Провинциальная драма

8 ноября

Морозный ветер трепал волосы, пальцы грела тлеющая сигарета. Из редких окон соседней пятиэтажки только одно бросалось в глаза — под фитолампой росли цветы. Позади — тусклый свет комнаты с запахом курицы и гречки. Где-то там же сновала кошка — единственная, кто ещё ждал его вечерами. Больше никто не ждал. С тех пор как он переехал из родительского дома. Он щелчком отправил окурок в сугроб под балконом и выдохнул. От мороза тряслись колени, но он не спешил заходить в душную комнату. Достал ещё одну сигарету: тёмная бумага, шоколадный запах — на этом приятное заканчивалось. Тот же грубый вкус табака, как и у любых других. Но эти сигареты казались чуть богаче — как будто не стоишь на балконе в пуховике, а на террасе в трусах. Жаль, что никто этого не видел. Вспышка зажигалки на пару секунд осветила лицо. Он затянулся и облокотился на оконную раму. Где-то вдалеке слышался шум дороги. Его район спал, но город шумел даже после полуночи — даже в будни, когда утром всем вставать. Он посмотрел на часы. Всего десять. Ещё не так поздно, можно было позволить себе печально смотреть на соседнюю хрущёвку, выкуривая сигарету за сигаретой. Казалось, в этой минуте можно спрятаться от ненавистных мыслей о работе, своей пустой жизни, проблемах. Нащупал в темноте на подоконнике бутылку, сделал несколько глотков. Мороз быстро охладил «Эссу» до предела — пробрало изнутри. Но сладость всё же перебила горечь табака, задержалась на языке.  Сегодня был всего лишь вторник. Грела мысль: завтра почти четверг, потом почти пятница — а там и настоящая пятница. И два выходных, проведённых в четырёх стенах, в попытке хоть чем-то себя занять. Даже видимость занятости была лучше, чем будни. Главное — чтобы никто не спрашивал: «Чем занимался?» Лучше уже: «Как прошли выходные?» Рука тянулась к телефону — наивная надежда найти компанию на пятницу или субботу. Но всё безрезультатно. В двадцать два года все стали слишком взрослыми. Доходило до смешного: встречи теперь согласовывались за месяц. У кого-то семья, у кого-то работа, у кого-то новые, более интересные друзья. Раз он снова и снова оставался запасным вариантом. Кого-то он не мог судить: несколько его друзей жили в других городах. И если они и поддерживали связь онлайн, то фактически он всё равно чувствовал пустоту и одиночество. Занятно. Он всегда считал себя тем самым «не таким, как все». Тем, кто стремился к уединению. Надо было побояться своих желаний вовремя. Теперь одиночество — стабильность, а верный спутник — процветающий алкоголизм. Третья бутылка. Вторник. Сделал затяжку. Несколько секунд. Пока он медленно убивал себя изнутри, где-то в мире рождались дети, умирали люди, кто-то женился, переезжал, начинал новую жизнь. Примерно десять миллионов сигарет выкуривались прямо сейчас. Одна из них — его. На что он тратил эти минуты? На сигареты и сожаления. На тоску по жизни, которую часто ненавидел. Слишком пустой. Слишком чужой. Но как могла бы выглядеть «его» жизнь, он не знал. Пробовал разное, хватался за возможности, искал — но сердце молчало. Впереди — спящий дом. Позади — комната. Его комната — целый мир. Тот, в котором он проживал десятки жизней за один вечер, пока потупленный взгляд останавливался на качающейся паутинке под потолком. Те жизни, до которых ему никогда не добраться.

***

Поднимаясь по ступеням, она с трудом переставляла ноги и держалась за перила. На секунду подумала: может, просто сесть на полу и не заходить в квартиру? Колени подгибались, и с губ сорвался стон. Весь путь до дома она пыталась сохранить самообладание, а дрожь в теле списывала на мороз, который обжигал кожу под порванными колготками. Как дошла — не помнила. Ноги сами несли её домой — срабатывал привычный маршрут, выученный в сотнях таких вечеров. Не пришлось вызывать такси и искать того, кто смог бы одолжить денег. И уж точно не хотелось сидеть с каким-нибудь мужиком в машине. Повезло, что на улице уже никого не было.  Ключ попал в скважину только с третьего раза. За дверью снова кричали родители. Хорошо, что сегодня всего лишь вторник, отцу с утра на работу — он не переберёт с водкой, не будет драк. Но ссоры будут, как обычно. В квартире пахло постиранным бельём и запечённой рыбой. Всё это отлично перебивало постоянный запах перегара и сырости. Но сейчас в её носу отпечатался запах дорогого одеколона, который хотелось высморкать вместе с застывшей над губой кровью. — Я дома, — произнесла она, снимая расшнурованные ботинки. Мать вышла с кухни, небрежно отбросив полотенце на плечо. За её спиной сидел, покачиваясь, отец. Она взглянула на него равнодушно — ненависть, как ни странно, прошла. — Ты пьяная? — спросила мать, оглядывая дочь. Расстёгнутый пуховик, порванные колготки, растрёпанные волосы, разбитые колени. Размазанная тушь, кровь, которую она безуспешно пыталась смыть снегом. Хотелось бы сказать, но лучше промолчать. — Нет, — ответила она, стараясь как можно более естественно раздеться и направиться в комнату. — На улице гололёд, я упала. Сильно. Ничего страшного. Мать кивнула. Едва ли она поняла, что ей нагло лгали. Она понимала, что мать заслуживала жалости. Но вместе с тем — это не снимало с нее вины. Разве это любовь — хоронить себя в бутылках и синяках после его пьяных срывов? Может, именно она виновата в том, что дочь считала такое обращение нормой? Что когда-то допустила даже намёк на мысль, будто это приемлемо? Может, не упивайся она этим дерьмом вот уже двадцать лет — её дочери повезло бы не оказаться грязной в этот вечер? — Кушать будешь? — Нет, — сухой ответ, таивший боль и опустошённость прошедшего вечера. — Я спать. Завтра учеба. Мать молча проводила её взглядом и вернулась на кухню к своему домашнему тирану. Она уже понимала, что дочь воспитывать поздно. Та давно отбилась от рук. Они могли только быть благодарными за то, что она возвращалась. Но в остальном... Всем уже всё равно. Закрыв дверь в комнату, она не сделала ни шага. Сумка упала на пол, следом — она сама. Она опустилась на пол, поджав к груди окровавленные колени. Всё происходящее казалось не её жизнью, не её болью — как будто душу разрезали в другой вселенной. Казалось, сегодня она умерла. Во второй вторник ноября. В двадцать один тринадцать. Часы — единственное, что она видела, прежде чем... Прежде чем всё закончилось. Рядом несколько раз прозвучал сигнал телефона. Следовало ответить. Мутными от слёз глазами удалось рассмотреть сообщения: «Ты как? Дома?» «Как с тем парнем?» «Мне показалось, он милашка. Вы мило смотрелись вместе». Хватило сил набрать лишь: «Я дома». Она оттолкнула телефон, не находя в себе сил смотреть на сообщение про того парня. Лучше бы его никогда не было в её жизни. Как и этого вечера. Оставалось надеяться отмыться, выспаться, забыть. Не видеть его даже во сне. Никогда. Впереди — потускневшие афиши любимых групп. Над головой — лампа, мерцающая всё тем же уставшим светом. Комната будто знала её боль — и молчала. И ей придется молчать. Позади — бурные размолвки, в которых не было ничего, кроме безразличия. Безразличия друг к другу. Безразличия к собственной дочери. И её тоже охватывало безразличие ко всему: к ссорам, к жизни, к себе самой.