше не смешили так громко, его роль в победе казалась ему незначительной на фоне их достижений. Потеря работы, разрыв с Лавандой, которая не смогла принять его депрессию, постоянные сравнения с успешными братьями – все это разъедало его. Он начал пить, замыкаться. Видел, как Гарри и Джинни строят семью, как Гермиона и Драко, несмотря на прошлое, находят невероятное счастье. В его искаженном сознании их свет затмевал его, их счастье было построено на его несчастье. Брак Гермионы с Драко стал последней каплей. Для Рона это было не просто предательство их дружбы или любви, которая так и не реализовалась, а предательство всех принципов, за которые они сражались. В его глазах Гермиона стала символом лицемерия – борец с темными силами, вышедшая замуж за их бывшего приспешника. Он видел не искупление Драко, а его «победу», «похищение» Гермионы Темной Стороной. Сам термин "Пожирательская подстилка" родился из этой ядовитой смеси обиды, ревности и ненависти к Малфоям и их «легкому» искуплению, пока он, «верный рыцарь Ордена» , гнил в безвестности. Рон не хотел просто убить. Он хотел сломать. Сначала – посеять страх и недоверие (записка). Затем – дискредитировать их в глазах Министерства и общества. Хаос в Министерстве был многоцелевым. Во-первых, это был акт саботажа ненавистного ему учреждения. Во-вторых, отвлечение для проникновения в архив. В-третьих, использование той самой пыльцы, которую изъяли Драко и Гарри, должно было намекнуть на их некомпетентность или даже причастность. Он наблюдал за их работой, знал о конфискованной пыльце и сумел украсть часть через подкупленного мелкого клерка из хранилища. Рон знал о неприязни Драко к Нотту и о темном прошлом семьи. Подброшенная мантия (украденная им же ранее по тому же принципу, что и пыльца) должна была направить ярость Драко по ложному следу, заставить его совершить ошибку, что частично удалось, и одновременно дискредитировать еще одного «недостойного», по мнению Рона, человека, избежавшего должного наказания. Театральность была частью его плана – он наслаждался мыслью, что играет с ними, как кошка с мышью. Рон оказался куда более изощренным, хладнокровным и жестоким, чем кто-либо мог предположить. Война сломала его, а одиночество и зависть превратили сломанные части в отравленное оружие, направленное против тех, кого он когда-то любил больше всего. * * * Драко не мог мириться с состоянием Гермионы. Он рылся в фамильных архивах в Малфой-мэноре, консультировался с самыми дорогими и талантливыми целителями, искал древние манускрипты. Ответ пришел из неожиданного источника – от Нарциссы Малфой. Она приехала в их дом, увидела Гермиону и ее белые пряди. В ее глазах мелькнуло что-то знакомое – не боль, а понимание. — Ты заплатила жизнью за жизнь, — тихо сказала Нарцисса, касаясь белой пряди Гермионы. — Так было с моей бабушкой Кассиопеей. Она спасла деда от проклятия, отдав часть своей жизненной силы. Ее волосы стали белыми, как лунный свет. — Нарцисса посмотрела на Драко. — В нашем роду есть ритуал. Древний. Не из легких. Он не вернет потерянные годы или магию полностью. Но он может стабилизировать, укрепить оставшееся, вернуть физическую силу. Он требует... крови. Крови Малфоя. И абсолютного доверия. Ритуал проводился в фамильном склепе Малфоев, где текла древняя магия рода. На полу был выложен сложный узор из серебряной пыли и измельченных рубинов. Гермиона лежала в центре. Драко, босиком и с обнаженным по локоть левым предплечьем, стоял у ее изголовья. Нарцисса, как хранительница знаний, вела ритуал. Острым ритуальным кинжалом Драко глубоко порезал свое предплечье. Темная кровь хлынула не вниз, а по магическому желобу узора, стекая к Гермионе, окружая ее фигуру сияющим рубиново-черным кругом. Нарцисса пела на древнем наречии, ее голос вибрировал в камнях склепа. Кровь начала светиться, подниматься тонкими струйками, обволакивая Гермиону в теплый, пульсирующий кокон. Гермиона чувствовала, как жизненная сила Драко вливается в нее. Не так разрушительно, как в ритуале спасения, а как мощный, целебный поток. Ледяная слабость отступала, сменяясь глубоким теплом. Ее собственное магическое ядро, хоть и ослабленное, перестало болтаться и обрело устойчивость. Она почувствовала прилив физических сил, которых не знала неделями. Кровь Драко питала ее, укрепляла, делилась своей жизненностью. Когда свет погас, круг исчез, впитавшись в камень. На руке Драко остался тонкий белый шрам – символ его жертвы. Гермиона села. Цвет вернулся к ее щекам, глаза засияли прежним умом и огнем. Слабость ушла, осталась лишь привычная усталость от пережитого. Магия была не такой сильной, как прежде, но стабильной, управляемой. И белые пряди остались – элегантные, как у Нарциссы, постоянное напоминание о любви и жертве, символ ее силы, а не слабости. Она была цела. Они были целы. Вместе.