The Second Conquest

      Дни в Красном замке текли медленно. Особенно для тех, в чьих колыбелях так и не зажёгся магический огонь. Для Эйммы время измерялось тиканьем больших часов в башне и собственным сердцем, которое, казалось, билось чуть тише, чем у остальных её кровных родственников.       Покои маленькой принцессы, доставшиеся ей как дочери любимого чада Визериса, были просторны и полны света, но в их убранстве сквозила холодная, неприкаянная роскошь. Стены украшали гобелены с драконами, чьи вышитые чешуйки переливались на солнце, а на резном прикроватном столике из слоновой кости стояла хрустальная шкатулка, подаренная когда-то королём. Внутри неё, на чёрном бархате, лежала скорлупа. Не драконья, а самая обычная, от гусиного яйца, которую девочка втайне хранила как память о чём-то хрупком и ненастоящем.       Это утро ничем не отличалось от предыдущих. Солнечный луч, пробившийся сквозь стрельчатое окно, разбудил принцессу, поиграв на бледных, почти фарфоровых щеках оной. Веларион потянулась. Первое, что увидели её фиолетовые глаза, глубокие, как сумерки, — пустую плетёную корзинку у камина. Там лежало нежно-голубое яйцо, которое так и не вылупилось. Проще сказать, оно не оживёт. Теперь это обыкновенный красивый камень.       Эймма вздохнула и, спустившись с кровати, подошла к окну. Внизу, за стенами замка, кипела жизнь Королевской Гавани. Доносился отдалённый гул рынка, крики торговцев, мычание скота. Здесь же, в саду, находились только розы, лимонные деревья и далёкий шум города. Мир за стенами был полон жизни, а тут, внутри, царила тишина.       Дверь в её покои со скрипом отворилась, нарушив уединение. На пороге стоял Джекейрис. Тёмные волосы принца были всклокочены, на лице играла озорная, знакомая ухмылка для Эйммы. Мальчик являлся полной противоположностью своей сестры. Где она была тихой и замкнутой, он — громким и стремительным. И вот, сейчас, в его глазах плясали чёртики, предвещая какую-нибудь проказу.       — Спишь? — спросил оный, хотя видел, что девчонка уже на ногах. Живот первенца Рейниры предательски заурчал, выдавая голод.       Принцесса покачала головой, не отрывая взгляда от окна.       — Я проголодалась, — просто сказала та.       — Я тоже! — Джекейрис схватил сестрицу за руку. Пальцы юнца были тёплыми и шершавыми, в отличие от её холодных и гладких. — У меня как раз есть план. Идём на кухню.       — Нам принесут завтрак, — нахмурилась Эймма. — Сейчас должны.       — Ждать целую вечность! И это будет овсянка или какая-нибудь варёная курица! — поморщился Джейс, словно от вкуса невидимой ему пищи. — А старая Малла напекла медовых пряников. Те, с имбирём и перцем. Целую гору, причём. Она ушла в кладовую, а их поставила на стол. Никто не заметит, если пара штук пропадёт.       Идея была безумной и заманчивой. Кухни Красного замка были сердцем для жизни принца. Местом жарким и полным опасностей в лице поваров и их помощников с острыми ножами и столь же острыми языками. Но пряники… те самые, тёмные, липкие, пахнущие мёдом… Мысль о них заставила собственный желудок Эйммы сжаться от голодного спазма.       — Нас поймают, — прошептала Веларион, но уже чувствовала, как в груди зашевелилось противное, сладкое чувство авантюризма.       — Нет, я уже всё продумал! Через потайной ход за гобеленами с битвой при Острове Ликов. Он выходит прямо в кладовку с мукой. Оттуда — рукой подать.       Джекейрис смотрел на сестру с таким воодушевлением, с такой верой в успех, что сопротивляться было бесполезно. Девочка закатила глаза, но кивнула.       Их побег из покоев напоминал шпионскую вылазку. Джейс шёл впереди, заглядывая за углы и прислушиваясь к шагам. Эймма следовала за ним. Фиолетовые глаза расширились, вбирая в себя все тени коридоров. Дети нашли низкую, почти незаметную дверцу, скрытую складками ткани гобелена, о котором говорил ранее принц. За ним был узкий, пыльный проход, пахнущий сыростью и грибком. Паутина цеплялась за русые волосы принцессы.       Однако брат привёл их куда надо. Кладовка с мукой была залита тусклым светом из-за решётчатого окошка под потолком. Мешки лежали горой. Принц приложил палец к губам и приоткрыл дверь.       Жар кухни ударил им в лица. Воздух был густым и многослойным — запах свежеиспечённого хлеба, томящегося на медленном огне мяса, душистых трав и, да, сладкого, пряного имбиря и мёда. Гул голосов, звон посуды, шипение масла на раскалённых сковородах — всё это сливалось в оглушительную симфонию жизни.       На огромном дубовом столе, посреди деревянных досок для теста и горшков со специями, лежал целый противень, полный тёмно-золотистых, глянцевых пряников. Они дымились, источая приятный аромат.       — Видишь? — прошептал Джекейрис, и его глаза загорелись алчностью.       Пригнувшись, он метнулся к столу, схватил два самых больших, аппетитно подрумяненных пряника и так же стремительно рванул назад. Один мальчик сунул Эймме, второй зажал в своей руке. Триумф сиял на юношеском лице.       В этот момент раздался оглушительный рёв:       — Ага! Попались, воришки!       В дверном проёме, заслонив собой свет, стоял старший повар — дюжий мужчина с багровым от гнева лицом и огромным половником в руке. Его крик на мгновение заставил замолчать всю кухню. Десятки глаз уставились на них.       Джекейрис не стал ничего объяснять. Принц вскрикнул: «Беги!» — и дёрнул Эймму за руку назад, в кладовку.       Последующее стало хаотичным вихрем. Они рванули к проходу, а за ними раздались тяжёлые шаги и яростные возгласы повара. Двойняшки неслись, не разбирая дороги, сжимая в потных ладонях свои трофеи. Сердце Эйммы колотилось где-то в горле, от страха и невероятного возбуждения. Пряник в руке девочки казался раскалённым углём.       Выскочив в один из боковых коридоров и, не останавливаясь, они помчались дальше, к спасительным садам. За спиной уже отдалялись ругательства. К счастью, повар был слишком тяжёл, чтобы преследовать этих двух сорванцов по всему замку.       — Видела… видела его лицо? — спросил Джекейрис. Он едва мог говорить от смеха, катаясь по траве.       Эймма, прислонившись спиной к стволу старого дуба, тоже смеялась, прижимая к груди украденный пряник. Это был первый по-настоящему живой момент за последние недели. Адреналин пульсировал в её венах, делая мир намного ярче.       — Мы чуть не умерли! — выдохнула Веларион, всё ещё не веря в их безумную выходку.       — Да, но мы с добычей! — ответил мальчик торжествующе поднял свой сладкий приз, уже надкушенный. — Ешь, пока совсем не остыл.       Веларион последовала его примеру. Пряник был идеален — хрустящий снаружи и мягкий внутри, с пьянящим ароматом мёда, имбиря и щепотки чёрного перца, дававшего лёгкую, пикантную остроту. Принцесса закрыла глаза, наслаждаясь вкусом.       Мирный пир был нарушен звуками, доносившимися с тренировочной площадки, расположенной неподалёку, за живой изгородью из самшита. Звон стали о сталь. Резкие, отрывистые команды.       — Шаг вперёд, принц! Пятка служит опорой! — послышался низкий, твёрдый голос.       Любопытство оказалось сильнее усталости. Джекейрис, с набитым ртом, подполз и раздвинул ветви. Эймма последовала за ним.       На площадке, посыпанной желтоватым песком, находились трое. Сир Кристон Коль в своих знаменитых белых доспехах, отливавших на солнце ослепительным блеском. Лицо мужчины, обычно холодное и непроницаемое, выражало строгое терпение. Перед ним, с деревянными мечами в руках, стояли два мальчика.       Эймонд, младший, пятилетний принц был хрупок, с бледным, сосредоточенным личиком и большими пурпурными глазами, полными неподдельного рвения. Серебристые волосы второго сына Визериса были собраны в аккуратный хвостик. Мальчик старательно копировал стойку Кристона. Лицо Таргариена исказилось от усилия, но в его взгляде горел огонь, которого Эймма у себя не находила. Он, явно, жаждал научиться, стать сильным, достойным.       И был Эйгон.       Восьмилетний юнец являлся полной противоположностью своего брата. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу. Поза выражала откровенную скуку и раздражение. Его серебряные волосы, чуть более тёмные, чем у Эймонда, уже стали влажными от пота. Передние пряди прилипли ко лбу. На его красивом, с чёткими таргариенскими чертами лице, играла гримаса недовольства.       — Я устал, — заявил тот. Голос, ещё детский, но уже с металлическими нотками, звучал капризно. — Когда мы уже перейдём к настоящим мечам?       Коль вздохнул. В глазах мужчины мелькнуло что-то, что Эймма не могла разобрать — то ли раздражение, то ли усталое понимание.       — Настоящий меч, мой принц, отрубит вам руку, если вы не освоите основы с деревянным. Повторяйте за мной. Блок!       Эймонд послушно поднял свой меч, скопировав движение Кристона. Эйгон же лишь лениво взмахнул своим, и деревянные клинки с глухим стуком встретились.       — Слабо! — рявкнул Коль. — Вас разорвёт любой рыцарь! Заново!       Это продолжалось ещё несколько минут. Эйгон всё больше хмурился. Движения становились резче, злее. Принц ненавидел эту монотонность, необходимость подчиняться. Высокомерие и врождённая вспыльчивость кипели в нём. Он был драконом, принцем крови, будущим владыкой Семи Королевств. А его заставляли, как какого-то простолюдина, разучивать базовые стойки.       — Я сказал, хватит! — вдруг крикнул мальчик и с силой швырнул деревянный меч на песок. Тот отскочил и покатился к изгороди. — Это унизительно! Я хочу летать! Хочу, чтобы Солнечный Огонь палил чучела!       Солнечный Огонь, его дракон, подрос и на тот момент уже достигал размера крупной лошади.       — Летать вы будете, когда научитесь держаться в седле, — ответил Коль, скрестив руки на груди. — А палить — когда научитесь отличать друзей от врагов. Поднимите меч, принц.       — Нет. — Эйгон упрямо сжал губы. Лиловые глаза, обычно яркие и пронзительные, сейчас потемнели от ярости. Он плюхнулся на землю, отворачиваясь от рыцаря. — Я устал и мне скучно. Тренируйте Эймонда. Он, кажется, обожает это.       Тот, услышав своё имя, опустил взгляд, смущённый и в то же время польщённый.       Именно в этот момент Джекейрис, всё ещё наблюдавший за сценой, не удержался и фыркнул от смеха. Звук был негромким, но в напряжённой тишине, последовавшей за выходкой Эйгона, он прозвучал, как гром.       Принц резко обернулся. Гнев, не нашедший выхода на Кристона Коля, мгновенно нашёл новую цель. Таргариен вскочил на ноги.       — Кто там? — голос змеёй проскользил сквозь зубы. — Кто смеётся? Выйди, трус!       Испугавшись, Джекейрис отпрянул от изгороди и, случайно толкнув сестру в спину, рванулся прочь. Эймма, застигнутая врасплох, не удержала равновесия. Споткнувшись о корень дуба, девочка вылетела из-за кустов прямо на тренировочную площадку.       Она упала на песок, растянувшись во весь рост, прямо в нескольких шагах от Эйгона. Оставшийся пряник выскользнул из её руки, описав дугу, шлёпнулся в пыль. Тишина стала оглушительной.       Первым, что принцесса увидела, подняв голову, были сапоги Таргариена из тонкой кожи, покрытые жёлтой песчаной пылью. Затем сами ноги в льняных бриджах. Потом — сжатые кулаки, и наконец — лицо.       Ярость Эйгона сменилась шоком, а затем — леденящим презрением. Мальчик смотрел на бледную, растрёпанную девочку в простом платье, вывалившуюся из кустов, как какой-то сорванец. Лиловые глаза полные огня — холодного, высокомерного — прожигали её насквозь.       — Ты… — прошипел оный. В его интонации не было ни капли тепла, лишь ядовитая насмешка.       Эймма почувствовала, как вся кровь отливает от её лица. Принцесса пыталась встать, но ноги не слушались. Песок прилип к ладоням и платью.       Кристон Коль наблюдал за сценой с каменным выражением. Эймонд смотрел на оную с нескрываемым любопытством и, возможно, с лёгкой жалостью.       — Что ты здесь делаешь? — Эйгон сделал шаг вперёд, накрыв её своей тенью. — Подглядывала? Хотела посмеяться над принцем?       — Я… мы… — пыталась ответить та. Голос предательски дрогнул. Она не могла выдержать этого взгляда и опустила глаза, уставившись на его пыльные сапоги.       — «Мы»? — Таргариен поднял голову, пытаясь найти в саду братца упавшей принцессы, но мальчик был уже далеко. Хитрость мелькнула в зрачках Эйгона. — Украли что-то, да? Бежали, как крысы. — Он заметил пряник и ткнул в него носком сапога. — Ага, воровка. Точнее… Подглядывающая воровка.       Каждое слово било больнее любого деревянного меча. Эймма сжалась, чувствуя, как по щекам у неё катятся предательские слёзы. Девочка пыталась их сдержать.       Эйгон увидел их. Презрение лишь усилилось.       — Ещё и ревёт. Настоящая принцесса. Матери своей не чета.       Это было последней каплей. Таргариен задел не только её, но и Рейниру. Девочка резко подняла на него глаза. Сквозь пелену слёз фиолетовый взгляд Веларион встретился с его.       — А ты… — голос Эйммы, тихий, но чёткий, прорезал воздух. — А ты кричишь и топаешь ногами, как избалованный щенок, когда тебе скучно.       Наступила мёртвая тишина. Даже Коль замер, слегка приподняв бровь. Эймонд опешил.       Лицо Эйгона исказилось от невероятного бешенства. Оно стало багровым, жилки на висках набухли. Никто, никогда не смел с ним так говорить. Никто.       — Что ты сказала? — прошептал принц. — Повтори!       И тут новый голос, холодный и отточенный, как клинок, разрезал напряжённый воздух:       — Что здесь происходит?       Из-за арки, ведущей в крытую галерею, вышла королева Алисента. Она была облачена в платье из малахитового бархата, отделанное кружевом цвета золота, а её каштановые волосы, уложенные в сложную причёску, были покрытой ажурным платком. В руках Хайтауэр держала молитвенник. Лицо женщины, всё ещё прекрасное, уже отмеченное печатью ранней усталости. Глаза, зелёные и пронзительные, с одного взгляда оценили всю картину: разгневанный сын, сломанный пряник в пыли и безучастный сир Кристон.       Эйгон замер. Ярость мгновенно сменилась настороженностью. Даже он понимал, что мать была не тем, перед кем стоило устраивать истерики. Эймонд тут же выпрямился по стойке «Смирно», опустив взгляд.       — Матушка, — начал старший, пытаясь придать голосу почтительность, но сквозь неё всё ещё пробивалось возмущение. — Эймма… она подглядывала! Полагаю, ещё и украла еду из кухни!       Алисента медленно подошла ближе. Взгляд королевы скользнул по Эймме, лежащей в пыли, и сыну, стоящему над ней с кулаками. В ней не было ни капли сочувствия к девочке, лишь холодная оценка.       — Встань, дитя, — сказала та оной. — Принцессе… Веларион, — она слегка запнулась на фамилии, — не пристало валяться в грязи.       Эймма, дрожа, поднялась на ноги, смахивая с платья песок и слёзы. Девочка не смела смотреть королеве в глаза.       — Оскорбила меня! — выпалил принц, всё ещё кипя и не унимаясь.       — Молчи, Эйгон, — тихо, но властно ответила Алисента.       Глаза Хайтауэр на мгновение встретился со взглядом Кристона Коля. Между ними пробежала мгновенная, почти невидимая искра понимания. Затем женщина снова вернула внимание на Эймму:       — Воровать еду с кухни — поведение, недостойное высокородной девицы. А подглядывать за тренировками принцев… это неподобающе. — Женщина сделала небольшую паузу, давая своим словам просочиться в сознание. — Я думаю, тебе стоит вернуться в свои покои, Эймма, и подумать о своём поведении.       Унижение жгло Веларион изнутри. Слова королевы несли в себе вес всего авторитета Вестероса. Девочка кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и, повернувшись, побежала прочь.       Алисента проследила за ней, а потом уже обернулась к сыновьям. Лицо оной смягчилось, но лишь слегка.       — Эймонд, ты можешь идти. Ты хорошо занимался, я видела.       Мальчик сияюще улыбнулся. Бросив быстрый, почти извиняющийся взгляд на брата, скромно удалился. Затем она посмотрела на Эйгона.       — А ты, мой маленький дракон, — сказала королева, — позволил ей вывести из себя. Гнев — плохой советчик. Он ослепляет. Таргариены должны править своими эмоциями, а не быть их рабами.       — Но, матушка, она…       — Она никто, — мягко, но непререкаемо оборвала его Алисента. — Дочь твоей сестры, чья кровь не так чиста, как твоя. Её слова не должны иметь над тобой власти. Ты принц крови, поэтому веди себя соответственно.       Женщина положила руку на плечо сына. Прикосновение было одновременно утешительным и властным.       — Сир Кристон, — обратилась та к рыцарю, — пожалуй, на сегодня тренировки достаточно. Проводите принца в его покои.       — Как прикажете, Ваше величество, — ответил Коль, почтительно склонив голову.       Алисента в последний раз окинула взглядом площадку. Взгляд задержался на сломанном прянике. Тонкие губы чуть дрогнули, будто в лёгком презрении. Затем она развернулась и ушла той же бесшумной, величавой походкой, какой и появилась.       Эйгон стоял, глядя ей вслед. Унижение от слов Эйммы смешалось с обидой на холодное спокойствие матери. Таргариен посмотрел в ту сторону, где исчезла принцесса.       Мальчик поднял с земли свой деревянный меч. Пальцы сжали рукоять так сильно, что дерево затрещало.       — Завтра, — сказал он Кристону. — Мы начинаем раньше.       В тоне этого принца не было ни капли прежней скуки или каприза. Мужчина молча кивнул. Тёмные глаза рыцаря смотрели на Эйгона удовлетворёно.

***

      Эймма бежала, не разбирая дороги. Произнесённая фраза Эйгона: «Матери своей не чета» и холодный, отточенный как клинок, взгляд королевы Алисенты звенели в ушах навязчивым эхом. Девочке хотелось провалиться сквозь землю — исчезнуть, раствориться в тенях бесконечных коридоров Красного замка.       Веларион свернула в одну из галерей, где высокие арочные окна пропускали мягкий свет, окрашивая каменные плиты в золотистые тона. Здесь было тихо и пусто, лишь вдали слышались размеренные шаги стражи. Принцесса прислонилась к прохладной стене, пытаясь перевести дыхание и сдержать новые подступающие слёзы. Она сжала кулаки, чувствуя, как песок скрипит на её влажных ладонях. Ей было стыдно. Стыдно за свою слабость, за слёзы, за то, что не сумела сдержаться и надерзила Эйгону, чем только усугубила положение. Этот огонь испугал её своей интенсивностью, своим чужим, диким жаром.       — Эймма? — тихий, мелодичный голос заставил девочку вздрогнуть и отпрянуть от стены.       Из ниши между двумя колоннами, почти сливаясь с тенью, вышла Хелейна. Старшая дочь королевы Алисенты была одета в простое платье нежного сиреневого оттенка, а её серебристо-белые волосы были заплетены в одну толстую косу, лежавшую на плече. В руках она держала небольшую книгу в потёртом кожаном переплёте. Лиловые глаза, как у Эйгона, обычно задумчивые и устремлённые куда-то внутрь себя, сейчас с любопытством и лёгкой тревогой рассматривали принцессу.       — Ты плачешь? — спросила Таргариен, сделав неуверенный шаг вперёд.       Оная быстро вытерла лицо рукавом, оставляя на дорогой ткани грязные разводы.       — Нет, это просто пыль, — выдохнула она, отводя взгляд.       Ей не хотелось видеть ничьего сочувствия, особенно от дочери Алисенты. Между детьми Рейниры и королевы существовала незримая стена, возведённая взрослыми. Эймма инстинктивно чувствовала её.       Хелейна не настаивала. Она подошла ближе. Взгляд девочки упал на песок в волосах Веларион и на её испачканное платье.       — Ты была в саду? У тренировочной площадки? — угадала Таргариен с той проницательностью, что была ей свойственна и часто заставляла окружающих чувствовать себя неуютно.       Эймма молча кивнула, сжимая губы. Она смотрела в окно, на проплывавшие за стеклом облака, стараясь не встречаться с сестрой взглядом.       — Эйгон? — снова спросила Хелейна.       — Он… он надо мной издевался, — вырвалось у принцессы, и она тут же пожалела о своей вспышке. Но выдержать молчание было невыносимо. — Когда я случайно упала перед ним!       Оная замолчала, переводя дух. Грудь её болезненно вздымалась. Хелейна внимательно слушала, не перебивая. Пальцы бессознательно перебирали уголки книжного переплёта.       — Эйгон… как ураган, — произнесла девочка, подбирая слова. — Он не всегда может совладать с собой. Матушка говорит, что это от крови Дракона. Сильный огонь требует сильной воли, а её… — принцесса запнулась, не желая произносить вслух критику в адрес брата, — ещё нужно взрастить.       — А я? — с горькой обидой в голосе спросила оная. — Разве во мне нет крови Дракона?       Вопрос, мучивший её все эти годы, обращённый не столько к Хелейне, сколько к несправедливому миру.       Таргариен посмотрела на неё с странным выражением — не с жалостью, а с глубоким, почти мистическим пониманием.       — Не все огни горят одинаково, Эймма, — сказала она загадочно. — Некоторые тлеют под пеплом очень долго, чтобы однажды вспыхнуть ярче всех. Я читала об этом. — Девочка слегка приподняла книгу. — В древних свитках говорится о драконах, что спали века в каменных яйцах, и никто не верил, что они когда-нибудь оживут. Но эти существа дожидались своего часа.       Веларион хотела возразить, что она не дракон и не каменное яйцо, а просто девочка, которую все презирают. Только слова Хелейны, странные и утешительные, на мгновение приглушили боль внутри.       — А потом пришла королева, — продолжила Эймма, снова ощущая холодный взгляд Алисенты. — Сказала, что мне не подобает подглядывать и воровать.       — Матушка… всегда следует долгу. Она видит мир через призму правил и приличий. Иногда ей трудно разглядеть что-то за их пределами, — в её голосе звучала не обида, а скорее смиренное принятие. Таргариен жила в своём собственном мире, где книги и грёзы были реальнее, чем строгие наставления матери.       В этот момент из-за угла, запыхавшийся и красный от бега, появился Джекейрис. Тёмные волосы торчали во все стороны, глаза блестели от возбуждения и остаточного страха.       — Эймма! Я тебя везде искал! — выдохнул тот, подбегая к ним. — Чёрт, я так испугался, когда ты упала! А потом этот Эйгон… — Мальчик сжал кулаки, и на обычно весёлом лице принца появилось редкое для него выражение ярости. — Я ему сейчас устрою! Я его…       — Джейс! — резко оборвала Веларион брата. Всё унижение, которое на мгновение отступили перед странными словами Хелейны, теперь вернулось. — Ты сбежал! Ты толкнул меня и сбежал!       Оный замер. Воинственный пыл мгновенно угас, сменившись виноватым смущением.       — Я… я испугался! Он был так зол! А сир Кристон там… а потом увидел, как королева…       — Ты оставил меня одну! — голос Эйммы дрожал. Она уже не могла сдержать слёз, которые текли по грязным щекам, оставляя чистые дорожки. — Они все на меня смотрели!       — Я не хотел! — запротестовал Джекейрис. — Я хотел привести помощь! Я думал…       — Ты не думал! — перебила его девочка. Она чувствовала себя преданной. Он был её братом, единственным настоящим союзником в этом замке, и в самый страшный момент мальчишка бросил принцессу. — Ты всегда так: придумываешь какую-нибудь глупость, втягиваешь меня, а когда всё идет наперекосяк, просто исчезаешь!       — Нет! — взорвался Джекейрис. Чувство вины быстро перерастало в гнев. — Это ты всегда такая тихая и послушная, а потом, когда делаешь что-то весёлое, начинаешь ныть, если что-то пошло не так! Я тебя развлекал! Я хотел, чтобы мы вместе повеселились!       — «Повеселились»? — фыркнув оная, передразнив брата. — Меня сейчас чуть не высекли бы на конюшне, как служанку! Даже искать не стали принца Джекейриса Велариона, потому что тебе всё сходит с рук, у тебя есть Вермакс! И, в конце концов, ты мальчик! А я… я просто «девочка без дракона»!       От последних слов мальчик отшатнулся, словно от удара. Хелейна наблюдала за ними с широко раскрытыми глазами, прижимая книгу к груди.       — Я не это имел в виду… — пробормотал Джейс, совершенно растерянный.       — Но это правда! — Эймма с силой вытерла слёзы. Обида на брата была теперь острее и болезненнее, чем на Эйгона, который являлся врагом. — И знаешь что? В следующий раз, когда тебе захочется «повеселиться», то занимайся этим один. Мне надоело быть твоей тенью, которая получает все шишки, пока ты удираешь.       Девочка больше не могла здесь оставаться. Вид растерянного и виноватого лица принца вызывал в ней странную смесь жалости и злости. Она посмотрела на Хелейну. В знак прощания сделала резкий, короткий кивок. Затем Веларион повернулась и направилась в сторону своих покоев, оставив Джекейриса одного в галерее с потрясённой дочерью Алисенты.       В этот момент, Эймме казалось, что стены замка смыкаются над ней, как каменные челюсти. Она была совершенно одна.