Как хоронить птицу без крыльев

      Тьма в Комплексе Серпински не была просто отсутствием света, она была живой. Она пульсировала в такт мертвенному ритму вентиляции, липкими чёрными щупальцами цеплялась за ржавые стены, заползала в трещины бетона, в щели под дверьми, в лёгкие тех, кто ещё пытался дышать. По ночам стены дышали. Металлические панели слегка вздувались, как грудная клетка спящего, а из-под них доносился влажный, булькающий звук. Колибри шла, и каждый её шаг отдавался эхом, будто кто-то тоже шёл рядом, в точности повторяя её движения, но на полсекунды позже.       Вирус начался как лёгкий зуд в основании черепа. Крошечная, почти неощутимая царапина на сознании. Потом пришли голоса. Сначала они звучали как далёкий радиошум, сквозь который едва можно было разобрать обрывки слов. Но теперь они кричали. Они звали её по имени шёпотом, который раздавался не снаружи, а из самой глубины сознания, будто кто-то водил острыми ногтями по извилинам её мозга.       Она слышала собственные слова, произнесённые недели, месяцы назад — обрывки команд, случайные фразы, даже те, что она не помнила. Они звучали из вентиляции, из динамиков давно умершей системы оповещения, даже из её собственного рта, когда она открывала его, чтобы закричать.        — Ты слышишь? — спрашивал её собственный голос, и она не знала, отвечает ли она сама себе, или это что-то другое просто притворяется ею.       Каждый вдох наполнял легкие не воздухом, а маслянистой, оседающей на языке металлической горечью. Колибри чувствовала, как оно просачивается в неё прямо сквозь кожу, как будто тьма была самостоятельной субстанцией. Она впитывалась в поры, струилась по венам, замещая кровь чем-то голодным и чёрным.       Её кожа чесалась. Сначала она думала, что это пот, пыль, или, может быть, психосоматика, но потом под ногтями оставались крошечные чёрные волокна, будто плесень прорастала прямо там. Когда она царапала себя сильнее, из ран сочилась не кровь, что пахла медью и разложением.       Вода, что текла из кранов была ржавая, с чёрными хлопьями, но когда она подносила её к губам, жидкость становилась густой, как сироп, и сладковато-гнилой на вкус. Она плевалась, но привкус оставался. Медленно стекал по горлу, прилипал к зубам, застревал в нёбе.       В зеркале, случайно уцелевшем в одном из коридоров, мелькало отражение. Но это была не она. Глаза слишком широкие, рот растянут в неестественной улыбке, кожа покрыта тёмными прожилками, будто корнями. Колибри закричала или, может быть, это кричало её отражение?       Зеркало разбилось, но осколки продолжали шептать.       Она бежала. Бежала, спотыкаясь о собственные ноги, о тени, о воспоминания, которых у неё не было. Коридоры множились, стены сдвигались, потолок опускался всё ниже. Вирус праздновал победу. Он переписывал её, стирая границы между реальностью и бредом.       Последнее, что она увидела перед тем, как сознание растворилось окончательно — это свет. Холодный, искусственный, мерцающий, как экран умершего монитора. И в его отражении десятки, сотни таких же, как она. С такими же пустыми глазами. С такими же чёрными, как смола, прожилками под кожей. С такими же сломанными крыльями.

"Странная ночь, где восходят темные звезды, и странные луны кружат по небу. Песни, которые будут петь Гиады, где развеваются лохмотья Короля, должны умереть неуслышанными. Песнь моей души, мой голос мертв; умри ты, невоспетый, как непролитые слезы."