Циклы увядания

— Ну вот, — Жан помог ему расстегнуть рубашку, чьи пуговицы находились на спине, спрятанные за специально сделанными складками. Нилу было не привыкать раздеваться в его присутствии, но сейчас, охваченный болезненным чувством страха, он отчаянно хотел остаться наедине с собой. Но Жан был глух к его немым мольбам – тяжело вздохнув, он протянул изящно украшенную серебром тонкую коробку, где на подкладке лежало свёрнутым его следующее одеяние. С чужих рассказов Нил знал, что это будет, но всё равно его пальцы дрожали, когда он провёл по мягчайшей тонкости материала, не до конца осознавая, что сейчас произойдёт. С такими же дрожащими руками Жан помог ему переодеться. Тонкая кремовая сорочка на тоненьких бретелях с кружевным верхом доходила ему до колен, едва ли скрывая очертания фигуры под собой. Нил чувствовал, что вырез на спине был длиннее, обнажая намного больше кожи – специфическое решение, которое облегчало доступ. Жан застегнул на его шее полосу ткани, выполненную из того же материала, что и сорочка. На всей поверхности этого ошейника кучками располагались маленькие белые камушки, переливающиеся под светом ламп, будто цветные стёклышки. По правилам именно это украшение кронпринц снял бы с него, и если бы они были в браке, который не подразумевал расторжение и не был ради галочки в договоре о перемирии, то после он носил бы это на своей руке. Но Нил знал простую истину: так мало кто поступал, потому что в основе союза редко можно было встретить любовь и уважение, которые требовались альфе, что бы, по сути, заклеймить себя занятым. Нил распустил волосы, позволяя кудрям опуститься вниз из небольшого хвостика, который ему сделала Кейтлин. Жан помог достать из волос заколки, скрепляющие пряди в прическу, возвращая волосам свой первоначальный растрёпанный и небрежный вид. Только альфы и слуги могли стричься коротко, а омега на любой профессии или с любым титулом обязана была носить длинные волосы, но Нил был скорее исключением – он еле смог отвоевать у дяди право на собственное тело. Теперь его волосы доставали самыми кончиками до плеч, едва ли касаясь кожи. Если бы он насильно выпрямил завитки, то тем бы хватило длины, чтобы считаться хоть чем-то сносным. Нил просто надеялся, что кронпринц не окажется ублюдком и не будет обращать на это никакого внимания – он ненавидел ходить в детстве с длинными волосами. По крайней мере, он успел выцепить взглядом несколько омег среди фейри, кто носил короткие стрижки, ничуть не смущаясь этого. Жан быстро натер его шею специальным маслом, который усиливал запах, и Нил поражённо осознал, что его жизнь закончилась здесь и сейчас. Может он и драматизировал, но сложно было оставаться спокойным, когда тебе предстояло пройти через такой опыт. К его дополнительному неудобству, он остался босой, потому что по правилам альфа должен занести его на руках на ложе, где они разделят первую близость. Одна лишь мысль об этом вызывала тошноту. Жан ещё раз посмотрел на него, зажмурился, а после, открыв глаза, принял настолько спокойное выражение лица, насколько мог, и подошёл к двери. Он коротко постучал, и та открылась. При консумации брака присутствовали старшие члены семьи – обычно отцы или реже матери. Нил знал, что с его стороны будет дядя, а вот кто представит кронпринца? Если он так выражался о матери, показательно на празднике отверг её и своего дядю, то кем будет эта фейри? Нила грызло беспокойство, но он надеялся, что хотя бы Эндрю будет чувствовать себя чуть лучше, чем он, имея право выбора. По крайней мере дядя Стюарт не был чёртовым Морияма, которого император так хотел пропихнуть в брачную комнату, чтобы тот лично засвидетельствовал, что фейри не обманули. Последним человеком в комнате был первосвященник, который по такому ироничному обстоятельству оказался роднёй кронпринца. Противоположные резные двери открылись, впуская всю его свиту во внутрь. Нил остро осознал, что слуга с его стороны стоял в самой брачной комнате, не смея взглянуть на омегу, пока другой слуга находился с альфой в одном месте. По правилам оба слуги должны быть внутри и наблюдать, как молодожёны переодеваются, чтобы стать ещё одной подтверждающей стороной – слуги на эту миссию выбирались всегда вручную, и простая служанка не могла пройти отбор. Эндрю был одет в такой же простой ансамбль, состоящий из штанов и длинной кофты, напоминающей больше халат, сцепленный на теле поясом, обнажая и широкую грудь, и подтянутый живот, вынуждая Нила отвести взгляд. Почему-то он думал, что так бессовестно пялиться, пока ему не дали явное согласие, было плохим решением. Поэтому он остался молча ждать своей участи, что было на него совершенно не похоже, но сколько бы он не кричал и не противился – итог не изменишь. — Прошу молодожёнов под звёздами завершить церемонию, — мягко произнесла фейри, которая привела их сюда. Так близко Нил рассмотрел маленькую брошку в виде пчелы на самом краешке её воротника. Жан и Рене вышли вслед за женщиной, первосвященник и слуги последовали за ними, а Стюарт и эта Эбигейл остались в комнате, неловко переводя друг на друга взгляд. Или это его дядя выглядел так, будто его стошнит, а вот фейри мягко улыбалась, почтительно отведя взгляд. Она не выглядела злой или неприятной. Может быть, она была той, кто заменял одному из супругов старшего в первую брачную ночь? И поэтому выглядела расслабленно. Нил просто надеялся, что его самого не стошнит прямо на кровать. Он чувствовал прожигающий взгляд кронпринца, но не мог оторвать глаз от дяди, болезненно сжав зубы меж собой, пытаясь успокоить дрожь в руках. Ногти вонзались в кожу ладоней, но ему было всё равно, потому что если бы он расцепил кулаки, то точно бы рванул прямо к двери. Здесь ещё было окно, и может быть спрыгнуть вниз было лучше, сразу приняв смерть, чем оказаться замученным или насильно возвращённым обратно, пока его отчаянные крики разносились по коридорам дворца, умоляя хоть кого-то помочь. Ещё Натаниэль видел это – тот проклятый единственный раз, когда отец взял его на свадьбу к своему дружку, женившемуся на юной служанке, едва ли старше самого Натаниэля. Ему тогда только исполнилось десять. Желудок предупредительно сжался. Нил панически прикусил язык, но крупно вздрогнул, резко вскидывая голову, когда почувствовал рядом с собой чьё-то присутствие. От фигуры пахло кислыми ягодами, и нос догадался о личности раньше, чем разум смог обработать картинку перед глазами. Эндрю с абсолютно пустым лицом стоял прямо перед ним, слегка выгнув брови, будто замер в сомнениях, не зная что сказать. Нил тоже не знал. Но медленно протянутая рука впервые не заставила отшатнуться, как было бы с любым другим человеком, находившимся рядом в разгар паники. — Давай, — едва слышно прошептал Эндрю. Нил не знал, что ответить, поэтому просто аккуратно вложил свою руку в чужую, ожидая резкого рывка или боли, но кронпринц так аккуратно обхватил его ладонь, что это ощущалось тазом с ледяной водой, перевёрнутым над головой. Это был как глоток воздуха для разодранного горла после часа криков. Нил сжал ладонь в ответ, решая, что если Эндрю решил действовать так, то не будет против синяков на пальцах от слишком сильной хватки. Но тот даже не поморщился. Так как они были одного роста, то Эндрю присел и, дождавшись кивка Нила, замерев в неловкой позе достаточное количество времени, чтобы тот понял это молчаливое ожидание, обхватил руками его вокруг колен и поднял вверх, выпрямившись. Нил вцепился в его плечи, чувствуя, что буквально сидит на чужом сгибе локтя, пока желудок тревожно сжимается. И то, что он принял за инстинктивный страх от чужой силы, быстро переросло в осознание какого-то трепетного удивления. Нил не был хрупким или излишне худым, но он был тонким, низкорослым, пойдя полностью и лицом, и телом в свою мать-омегу, весившую не больше мешка с картошкой. Тренировки с рапирой, полученные уже в доме дяди помогли получить ему изгибы и мышцы, как и полноценное питание, похожее больше на приёмы пищи альф, чем омег, но это не шло ни в какое сравнение с чистой гранитной силой самого Эндрю, ощущающейся перекатом толстых мышц под тонкой кожей. Хотелось провести пальцами по чужим рукам, но это желание быстро забылось, когда Эндрю в несколько шагов оказался рядом с кроватью, отодвигая другой рукой фиолетовый балдахин. Он был непрозрачным, в отличие от человеческих традиций, и никто не мог видеть фигуры молодожёнов, пока альфа не позовёт старших наблюдателей, дабы засвидетельствовать единение. Эта мысль была странно успокаивающей – приватность всегда была самым ценным, помимо свободы, чего желал Нил. Эндрю медленно опустил его, не сделав больше ни одного движения, чтобы забраться следом или как-то дотронуться. Все советы касательно близости сводились к «раздвинь ноги и терпи», поэтому Нил, встряхнув головой, чтобы избавиться от отвратительного ожидания боли, лёг посередине мягкого покрывала, скрывающего под собой толстую перину, и сложил руки на груди, как складывали их покойнику. Он не считал себя мёртвым или умирающим, просто как у мертвеца не было выбора, так и у него этот выбор оказался вырван из пальцев, оставив только горечь и боль. Сорочку он тоже не стал снимать – это право оставалось за альфой, но тот, медленно моргнув так, что получилось в разнобой, просто забрался следом на кровать, скрещивая перед собой ноги. Их отделяло друг от друга всего ничего, но в такой ситуации это расстояние казалось спасительной пропастью. Несколько минут, которые могли вполне быть целым часом или ничтожным десятком секунд, они молча смотрели друг на друга. Нил засматривался на причудливые украшения для ушей, на две длинные серёжки, потому что раньше не понял, что их две: золотая звезда на цепочке и такая же маленькая серебряная луна. Скользит взглядом по широким бровям, по шраму, который делит одну из них пополам. Задерживается дольше положенного на носу с широкой горбинкой, а после – на шраме, пересекающим край губ, выглядящий старым, но довольно болезненным: он знает боль от лезвия, когда видит её, какой бы зажившей она не казалась. Чужая челюсть широкая, будто вырезанная из мрамора, как и все черты лица кронпринца – в них нет ничего мягкого или аккуратного, словно каждая деталь помещена туда из чистой злости и настойчивости. Пустое лицо омрачало картинку ещё сильнее, но не портило. Потому что Нил предпочитал это, чем искажённые насмешкой или гневом лица. Единственной живой силой были глаза: золотые с крапинками зелёного, которые лучше всего можно рассмотреть только в непосредственной близи. Сейчас чужие глаза горели, скрытые тяжёлыми веками, делающие процесс ещё волнительнее – на Нила никто и никогда так не смотрел. Как на что-то важное. Как на кого-то желанного, но не как трофей или вещь – как на равного. Как этот человек мог смотреть так прямо и так говоряще, когда они даже не были представлены друг другу, самостоятельно решая, что именно сказать о себе? Смотрел ли Эндрю так на любую омегу, оказывающуюся у него в постели? А может всё дело было в том, что мужчина перед ним и не был человеком? — Можно поцеловать тебя? — чужой бархатный голос обрывает любой связанный вопрос, который Нил когда-либо пытался воссоздать в своей голове. Его никогда и никто не целовал. Мать оставляла смазанные поцелуи на лбу или на макушке волос, но это было так давно, когда его отец держался за остатки своего благоразумия, не трогая жену и ребёнка, что всё могло быть лишь больной мечтой. Его кузина целовала его в щёку в знак приветствия, но когда её выдали замуж, то он больше не видел её. Однажды репетитор, нанятый Стюартом для обучения игры на арфе, пытался поцеловать его в губы, но служанка, зашедшая в комнату, спугнула его. Несколько дней слуги толпились вокруг него, словно живой щит, когда в дом приходили жандармы, а после репетитор никогда не появлялся в их доме вновь. Его целовали в тыльную сторону ладоней, едва касаясь губами костяшек пальцев, чтобы дать своё уважение в качестве приветствия, как приветствовали любую омегу из аристократской семьи. Но у него никогда не было поцелуев, которые делили два влюблённых человека, о которых говорили и про которые так красочно писали на страницах романов, спрятанных в потайной секции личной библиотеки Стюарта. Нил таскал оттуда книжки, читая выдуманные истории, совершенно не понимая чувство желания или влечения, которые описывались до того гротескно, что хотелось поморщиться. Никто никогда не спрашивал его разрешения – ожидалось, что он послушно примет всё, что взваливали на него другие, не заботясь о его мнениях и желаниях. Что он должен был ответить на это? — Никто никогда не спрашивал, — едва слышно шепчет он в ответ. И видит, как Эндрю сжимает челюсти. Подсознательно Нил понимает, что гнев направлен не на него, а на тех, о ком он говорил. Поэтому, будто зачарованный, он протягивает обе руки вперёд, чувствуя, как лямки сорочки съезжают к шее, прямо к тонкой ткани. Эндрю медлит, но подаётся вперёд, а после опускается на локти, зажимая Нила в клетке. Но ему не страшно – почему-то это ощущается как крепость, в которой не произойдёт ничего плохого. Он не знает причину своих мыслей, но они звучат так правильно, что внутренний голос просит просто сдаться на чужую милость и принять нежность такой, какая она есть. — Согласен ли ты разделить первый поцелуй со мной? — чужие глаза напротив так близко, сверкая, словно звёзды. Нил никогда не видел такого цвета, никогда не знал, что такое бывает. В ответ он кивает, не зная, куда деть руки. Но Эндрю решает за него. Он аккуратно берёт его за руку своей, а после перемещает её на свои волосы. Вторая оказывается на плече, и Нил благодарно сжимает его. — Используй свои слова, — Эндрю снова медленно моргает, будто кошка. — Твоё слово здесь закон, запомни это. — Я прошу вас поцеловать меня, — скованно отвечает Нил, чувствуя, как теплёют его щёки. Наступает пауза, длившаяся ровно три вздоха, а затем Эндрю серьёзно кивает и опускает голову, пока их губы не встречаются посередине. Нил сам не понял, как подался вперёд, но ясно чувствует момент, когда тело снова начало плавиться от уже знакомого ощущения холодных губ на его. Поцелуй сначала мягкий. За неимением другого слова – нежный. Нил не знал, что такое «нежность» с самого своего рождения. Такого рода прикосновения ему непривычны, смущающе новые, будто он разом разучился ходить и говорить, как делал любой взрослый человек. Касания чужих губ коротки и быстры, как небольшие капли дождя, падающие на кожу, когда небо ярко-голубое, заволочённое желтеющими закатными тучами. Это почти можно назвать осторожным, будто, заходя в воду, проверяешь её кончиками пальцев, боясь ледяной колкости. Нил не знает, что ему делать, но старательно пытается повторить каждое движение Эндрю: тот, кажется, слишком опытен в этом, мягко оставляя касания на краешке рта, посередине, дотрагиваясь до щеки или подбородка, даже раз чмокая кончик носа. Он наслаждается особым вкусом, какой имеет альфа перед ним, ощущая сладость вина, напоминающую скорее спелый сок, чем алкоголь. Запах кислых ягод забивает нос, и Нил невольно стонет, пытаясь угнаться за беспощадным темпом. Чужие волосы под пальцами напоминают самый дорогой шёлк, поэтому, не стесняясь, Нил сильнее зарывается в них пальцами, аккуратно массируя кожу под прядями. По тому, как Эндрю буквально урчит низким хриплым звуком, Нил ориентируется в силе нажима и в количестве почёсываний. Он не тянет, не царапает, а старается придать прикосновениям твёрдость и нежность, какую дарит ему альфа. А затем неминуемо поцелуй становится глубже. Так же, как ему рассказывал Жан, призывая не бояться и просто отдаться моменту. Эндрю открывает свой рот и проводит языком по краешку губ в немом вопросе. Нил глубоко вздыхает, громко сглатывая от напряжения, а после разжимает зубы и приоткрывает губы, не решаясь двигаться дальше. Но этого достаточно – Эндрю проталкивает свой язык внутрь, и Нил с удивлением понимает, что чужой язык отличается от человеческого: он вытянутый, с острым кончиком, более пластичный, чем ощущался свой собственный язык. Через это вторжение он чувствует то, как Эндрю кладёт руки ему на шею, прохладой своей кожи глуша жар его собственной. Большие пальцы упираются в края челюсти, начиная массировать, и это совершенно вышибает любую связанную мысль из головы. Никогда раньше Нил не чувствовал себя так: тепло, в безопасности, запертый под другим телом. Не просто под телом, а под его мужем, берущим, но не требующим, своё. Это приятно, намного лучше, чем он себе представлял, особенно, когда чужой язык скользит по его собственному, толкаясь, призывая двигаться в ответ. Нил нерешительно повинуется и тут же задыхается, когда чужие старания удваиваются, получив не отторжение, а ответ. Эндрю жмётся к нему ближе, прижимая к кровати. Он дышит через нос, склонив голову на бок, прикусывая зубами нижнюю губу, а затем, втягивая её в рот, нетерпеливо зализывает место укуса. Нил чувствует, что никогда больше не сможет вернуться к жизни, если это прекратится здесь и сейчас – и о, какая же мука, если до этого он практически трясся от страха близости, а сейчас охотно жмётся ближе сам, удваивая собственные усилия, чтобы вернуть ласку в несколько раз сильнее. Эндрю целует так, будто в этом весь смысл его жизни – словно магия жизни, так почитаемая фейри, начинается во рту Нила, а он пытается жадно напиться в жаркий невыносимый день. Словно это последнее, что он успеет сделать до того, как весь мир рухнет. Нил тоже чувствует, что рухнул бы на пол, если бы они не лежали так близко прижавшись друг к другу. Ошеломлённый, он поворачивает голову в бок, чтобы отдышаться, а Эндрю не давит дальше – он спускается поцелуями ниже: оставляя смазанный след на щеке, на краешке челюсти, сразу под подбородком. На шее показывается намёк на зубы, когда он опускает руки от лица, кладя их на талию, сжимая, чтобы поддержать или даже успокоить любую мысль, которая может возникнуть в голове Нила. Но тот не желает останавливаться, хватая за щёки чужую голову и притягивая к себе, чтобы сразу углубить новый поцелуй, желая вызвать те  же самые искры. Эндрю отодвигается, чтобы заглянуть в чужие глаза, пытаясь найти там малейший след на сомнение или панику, или что ещё хуже – след боли и страха. Но ничего, кроме трепета и удивления в голубых льдинах нет. Нил осоловело моргает, сонный и разморенный одними поцелуями, и Эндрю нестерпимо хочет прижать омегу к себе и никогда не отпускать. — Подожди, — задыхаясь, говорит он, пытаясь перевести дыхание. Ещё никогда Эндрю не чувствовал себя так. Обстоятельства были паршивыми, и он никогда не думал, что испытает такое поглощающее тепло, которое не испытывал ни с кем из своих случайных связей, призванных выпустить пар. Это похоже на треск первородной магии на кончиках пальцев, подаренный самой богиней Эвор. — Что такое? — Нил тоже хрипит, не в силах поверить, что с ним сделал один тщательный поцелуй. Если бы он знал раньше, что всё будет так хорошо, то поцеловал бы первого встречного альфу. Но он всё равно знал, что дело не в этом – дело было в самом кронпринце, в Эндрю, который заставлял трепетать его ноющее сердце. — Я хочу снять это, — Эндрю дёргает пальцами за сорочку, не в силах произнести что-либо ещё. Ему так отчаянно хотелось коснуться чужой кожи впервые чем за сотню лет своей жизни, что это желание прожигало изнутри своим стремлением. Позабылась ситуация из-за которой они здесь находились, позабылась и наставница, и человек, и эта неудобная кровать, и запах недовольства Тильды, витающий в воздухе, словно смрад гнилых фруктов. Здесь и сейчас была важна только омега перед ним, пахнущая слаще любого пирожного, разморённая лишь малой долей тех прикосновений, которые Эндрю хотел подарить ему. — Разве она не должна остаться? — Нил удивлённо поднял брови, ощущая, как чужие ладони крепче вцепляются в его бока, массируя кожу через тонкую ткань. — Я уже говорил – твоё слово закон. Наплевать чего требуют правила. Если нам приходится им следовать, то не нужно соглашаться абсолютно с каждой мелочью, которая давит сильнее, чем бремя этого чёртового договора, — Эндрю почти не рычит, но в его словах слышно столько презрения к самой идеи договора, что Нилу хочется смеяться. Он тоже его ненавидит. — Тогда сними, — Нил и сам не заметил, как отбросил раздражающее «вы». Он поднялся на локтях, разводя колени в разные стороны. В нём клокотал не стыд, а азарт. — Сделай это сам, Благой король. Всего одно мгновение они смотрят друг на друга, не отрывая взгляда, а затем альфа бросается вперёд, одним движением хватая за кружево сорочки и, пропихнув в резной верх когти, с оглушительным треском рвёт его. Нилу кажется, что он стонет, давясь воздухом, когда обнажается его грудь, а остатки сорочки, больше ничем не скреплённые, просто скользят по нему, по обе стороны оседая на кровати. Чужие зрачки, походившие раньше на узкие щёлки, как у кошек, топят всю золотую радужку, расширяясь до невозможности. Нил дрожит, и он тянется снова к Эндрю, вцепляясь тому пальцами в волосы и притягивая для быстрого поцелуя. Они ударяются зубами, и Нил смеётся, а Эндрю хмыкает ему в ответ, прижимаясь губами к щеке. Нил быстро елозит, доставая ткань из-под себя, пока Эндрю едва ощутимо кусает его за шею, опускаясь ниже на плечо, а после отстраняется с одним влажным поцелуем на коже, чтобы помочь выдернуть сорочку. Он кидает её через плечо, а после стягивает свою собственную рубашку, обнажая тёмные тканевые повязки под ней, идущие от запястья до локтей. Мышцы слишком заметно перекатываются под кожей, и Нил шумно сглатывает, отвлекаясь от мысла повязок, чем заслуживает шипение над собой – видимо, не только его вся эта ситуация потрясла до самых костей. Но когда Нил замечает взгляд на своей обнажённой груди, то инстинктивно скрещивает руки, чтобы прикрыться, ещё пуще заливаясь румянцем до самого мягкого наклона его грудной клетки, чувствуя жар под пальцами. Эндрю смотрит на него, осоловело моргая, а после врезается обратно, прижимая к мягкому покрывалу. Если у него и были какие-либо сомнения, то они исчезли, сомкнувшись на запястьях Нила и уверенно разводя его руки в стороны – хватка слишком лёгкая, и если бы Нил хотел, то вырвался, но проблема заключалась в том, что он не хотел. Прохлада чужой голой кожи касается груди, и Нил дрожит, кусая чужие губы, когда чувствует искры от возбуждения из-за трения его опухших сосков по груди. Это так сильно будоражит, что он почти ноет, вовремя заглушая этот звук, вырывающийся хрипом, об чужую кожу. На пробу Нил проводит языком по колонне бледного горла и ликует, когда хватка на его боках становится сильнее. Чужое желание явно прижимается к нему горячей длиной, касаясь голого бедра, ясно сигнализируя о том, что альфа так же сильно затронут их игрой. Он хрюкает над ним, когда Нил цепляется зубами за кожу, посасывая её так, как Эндрю до этого делал с его нижней губой. Нил плавится от собственного желания, ошеломлённый, не обращающий внимания на жгучий стыд, на то, как собственные бёдра становится мокрыми и скользкими. Всё, что его волнует: это звуки, которые он может извлечь из Эндрю, будто играя на скрипке, и две обжигающие своей прохладой ладони – две точки, исследующие его тело с настойчивым любопытством, сминая и массируя всё, до чего могли дотянуться. Вместе они – это хорошо слаженная система, работающая друг против друга, подстраиваясь под ритм, отдающий данность биению загнанной птицей сердцу. От одного особо сильного толчка Нил громко стонет, тут же хлопая рукой по рту, широко раскрыв глаза. Стыд затапливает его внутренности, но это виноватое удовольствие быстро скручивает всё внизу живота беспощадным узлом. Эндрю отстраняется и опускает взгляд на его обнажённую грудь. Он протягивает руку, но, прежде чем Нил успел бы кивнуть, хватает его за руку, что закрывала рот, и мягко отводит в сторону. — Не прячься от меня, — он хрипит, словно бежал весь тот путь, что нужно проделать от поместья Хэтфордов до Благого двора, и Нил поражённо выдыхает, плавясь от бархата чужого голоса, как тёплое масло. Эндрю облизывает губы, и Нил чётко видит его странный язык, чей кончик, как и кожа на руках, окрашена чёрным, будто тот попробовал лизнуть сажу. Ему стало слишком душно от мысли, что это может оставить тёмный след на коже, чтобы каждый потом видел, чем они занимались. — Эндрю... — Нил сглатывает, задыхаясь, не в силах совладать с собой. Ему кажется, что у него лихорадка, но это не так. Всё вокруг слишком горячее, слишком сильное, просто слишком для его перегретого разума. Эндрю тоже не помогает, тяжёло дыша – капля пота скатывается с его виска вниз, исчезая в разрезе челюсти. Нилу хочется проследить её путь языком. — Ты... Ты можешь... Ты можешь прикоснуться ко мне? Лицо Эндрю больше не похоже на каменную маску: его веки опущены, щёки раскраснелись, а волосы растрёпаны дрожащими пальцами самого Нила. От пота его чёлка прилипла ко лбу, но, кажется, самого Эндрю это не беспокоит – он тяжело дышит, собирая запах их совместного возбуждения, и хрипит при каждом выдохе, не в силах справиться с собой. — Скажи мне чего ты хочешь, омега, — его голос требовательный и властный, не смотря на резкое подёргивание кадыка. От титула Нил дрожит. И если в любой другой ситуации это вызвало бы шипение и гнев, то сейчас это отдаётся горячим всплеском прямо между ног, заставляя сомкнуть ноги в попытке потереть их друг от друга, но широкая фигура Эндрю не даёт свести колени. — Сними штаны? — еле слышно спрашивает он, смущённый своей просьбой, но ему так хочется, чтобы его партнёр тоже был обнажён, что всё смущение отходит на второй план. Эндрю садится на пятки, дёргая завязки своих штанов слишком резко, так, что шнурок рвётся, но тому всё равно – он стягивает их, неловко тряся ногой, а после кидает прочь от себя, забираясь в колыбель ног Нила, будто это было его домом. Он прижимается влажными поцелуями к ключицам, оставляя красные следы, а затем опускается ниже, переходя к мягкому наклону чужой груди. Нил дрожит, когда чувствует, что его левый сосок оказывается в плену чужого рта, а влажный язык лижет длинную полосу через него, с шумом посасывая. Намёк на острые зубы почти отправляет Нила на небеса, но Эндрю отрывается от него с влажным хлопком и отстраняется. Эндрю красив. У него широкие плечи, мускулистая грудь и мягкая кожа. На груди у него россыпь светлых волос, тянущихся дорожкой вниз, до пупка, а после, становясь заметнее, к длине его члена. Нил никогда раньше не видел так близко достоинство альфы – по крайней мере такого: длинного, толстого, изогнутого слегка в бок. Он окружён тёмно-золотыми завитками, в которые Нилу хочется уткнуться, и от одной лишь мысли он дрожит, но не от отвращения, а от сладострастного предвкушения. — Готов продолжить? — возможно, Эндрю воспринял его заминку как нерешительность, но Нил не был уверен ни в чём так сильно в своей жизни, как сейчас в желании никогда не останавливаться. Он уже трогал себя, слишком скептично настроенный на то, что говорили его кузины об изучении собственного тела наедине с собой, имея только зеркало и воображение. Поэтому однажды, взяв украшенную серебром рамку ручного зеркала, он сидел перед ним, широко раздвинув ноги, чтобы получше всё рассмотреть – чего ему было стыдиться в собственном теле? Он был таким же, как любая другая омега его возраста. По крайней мере он так думал. — Я не знаю, что делать дальше, — Нил признаёт свою неопытность сквозь зубы, хотя это должно быть обыденностью – никто не возьмёт порченную кем-то омегу, только слишком отчаянные или влюблённые. Ему с самого детства вбивали это, как вбивают гвозди в крышку гроба. Он ожидает нахмуренных бровей, злой усмешки или чего-либо ещё, но не то, как мягко растягиваются чужие губы, обнажая ровный ряд зубов – посмотри под другим ракурсом и ты пропустишь этот намёк на улыбку, но Нил смотрел, не моргая, на это лицо слишком долго для той ситуации, в которой они оказались и при тех условиях, которые к этому привели. — Я научу тебя, — Эндрю подаётся вперёд, медленно опускаясь к животу, оставляя на нём аккуратный поцелуй, а после выпрямляется назад, кладя руки на край нижнего белья – на единственную оставшуюся преграду, стоявшую на пути. Нил чувствует, как вздох забивает глотку комом, когда видит какими восхищёнными глазами, широко их раскрыв, тот смотрит на него. Не сдержавшись, он тянет дрожащую руку вперёд, прикасаясь кончиками пальцев к чужой щеке. Эндрю тут же прижимается ближе, облизывая губы, и Нил хочет притянуть его для ещё одного поцелуя, но тот опережает его. — Я хочу снять это, — он тянет за резинку белья, отпуская её. Щёлчок по коже заставляет дрожать. — И прикоснуться к тебе ртом. — Но ты уже прикасаешься, — Нил возражает, но не имеет это ввиду. Его сердце бешено колотится лишь от маленького намёка на то, что подразумевает Эндрю. Что скрывается за его словами. — Нет, кролик, не так, — он облизывает губы ещё раз, будто те успели высохнуть. Нилу хотелось самому облизать кожу его рта, прижимаясь влажным поцелуем к шраму. Он даже не обращает внимание на эту глупое прозвище, позволяя чужим словам осесть где-то за пределами его разума. Нил, охваченный образами, тянется к своему белью, которое полностью вымокло спереди, и неловко стягивает его, сбрасывая с кровати на пол. Всё это время Эндрю, не моргая, следил за движением ткани, будто заворожённый, не в силах оторваться. Это напоминало песнь сирены прямиком из морских сказок, только погибель здесь была сладка и желанна до того, что он с силой сжал челюсти, чтобы успокоиться. Запах дурил голову, забивая всё сладостью – простое возбуждение, которое должно буквально сводить с ума в жару. Неужели будет ещё лучше, когда придёт время? Эндрю чувствует, как по его коже скатывается дрожь, когда открывается вид на розовый пух на чужих бёдрах. Нил, охваченный стыдом, пытается свести ноги, но Эндрю опускает свои ладони на колени, мягко поглаживая кончиками пальцев кожу. Они оба замирают, предвкушая то, что должно следовать дальше, но не решаясь нарушить этот последний хлипкий барьер. Назад дороги не было, но, казалось, никто не хотел сбежать с этого склона как можно быстрее. Эндрю поднимает подбородок в вопросе, а Нил, не находя в себе силы произнести хотя бы слово, кивает, раз, другой, третий, пока Эндрю легко не разводит его ноги в стороны, тут же устремляя взгляд на то, что было скрыто между ними. Нил шумно сглатывает, когда повисает тяжёлая тишина, нарушаемая их совместными хриплыми вздохами. Одна замужняя старшая кузина как-то говорила, спрятавшись ото всех на банкете, что альфы редко тратят хотя бы несколько минут усилий, чтобы привести омегу в подходящее состояние для соития. Она обсуждала это с другими омегами первого света за чаепитиями, оставшись наедине, жалуясь каждая на своего мужа. Самыми ответственными считались те, кто тратил хотя бы немного усилий, чтобы смазать вход для терпимого уровня комфорта. Они говорили, что секс создан лишь для зачатия детей и для удовлетворения потребностей альф – омегам оставалось лишь лежать и терпеть, думая о своих делах и о предстоящих приёмах, чтобы не бесцельно пялиться в потолок. Эндрю же совершенно не похож на тех мужчин, о которых ему говорила Лиза. Его взгляд – это пожирающая сила, дикая, смотрящая прямо и непоколебимо, с единственным желанием написанным на лице – с желанием съесть. В нём горит страсть, о которой Нил мог только читать. Он почти ожидал, что альфа просто разведёт его ноги шире и войдет, но тот остаётся неподвижным, медленно моргая. — Это да, — когда до Нила доходит, что Эндрю просто ждёт его разрешения, как говорил об этом ранее, он тут же кивает несколько раз подряд. Ему ужасно хочется узнать, что Эндрю имел ввиду. Слава всем, кто причастен, вопросов больше нет. Кинув на него взгляд из-под опущенных век, медленно, будто расчётливый хищник, Эндрю опускается ниже, чтобы прижаться губами к правому колену, оставляя горящий след. Затем ещё раз, попутно спускаясь ниже, не пропуская ни дюйма кожи. Нил дрожит, когда чувствует губы на внутренней стороне бедра, почти у самого таза, и это заставляет его так сильно дрожать, что Эндрю приходится просунуть руку между бёдрами, чтобы те не сомкнулись вокруг головы. Наверное, это было очень нужным решением, потому что когда Эндрю приближается к конечной точке своего пути, то Нил сгибается пополам, ощущая губы там, куда даже собственные пальцы было поместить стыдно. Он давится удивлением, широко раскрыв глаза, вцепляясь пальцами в чужие волосы, как за единственную ветку дерева, с которого ты имел неосторожность, оступившись, начать падать, и эта ветка – единственное, что отделяет тебя от падения в ледяную воду озера. Нил никогда не собирался отпускать, чувствуя, как толстый язык трётся, о него сверху, а затем губы охватывают тот комок нервов, который заставляет дрожать, когда в редком случае в него случайно врезается ткань белья. Любые слова теряются в тихих стонах, вырывающихся, будто их выбивают – Нилу кажется, что он задыхается, потому что из комнаты резко выкачали весь воздух, оставив его, бредящего, в агонии умирать. Эндрю ободряюще хрюкает, давя сильнее, подключая свои пальцы – они толстые и мозолистые, натирающие везде, где нужно, и Нил закатывает глаза, откидываясь назад, когда мышцы сводит очередная судорога. Он глухо ударяется о подушки, но совершенно этого не замечает, слишком поглощённый обжигающим удовольствием, таким чуждым и странным, что его трясёт так, будто бы он попал под ледяной дождь в лёгкой накидке. Перед глазами пляшут цветные пятна, мешая видеть и связанно думать, когда чужой язык, пару раз мазнув, погружается во внутрь рядом с пальцами, медленно толкаясь на пробу. Нил сжимает пальцы в волосах, пытаясь не дёргать, но все его попытки совладать с собой тщетны, потому что Эндрю обхватывает его бёдра ладонями, насильно отрывая от кровати, поднимая вверх, углубляя свой язык, наклоняя подбородок вниз, что смещает гибкий кончик языка куда-то выше, теряясь в глухом жаре, надавливая на что-то, от чего Нил выгибается, крепким хватом сжимая чужую голову сильнее. Но, кажется, Эндрю это не волнует – он мокро хрюкает, едва ли дышит, но каким-то образом нажатия его языка становятся сильнее. Ещё пара секунд и Нила нет. Он даже не кричит и не стонет – челюсть отвисает от безумного чувства удушья, простреливающее искрой его позвоночник от самой поясницы до плеч, заставляя крупно вздрогнуть. Эндрю перекидывает одну его ногу себе через плечо, продолжая свой ритм, и Нил издаёт рыдающий полу стон, полу выдох, когда чувствует, что его ноги дрожат в такт бешеному стуку сердца. Всё, что он когда-либо слышал или читал о этом блаженстве, абсолютно глупо и ничтожно по сравнению с тем, что он только что пережил. Пару раз он трогал сам себя, но это не приносило ничего, кроме отвращения и какой-то пустоты – по началу, особенно в жару, это было приятно, хорошо отвлекало и снимало стресс, но никогда оно не заканчивалось чем-то таким, о чём говорили полушёпотом, писали самым маленьким почерком, никогда не выносили дальше личных разговоров. Ему было приятно с самим собой, но это? Это было похоже на то, если бы все звёзды на ночном небе взорвались в одну и ту же секунду, накрывая их темнотой, выключая абсолютно все чувства. — Эндрю, — он задушено выдыхает, стараясь разжать ноги, которые не слушаются. Когда Эндрю не отзывается, а лишь убирает язык, начиная вылизывать его, Нил пробует ещё раз, удивляясь тому как хрипло он звучит. — Эндрю, иди сюда. Эндрю глухо стонет в ответ, поднимаясь вверх. Он выглядит ещё хуже, чем Нил ощущает себя: весь красный, с торчащими во все стороны волосами, которые так неосторожно дёргал Нил, его глаза дико блестят, а рот и подбородок мокрые, капающие полупрозрачной вязкой влагой вниз. Нил не успевает смутиться, потому что Эндрю тут же вытирает лицо рукой, а остатки вокруг рта просто слизывает – его тёмный язык покрыт знаком удовольствия Нила так же сильно. Его руки уверенно массируют дрожащие бёдра, не прерываясь ни на секунду, продлевая затяжное удовольствие. Нил не чувствует отвращения или паники – ему тепло, он устал, и осознание того, что это ещё не всё, что они должны сделать в эту ночь, заставляет его покрываться мурашками. — У тебя всё хорошо? Нил физически дрожит, когда слышит насколько хриплым звучит чужой голос, будто это он только что пережил самый ошеломительный опыт в своей жизни. — Да, — Нил быстро кивает, еле выговаривая слова отяжелевшим языком. — Да, всё хорошо. Ты? Эндрю лишь молча кивает, а после, шумно выдохнув, тянется через Нила к краю подушки, чтобы вытащить из-под неё небольшую склянку чего-то прозрачного. Лёгким движением он снимает крышку, и Нил, принюхиваясь, понимает, что это расслабляющее масло, которое фейри поставляют в качестве одного из длинной вереницы товаров людской короне. — Было бы у нас больше времени, — его голос неясно хрипит, что заставляет Нила нахмуриться. — Всё в порядке, — он осторожно обхватывает чужую руку, лежавшую на его животе, чтобы почувствовать себя более заземлённым. Ему кажется, что всё это сон, приятный и тёплый, от которого не хочется просыпаться. Эндрю ничего не отвечает. Он выливает вязкое масло, больше напоминающее мёд, на пальцы, а после просовывает руку между ног. Его первое касание лёгкое, непривычное, но Нил уже успел познакомиться с шершавой кожей на самых кончиках пальцев, поэтому чуждое прикосновение не пугает его. Он устал, но готов потерпеть, зная, что всё, что было до этого – это милость Эндрю, лишённая насилия, но наполненная манящей срочностью. Ему почти до боли интересно то, как бы ощущалась близость с ним вне стен этой комнаты, в уединении главной спальни, где не было даже слуг рядом, не то что его собственного дяди. Удивительно, но мысль о Стюарте не вышибает из него всю приятную нёгу – впервые в жизни ему всё равно. Чужие пальцы, толстые и мокрые, растягивают податливые, ослабленные блаженством мышцы так трепетно, так правильно. Это невыносимое чувство, и Нил жмурится, но не от боли – ему приятно до того, что хочется начать болтать всякую чушь, но он мудро сдерживается, зная, что он лишь опозорит себя. Можно ли говорить о симпатии к тому, кого ты первый раз видишь? Или тот факт, что его член окажется в тебе всего через пару мгновений, даёт больше веса в этом вопросе? Чужие движения клинические, выверенные, будто проделанные уже сотню раз. Может быть, так и было, но кронпринц Благого двора славился своей жестокость и силой, а не любовными похождениями, как, например, второй младший сын рода Морияма. Эндрю вытаскивает пальцы, напоследок проходясь подушечкой большого пальца по комку нервов наверху, мягко растирая. Нил дрожит, пытаясь сомкнуть ноги, но ему не даёт вторая рука, быстро метнувшаяся с нагретой кожи живота на одно из бёдер, предупреждающе сжимая. Выждав момент, Эндрю движется вперёд, а затем, замерев, обхватывает оба ноги руками и тянет к себе на колени – Нил неловко чувствует, как его голая задница касается чужой кожи. Не зная что делать, одолеваемый стыдом, он сгибает колени, ударяя каждым по чужим бокам. — Готов? — Эндрю наклоняется, убирая руки с бёдер. Одной он упирается около головы Нила, а второй обхватывает собственный член, проходясь крупной головкой прямо по влажным складкам. Нил смущённо хмыкает, ёрзая на месте, чувствуя, как раскалённая линия тепла трётся об него, вызывая табун мурашек. — Как никогда, — Нил шутит, вяло улыбаясь. Эндрю хмыкает в ответ, оставляя между ними интимный момент тишины. А затем, будто чтобы не передумать, он подаётся вперёд. Когда одним слитым движением вся длина оказывает полностью внутри, Нил едва дышит – его рот широко раскрыт, а глаза крепко зажмурены, переживая болезненный, неприятный дискомфорт, заключённый в ощущении, будто все его органы оказались задвинуты этим толчком куда-то в район собственной глотки, давя друг на друга. Ему кажется, что его стошнит, но Эндрю, явно чувствуя его замешательство и неудобство, накрывает его губы своими. Его свободная рука, еле тёплая, как камни под заходящим солнцем, крепко оглаживает правый бок, ведёт по груди, специально задевая один из сосков, проезжаясь пяткой ладони туда-сюда, а после, сделав круг, возвращается на выемку талии, сжимая. Руки Нила дрожат, когда он снова цепляется за чужую шею, зарываясь кончиками пальцев в волосы. Ему кажется, что его разрывает изнутри, как и говорили ему старшие омеги, но не от боли – от пожирающего его нутро обжигающего чувства наполненности, какой-то чуждой правильности происходящего, что он невольно громко стонет, не имея сил сомкнуть челюсти, чтобы помешать звуку вырваться. Ритм толчков хаотичный, но с тем какой-то точный, попадающий под правильным углом так, чтобы Эндрю мог слизывать каждый стон с чужих губ. Ему хочется продержаться как можно дольше, чтобы узнать какие ещё звуки он может извлечь из омеги, но на это просто нет времени. Завтра ещё удивит его, если человек под ним примет ухаживания. Нил откидывается назад, а после прижимается открытым ртом к колонне чужого горла, оставляя влажные поцелуи вверх и вниз, хаотично двигая головой, пытаясь повторить угол толчков – Эндрю хрипло стонет в ответ, позволяя себе отпустить. Тепло и удовольствие щедро разгоняют кровь по телу, наполняя сердце чем-то радостным, когда Нил чувствует, что Эндрю отстраняется – он, словно зачарованный, тянется следом, но его останавливает рука на животе, давящая вниз. Чем бы не шутило его воображение, но Нил клянётся, что чувствует, как через тонкую кожу под пупком льётся какое-то обжигающее тепло. Это почти заставляет его выгнуться дугой, если бы не чужая хватка. — Нил, — Эндрю хрипло зовёт, не переставая вращать бёдрами, уже не выходя для размашистого толчка. — Боже мой, — Нил хрипит в ответ, безумно ухмыляясь. — Это… Ты потрясающий, Эндрю. Эндрю в ответ рычит, поднимая верхнюю губу, и Нил видит ряд острейших зубов, которые в каждой истории про фейри показаны как безжалостные орудия, способные выдрать глотку любому бедолаге, не успевшему увернуться от безжалостного захвата. Ему хочется, что бы эти зубы сомкнулись на его собственной шее. — Мне нужно укусить тебя, перевернись, — Эндрю ждёт, пока Нил слепо не начнёт пытаться перевернуться, чуть не заехав ему по лицу острой коленкой. Он помогает, силком дёргая чужие бёдра в сторону. Когда Нил утыкается лицом в подушку, то он входит вновь, скрещивая руки на чужом животе, а затем поднимет омегу к себе. Нил чувствует спиной нагретую линию чужого тела, недостаточно обжигающую, но такую же мокрую от пота, чтобы их кожа скользила друг по другу, не стеснённая ничем лишним. Он едва ли вспоминает о шрамах, усеивающих его спину, нанесённые на карту его жизни жестоким безумством отца, но это беспокойство быстро угасает, когда Эндрю прижимается к его затылку влажными поцелуями – ровно над железой. Нил опускает руки вниз, впиваясь пальцами в чужие запястья, а после задушено шепчет: — Кусай. Ведомый командой, Эндрю, проходясь языком по коже, собирая пот, гортанно рычит, а после вцепляется зубами в нежную покрасневшую кожу, тут же продирая до крови, навсегда запечатлевая своё право на эту конкретную омегу. Этот знак – нерушимая клятва их союза, которая не сотрётся, когда договор неминуемо подойдёт к концу. Даже когда альфа найдёт другую омегу, для него ничего не будет значить след на чужой коже – дари его хоть каждому первому встречному. Когда клыки пробивают железу, замирая в ней, они оба стонут, один громче другого – Нил даже под страхом смерти не сможет сказать где чей голос. Этот звук громкий и отчаянный, обозначающий их союз, и едва ли хватает сил смутиться из-за того, что его явно слышал дядя. За болью Нил даже не замечает, как основание чужого члена пухнет, создавая узел – лишь когда тот уже не может протиснуться наружу из его тела, осознание выжигает любые остатки мыслей. Ему хочется протянуть руку назад, но он не может разжать мёртвую хватку на чужих пальцах, слишком ошеломлённый всем происходящим. Эндрю лишь крутит бёдрами, всё ещё держа холку в зубах. — Чёрт возьми! — Нил громко ругается, когда чувствует первые горячие полосы, окрашивающие его изнутри. Он не думал, что это будет ощущаться так – горячо и невыносимо тоскливо, потому что отступать уже слишком поздно. У него просто нет дороги назад. Нил отцепляет одну руку, ударяя ей по кровати, пытаясь удержаться в вертикальном положении, когда толчки прекращаются вовсе. Он чувствует себя невероятно полным и растянутым, будто может лопнуть в любой момент, пока Эндрю, наконец, не вырывает зубы, тут же зализывая рану. Нил запоздало понимает, что не чувствует на шее больше куска ткани, который потерялся где-то между вздохами. Лёгкие касания губ по горящей болью коже ощущаются лишь жалящим неудобством, не помогая ни успокоить, ни снять напряжение, но Нил может лишь тяжело дышать, чувствуя, как по щекам катятся слёзы. Он не плакал ровно с того момента, как отец убил его мать, задушив голыми руками, когда ещё совсем юный Натаниэль стал свидетелем их драки, закончившейся таким ужасным способом. Тогда Натан избил его, крича за показанную слабость, навсегда заставляя запомнить этот день. Если ад существовал, то это был именно он в своём обнажённом безобразном проявлении. Лёгким пёрышком поцелуи переходят с затылка на плечо, а после на край челюсти, когда Нил поворачивается к Эндрю лицом, желая украсть поцелуй с его губ. Низ живота сводит спазмами, и он предпочитает не думать о том, что происходит, желая найти утешение в чужом прикосновении. Может быть, это было написано на его лице, а может все слухи про чтение мыслей были правдой, но Эндрю тут же прижимается губами к его, целуя с открытым ртом. Это мокро, грязно и совершенно не подходит для момента, когда оба пытаются отдышаться, но Нил готов убить любого, кто встал бы у него на пути в этот момент. Его ужасно злило, когда с ним обращались как с хрупкой вещью, но в намерениях Эндрю не было этой осторожности – его прикосновения пусть и были аккуратными, но их твёрдость и решительность никогда не пропадала, выходя на передний план. Как корка апельсина, таившая за собой сладость, скрытую от других. Нилу хотелось узнать каков же точен вкус нутра кронпринца, скрытого за жестокостью слухов. — Всё хорошо? — его голос хриплый и низкий, когда, разорвав поцелуй, он шепчет, прижимаясь губами к уху. Нил вздрагивает, чувствуя себя слишком не в себе, чтобы думать, поэтому кивает пару раз, удивляясь тому, какой тяжёлой кажется собственная голова. Он запоздало чувствует, что с него буквально капает от того насколько он стал мокрым, будто у него был разгар жары в одиночестве своей спальни. Нил делает несколько медленных вдохов, задерживая в себе воздух на пару секунд, прежде чем со свистом выдохнуть сквозь сжатые зубы. Всё тело ощущалось таким ватный, тяжёлым, что хотелось только одного – упасть лицом в кровать, чтобы проспать как минимум несколько дней. — Нам нужно подтвердить союз, — слова оседают невесомыми поцелуями на плече. Если Нилу и кажется, что в чужом голосе слышно недовольство, то он просто игнорирует его. Заместо этого он поднимает одну руку вверх, сосредотачивая последние силы на это движение, и, заведя её назад, не очень то и грациозно хлопает Эндрю по голове, как собаку, а затем начинает почёсывать кожу короткими ногтями. — Жрица Эбигейл, прошу вас подтвердить союз, — повернув голову в сторону, громко говорит Эндрю. Его голос кажется таким звенящим, что Нил жмурится. Тут же, благодаря команде, в комнате поднимается шум, когда двери распахиваются шире, пропуская двух выбранных наблюдателей. Нил едва успевает понять, когда на него накидывают одеяло, заворачивая так, чтобы всё было скрыто от чужих глаз, кроме его головы. Сам Эндрю остаётся полностью голым, и это заставляет Нила шипеть, но звук выходит лишь приглушенным недовольством, когда ткань балдахина отодвигается в сторону, являя собой высокую фейри с яркими розовыми глазами. Она преувеличенно моргает, а после отходит, чтобы рядом с ней встал Стюарт. Тот выглядел странно напряжённым, молча уставившись на племянника. Эндрю, предупреждающе зарычав, отодвигает ткань одеяла в сторону так, чтобы показать старшим – всё прошло успешно, а после возвращает на место, закрывая любой вид на место их единения. — Господа, прошу вас подтвердить этот союз под звёздами, — разносится голос из дверного проёма, и Нил, скосив глаза, видит ту самую кудрявую женщину в жёлтом плаще. Она стоит, сложив руки на груди в молитвенном жесте, пока за её спиной маячит первосвященник и, что не удивительно, Жан, возвышающийся над двумя фейри, как победоносное знамя. С этого ракурса трудно разобрать его лицо, но эти тёмные кудри Нил никогда не спутает ни с кем другим. — Я, Эбигейл Уинфилд, главная жрица Благого двора из Лунного дома, подтверждаю, что союз под звёздами завершён и подтверждён, — фейри торжественно вознесла сложенные руки вверх, а после плавно опустила их вниз, улыбаясь. Она посмотрела сначала на Эндрю, кивая ему, а после на самого Нила, улыбаясь уже шире и делая лёгкий реверанс, отходя от кровати. Дядя Стюарт молчал, и Нил не знал почему. Он не сопротивлялся, когда Эндрю переместился ещё дальше назад, складывая ноги таким образом, что Нил смог сесть к нему на согнутые колени. Так было намного лучше. И его даже не смутило хлюпанье влаги, прилипшей между их телами там, где они были соединены – по крайней мере одеяло скрывало вообще всё, что можно. Он поёрзал, насколько это было возможно, а после откинулся назад, кладя голову на чужое плечо. Тут же холодные губы нашли его щёку, оставляя мягкий поцелуй, а после прижимаясь к самой макушке, лёгким выдохом сдувая с пути потные кудри. Нил снова повернул голову, как раз вовремя, чтобы увидеть, как его дядя тянется рукой к одеялу с ясным намерением убрать его с пути, чтобы снова посмотреть. Поэтому он сделал единственное, что мог – зашипел, низко и неприятно, скалясь. Стюарт резко одёрнул руку, широко раскрытыми глазами смотря прямо на него – это была несказанная дерзость. Дома, в лучшем случае, Нил получил бы по лицу, а в худшем – отбывал наказание, стоя в углу на рисе, склонив голову и не смея опускать плечи. Какой бы статус не имела омега, но перечить равному альфе не имела никакого права. Ещё хуже было нарушение этикета с кем-то выше по рангу, а про оскорбление главы дома не шло и речи – однажды, ещё при Натане, Натаниэль получил в наказание тридцать ударов по спине сырыми розгами, навечно оставшиеся на коже уродливыми рубцами. — Дорогой гость, вам не стоит забываться, — Эндрю низко зарычал, перемещая руку так, чтобы она обнимала Нила, создавая преграду между руками его дяди и им самим. — Прошу прощения, Ваше Величество, — Стюарт быстро склонил голову, а после, неловко прокашлявшись, отходит назад. — Я, Стюарт Хэтфорд, главный судья Империи, подтверждаю этот союз. Со стороны входа послышалось быстрое бормотание, а затем к ним подошла всё та же фейри, имени которой Нил так и не узнал. На её лице застыло торжественное выражение. — Я, Беатрис Добсон, являющаяся благой архифеей, прародительницей Дикой охоты, при свидетелях этой славной ночи, заверяю трёх Богинь в том, что союз завершён. Желаю паре под звёздами обрести свой вечный покой в Луне, и пока мои глаза могут видеть сумрак ночи, никто и ничто не сможешь разрушить этот союз, — она низко поклонилась, разводя руки. От официальности всего происходящего Нилу захотелось закатить глаза. — Три Богини как мы их величаем, две Богини как они есть, — ответил ей Эндрю. — Как велит Благой король и правитель, так и будет, — женщина выпрямилась, и её улыбка стала ужасным оскалом, обнажая слишком много зубов. Никто, кроме Эндрю и самого Нила этого не видел, и последний почувствовал холод страха, пробежавшего вниз по позвоночнику, но он слишком устал, чтобы обращать на это внимание. Его глаза слиплись сном раньше, чем дверь за свидетелями закрылась, но напоследок он скорее почувствовал, чем услышал, едва различимый шёпот ему в спутанные волосы. Казалось, это было чем-то важным, но Нил не мог понять ни слова, когда сон цепкой хваткой дёрнул его на себя.