The Second Conquest

      Эйгон, всё ещё пылающий от унижения и ярости после стычки с Эйммой, стоял, сжимая в руке деревянный меч так, что пальцы побелели.       Лицо Кристона Коля, обычно непроницаемое, сейчас выражало нечто среднее между усталостью и привычной строгостью. Мужчина повернулся к мальчику.       — Вы слышали Её величество, принц, — произнёс тот. — В покои.       Таргариен не двигался. Лиловые глаза, полные бунта, уставились в землю.       — Сир, — голос мальчика прозвучал тихо. — Я… я не могу так уйти. Я сделаю что-нибудь ещё хуже: разобью вазу, испорчу гобелен.       Коль скрестил руки на груди, его тёмные глаза изучали принца. Боги, он знал эти уловки.       — Что вы предлагаете, Ваше высочество?       Эйгон поднял на него взгляд. Искра надежды, не желавшей ничего хорошего, зажглась в юнце.       — Хочу к Солнечному Огню. Он один меня понимает и успокоит. Я буду вести себя хорошо, обещаю! Просто… не заставляйте возвращаться в эти стены сейчас.       Мгновение рыцарь колебался. Принц был таким непредсказуемым. Что таится в голове этого маленького Таргариена? Великие Семеро знают. И то не факт, ибо сын королевы хоть ещё был юным, но уже брезгливо морщился, если разговор переходил к Вере. Эйгона всегда отталкивало это.       Затем Кристон медленно кивнул и наконец-то ответил:       — Хорошо. Только мы идём ненадолго, и вы будете слушаться меня беспрекословно. Один неверный шаг, и мы возвращаемся. Понятно?       Лицо Эйгона просияло. Оный кивнул так энергично, что серебряные пряди заплясали у него на лбу.       — Понятно, сир! Клянусь!

***

      Драконье Логово представляло собой огромную, запутанную систему естественных пещер и рукотворных гротов, высеченных в скале на холме Рейнис. Уже на подходах, в каменных преддвериях, стало жарко и душно, будто они спускались в брюхо к огромному спящему зверю. Воздух гудел от низкого, размеренного, похожего на гудение гигантского роя пчёл дыхания множества спящих существ. Свет сюда почти не проникал. Путь освещали лишь чадящие факелы, вбитые в железные кольца на стенах. Их неровное, пляшущее пламя отбрасывало на сводчатые потолки и грубые каменные стены гигантские, искажённые тени, в которых так и чудились очертания когтистых лап, кожистых крыльев и змеиных хвостов.       Эйгон, ещё недавно такой надменный и злой на площадке, теперь шёл, прижавшись к белоснежному уже слегка запылённому плащу Кристона Коля. Детская рука вцепилась в складку ткани рыцаря. Глаза оного, широко раскрытые, вбирали в себя полумрак и таинственные очертания, а сердце билось где-то в горле — не только от страха, но и от благоговейного трепета. Здесь, в этом логове первозданной власти его рода, Эйгон был лишь маленьким мальчиком, осмелившимся войти в царство чудищ.       — Он дальше, — прошептал принц, дёргая мужчину за плащ.       Коль бросил на него взгляд, полный сомнения и нарастающей тревоги. Драконья Яма была самым опасным местом — огромным открытым пространством, выкопанное в холме, где драконы могли разминать крылья, принимать пищу. Молодые, необученные и полные энергии особи часто проявляли свой непредсказуемый нрав. Но он видел решимость в глазах Таргариена, и, сдавленно вздохнув, снова кивнул, чувствуя, как груз ответственности на его плечах становится всё тяжелее.       Они миновали последнюю, низкую арочную дверь, охраняемую двумя молчаливыми стражниками в кожаных доспехах. Перед ними открылась Драконья Яма.       Эйгон замер на пороге, заворожённый. Это было гигантское, огороженное высокими каменными стенами пространство, частично естественного, частично рукотворного происхождения. Земля здесь была утоптана бесчисленными лапами и усеяна мелким, серым пеплом, поблёскивающими на солнце осколками костей и острыми чёрными камешками. Воздух дрожал от жара, от сернистого, сладковато-приторного запаха драконьего дыхания, помёта и тления. Где-то вдали слышался хруст — это драконоблюстители сбрасывали с телеги тушу мёртвой коровы для одного из старших драконов.       В дальнем конце, на огромном плоском камне, прикованный цепями, лежал Солнечный Огонь.       Его чешуя играла всеми оттенками золота от света факелов. По спине, шее и мощному хвосту шли алые, извилистые прожилки, словно раскалённые реки лавы, пульсирующие в такт дыханию ящера. Крылья, ещё не достигшие своего грозного размаха, были сложены за спиной. Когда он дышал, его бока ритмично вздымались, а из ноздрей, похожих на пещерки, вырывались струйки дымка.       Увидев своего всадника, Солнечный Огонь лениво, с некоторой неохотой, поднял голову. Глаза, огромные, миндалевидные и невероятно умные, цвета расплавленного, искрящегося золота, сузились, фокусируясь на маленькой фигурке. Дракон издал низкий, похожий на мурлыканье, но гораздо более глубокий и вибрирующий звук, который отдавался глухим гулом где-то в самой груди и отзывался в костях Эйгона.       — Подождите здесь, принц, — тихо приказал Коль, с железной твёрдостью, не допускающей возражений, останавливаясь у самого входа. Рука рыцаря инстинктивно легла на рукоять меча.       Однако Эйгон его уже не слышал. Наконец-то мальчик снова соединился с частью своей души.       — Солнечный Огонь! — крикнул принц достаточно громко, от чего раздалось эхо. Он вырвался из-под сдерживающей руки мужчины и бросился вперёд.       Кристон сделал резкий шаг, чтобы схватить сорванца, но замер. Он видел, как дракон отреагировал на голос мальчика пробуждённым любопытством и… признанием. Чудовище склонило свою огромную, увенчанную небольшими роговыми наростами голову, позволяя маленькому принцу подбежать к самому носу.       Таргариен, смеясь, обнял горячую, шершавую чешую морды, прижался к ней щекой, вдыхая знакомый запах дыма, серы и тёплого камня.       — Raqiros, aōma ozmijetan, — голос Эйгона сорвался на ломаный, неуверенный валирийский язык, на котором оный только начинал изъясняться с мейстером.       Солнечный Огонь снова заурчал. На этот раз звук был громче, одобрительнее. В нём слышалось удовольствие. Раздвоенный на конце язык, похожий на розового, влажного песчаного червя, высунулся и лизнул руку всадника, оставив на коже липкий след.       — Vēsperzys? — прошептал Таргариен, глядя в бездонные золотые зрачки дракона, в которых отражалось его собственное, маленькое лицо.       В ответ Солнечный Огонь лишь фыркнул и выбросил из ноздрей клубок густого дыма без единой искры пламени, словно говоря: «Не сейчас».       — Sōvēs! — скомандовал Эйгон, подбегая к существу сбоку и с силой хлопая его по шее.       Как принц знал, так делают старшие всадники, поднимаясь в небо. Однако Солнечный Огонь лишь лениво, с некоторым раздражением, встряхнул головой, словно отмахиваясь от назойливой мухи, и издал короткий, шипящий звук. Он не хотел летать первому детскому требованию. Тем более, когда цепи ограничивали ему движения и дракон не мог позволить себе полноценный полёт. У него был свой нрав.       Эйгон не сдавался. Он отскочил на несколько шагов. Лиловые глаза сверкали азартом и решимостью. Мальчик поднял руки, согнув пальцы, изображая когти, и начал медленно, ритмично двигаться по кругу вокруг дракона, напевая на своём детском корявом валирийском.       Это была их игра: принц изображал либо добычу, пытающуюся ускользнуть, либо другого, враждебного дракона, вторгшегося на территорию. А Солнечный Огонь должен был среагировать — проявить интерес, предупредить, поймать.       Ящер следил за движениями своего всадника. Мощная, гибкая шея изгибалась, повторяя траекторию движения мальчика, как голова змеи. Он издал короткий, хриплый, скрежещущий звук, похожий на треск ломающихся под напором ветра сучьев.       — Daor! — засмеялся Эйгон, подпрыгивая на месте. — Vamiot udekurās!       Дракон, подчиняясь тону и энергии, сделал один тяжёлый, гулкий шаг вперёд. Существо снова потянулось мордой к принцу, но на этот раз не для того, чтобы лизнуть, а как бы пытаясь аккуратно, игриво поймать его, сомкнуть свои страшные челюсти вокруг фигурки мальчика, не причиняя вреда, лишь обозначив свой укус. Их давний, обоюдный ритуал, проверка абсолютного доверия и границ, тонкая грань между игрой и опасностью.       Эйгон с визгом, полным настоящего, щекочущего нервы страха, отпрыгнул. Сердце бешено колотилось, выпрыгивая из груди.       — Sȳrī, tolī mēriot! — выкрикнул он. Голос уже вот-вот сорвётся от возбуждения.       Они продолжили свой странный, дикий танец. Эйгон кружился, поднимая тучи серого пепла, в которых плясали лучи заходящего солнца, бросая обрывки валирийских фраз, которые знал. Солнечный Огонь отвечал ему языком тела и звуков — глубоким гулом, идущим из груди, резкими взмахами головы, короткими, шипящими выдохами дыма, который щипал глаза. Он был смертельно опасным существом, чья сила в будущем могла обратить в пепел целые армии, но в присутствии своего всадника, этого серебряноволосого мальчишки, дракон превращался хоть и в гигантского, но в щенка, подчиняющегося правилам их общей игры.       Кристон Коль стоял на страже, как белая неподвижная статуя. Рука мужчины так и не отпускала рукоять меча. Глаза, привыкшие к бою, к оценке угроз, сканировали каждое движение ящера, каждое вздрагивание его мускулов под переливающейся чешуёй, каждый взмах хвоста. Однако в строгом, закалённом в сражениях сердце что-то сжималось и таяло при виде этой сцены.       Напряжение нарастало. Солнечный Огонь, увлёкшись, начал двигаться быстрее, более резче. Его хвост непроизвольным взмахом взметнул целое облако пепла и мелких костей, заставив Эйгона закашляться и на мгновение ослепнуть. Дракон, видя, что партнёр по игре отвлёкся, снова потянулся к нему, пытаясь повторить свой захватывающий манёвр. Дикий азарт переполнял и его драконью природу.       Таргариен, пытаясь уклониться от этого стремительного движения, инстинктивно поднял правую руку, как бы защищаясь, прикрывая лицо.       — Lykirī, — крикнул он. В его голосе была лишь доля испуга и попытка взять под контроль ситуацию.              В ответ на резкий, оборонительный жест и возглас, из полуоткрытой, шипящей пасти дракона вырвался короткий, сконцентрированный, почти рефлекторный язык ослепительно яркого, бело-золотого пламени. Не больше длины человеческой ладони. Язык этого миниатюрного, но невероятно горячего пламени на мгновение, на долю секунды, коснулся поднятой правой руки мальчика, внутренней стороны ладони, чуть ниже большого пальца. Лишь лизнул, как тот самый влажный язык секунду назад. Только с совершенно иной, обжигающей, уничтожающей силой драконьего огня.       Раздался короткий всплеск света. Шипящий звук, похожий на то, как раскалённый металл опускают в воду, и резкий, пронзительный, полный неподдельного ужаса и боли вскрик принца.       Эйгон отшатнулся, как от удара кнутом, схватившись левой рукой за правую, и, споткнувшись о камень, грузно рухнул на песок. Игра была жестоко окончена. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием оного и тихим, растерянным Солнечным Огнём, который, наконец, осознал, что натворил.       Кристон Коль преодолел расстояние между ними за мгновение. Он ринулся, как сокол, рухнув на колени рядом с мальчиком. Лицо исказилось животной паникой.       — Ваше высочество, дайте посмотреть! — раздался срывающийся голос с хрипотцой из его уст.       Рыцарь осторожно, разжал пальцы Эйгона, сжавшие рану. Тот всхлипывал, закусив губу до крови, пытаясь быть храбрым, как подобает принцу, но слёзы текли по щекам ручьями, смешиваясь с сажей.       Картина, открывшаяся ему, заставила сердце Коля сжаться. На внутренней стороне правой ладони, чуть ниже большого пальца, зиял ожог. Чёткий и уродливый. Кожа на этом месте сначала побелела, затем за считанные секунды покраснела, стала багровой, и на ней начали тут же, надуваться мелкие, прозрачные, наполненные жидкостью волдыри. Форма была странной, удлинённой, повторяющей изгиб того самого языка пламени. От него в воздух поднимался тонкий, едкий, тошнотворный запах горелой плоти. Шрам.       Боль, наконец, накрыла Таргариена полной, нестерпимой волной. Принц разрыдался по-настоящему, горько, безутешно, как может плакать только ребёнок, впервые столкнувшийся с предательством собственного тела и жестокостью мира.       — Он… он меня обжёг! — шептал Эйгон дрожащим голосом, уткнувшись лицом в твёрдую, холодную кирасу рыцаря. — Я же просто играл! Мы играли!       Сир Кристон действовал быстро, чётко и эффективно, как на поле боя, когда счёт идёт на секунды. Мужчина сорвал с себя одну из своих белых, прошитых золотом перчаток, налил в неё из походной фляги холодной, чистой питьевой воды — не вина, а именно воды, что всегда носил с собой, — и аккуратно, но плотно прижал мокрую кожу к обожжённому месту, пытаясь охладить жгучую боль.       — Всё хорошо, принц. Всё хорошо, — ответил рыцарь непривычно мягко, почти по-отечески, с той грубоватой нежностью, на которую только был способен. Оный одной рукой продолжал держать импровизированный компресс, а другой обнял дрожащие маленькие плечи мальчика, прижимая того к себе. — Он не хотел, Ваше высочество. Он просто… увлёкся. Сила драконов — часть их, как ваша рука — часть вас.       Коль говорил спокойно. Глаза рыцаря были прикованы к ожогу. Мозг уже лихорадочно работал, продумывая объяснения для королевы, для короля, последствия этого безрассудства…       Эйгон постепенно успокаивался. Рыдания сменились прерывистыми, глухими всхлипами. Принц смотрел на свою руку, на большие, сильные, покрытые шрамами и мозолями пальцы Кристона, которые так бережно, но твёрдо прижимали мокрую кожу к его ране. В этом прикосновении было странное утешение.       — Матушка будет в ярости, — произнёс Таргариен. Он боялся её разочарования. Взгляда, который мог сделать мальчика маленьким и ничтожным.       Рыцарь помолчал, глядя на принца. Мужчина видел испуганного ребёнка, который боится гнева матери больше, чем боли от ожога и упрёков совести.       — Мы можем не говорить, — тихо, почти шёпотом, сказал Коль, наклоняясь ближе.       Эйгон поднял на него удивлённые, полные слёз и надежды глаза.       — Мы скажем, что вы упали в саду, когда бежали. Ободрали руку об острые камни у фонтана. А я помог вам добраться до мейстера и обработать рану. Хорошо?       Принц смотрел на него с благоговейным трепетом, как смотрят на героя, открывающего врата в новую, неизведанную жизнь. Затем он медленно, торжественно кивнул.       — Хорошо, сир Кристон.       Коль кивнул в ответ. Он снял перчатку и осмотрел ожог. Боль под холодным немного утихла. Этот первый шрам от драконьего огня был теперь частью Эйгона.       — Ваше высочество, — сказал Коль, помогая подняться мальчику. — Пора возвращаться. И помните наш уговор.       Таргариен кивнул, сжимая здоровой рукой край белого плаща. Он бросил последний взгляд на Солнечного Огня. Дракон всё ещё сидел поодаль и издавал тихие виноватые звуки. Ящер прекрасно понимал.       — Tolvȳn sȳrī issa, — тихо произнёс Эйгон, уже не злясь, а скорее, утешая своего друга. — Aōt jeldaks daor, gīmin.       Мальчик повернулся и пошёл рядом с Кристоном Колем, опираясь на его сильную, твёрдую руку. Они шли обратно, и Эйгон смотрел на этот новый, болезненный знак на своём теле.

***

      Покои принца были залиты мягким светом заходящего солнца. Эйгон, уставший и перевозбуждённый, сидел на краю своей кровати, пока сир Кристон с помощью придворного мейстера обрабатывал ожог мазью и перевязывал ему руку чистой полотняной повязкой. Мальчик уже почти не плакал, лишь изредка вздрагивал, когда прикосновение становилось слишком болезненным.       Именно в этот момент, без стука, дверь отворилась. В проёме, залитая алым светом заката, стояла королева Алисента. Она уже сменила дневное платье на вечернее, а лицо женщины было бесстрастным, как маска. Её зелёные глаза мгновенно отметили каждую деталь: перепачканного пеплом и землёй сына, его усталое, заплаканное лицо, белую повязку на руке и фигуру Кристона Коля, застывшую у кровати.       — Оставьте нас, — не допуская возражений, сказала Хайтауэр мейстеру.       Тот почтительно поклонился и вышел. В комнате повисла тягостная тишина. Алисента медленно подошла к кровати. Её взгляд перешёл с лица сына на лицо рыцаря.       — Объясните, — произнесла она.       Коль выпрямился во весь рост.       — Ваше величество. Принц… оступился в саду, упал на острые камни. Я помог ему добраться до мейстера.       Алисента не сводила с него глаз. Затем они упали на руку Эйгона, а потом на его камзол. Оная провела пальцами по рукаву одежды Таргариена.       — Любопытно, — голос из её уст был тихим. — В саду, насколько мне известно, нет вулканического пепла. Или, может быть, вы нашли новую разновидность роз, сир Кристон?       Коль замолчал. Он понимал, что ложь раскрыта. Мужчина стоял, ощущая на себе взгляд королевы, полный разочарования и гнева.       — Эйгон, скажи правду, — повернулась Алисента к сыну. — Сейчас же.       Принц съёжился. Мальчик посмотрел на Коля, ища поддержки, но тот смотрел в пол. Делать нечего.       — Мы… мы были в Драконьей Яме, матушка, — прошептал оный, снова чувствуя, как подступают слёзы. — Я хотел навестить Солнечного Огня. Мы играли… и он… Он случайно…       — Он обжёг тебя, — безжалостно закончила за него Алисента. Она снова посмотрела на Кристона. — Я доверила вам своего сына, приказала отвести его в покои, а вы отвели принца в самое опасное место и позволили ему получить травму от дикого зверя.       — Ваше величество… — начал Коль, но та резким жестом остановила рыцаря.       Внутри неё была доля страха — страх за Эйгона. Страх, что их общая тайна может рухнуть из-за такой оплошности.       — Вы ослушались моего приказа, сир Кристон, — сказала Алисента, сдерживая эмоции. — Подвергли жизнь моего сына, принца крови, смертельной опасности. Ради чего? Ради его сиюминутной прихоти? — Королева сделала шаг ближе, и теперь Коль чувствовал её запах — лаванду. — Ваша обязанность — защищать его, даже от него самого! А не потакать безрассудству, которое может убить!       Хайтауэр отвернулась от мужчины, словно не в силах больше выносить его вид, и снова села рядом с принцем. Она нежно взяла здоровую руку. Спина же оставалась напряжённой, как струна.       — Этот шрам останется с тобой навсегда, — произнесла оная, глядя на повязку. — Пусть он будет тебе напоминанием о том, что даже самые близкие существа, даже часть тебя самого, могут причинить боль, если забыть об осторожности и уважении к их силе. Запомни это.       Затем Алисента снова поднялась. Гнев в её глазах уступил место чему-то более сложному — усталости, разочарованию и немому вопросу, понятному только ей и рыцарю.       — Вы совершили серьёзную ошибку, сир Кристон, — продолжила она. — Которая могла стоить вам многого. Но я знаю, что вы действовали из-за… чувства заботы о принце. — Королева сделала паузу, давая словам прочувствоваться. — Поэтому вы останетесь на своём посту, продолжите тренировать принца и защищать его. Однако с этого момента, вы будете помнить о долге прежде всего. Никаких больше тайных вылазок, поблажек. Я требую от вас поведения, соответствующего этому званию. Вы поняли меня?       Алисента давала ему шанс искупить вину, остаться рядом и в глубине её зелёных глаз Кристон прочитал невысказанное: «Я не могу потерять тебя, но и рисковать своим сыном не собираюсь».       Рыцарь склонил голову в глубоком, почтительном поклоне. В его позе было признание своей вины и благодарность за снисхождение.       — Понял, Ваше величество. Этого больше не повторится. Я даю слово.       — Хорошо. Теперь оставьте нас. Мне нужно поговорить с моим сыном наедине.       Коль ещё раз поклонился, бросил последний, полный немой поддержки взгляд на Эйгона и вышел. На пороге мужчина на мгновение задержался. Взгляд встретился с её — короткая, горячая вспышка, в которой смешались упрёк, стыд и обещание, — прежде чем дверь закрылась.       Королева снова повернулась к принцу. Женщина выглядела внезапно очень уставшей.       — Ты видишь, к чему приводит непослушание? — тихо спросила та. — Из-за твоего желания сир Кристон чуть не потерял всё: честь, положение. Всё, что он заслужил своим мечом и верностью.       Таргариен смотрел на неё широко раскрытыми глазами. Он не понимал всей глубины подтекста, но чувствовал тяжесть произошедшего.       — Прости, матушка.       В этот момент в дверь снова постучали. Вошла служанка.       — Ваше величество, принц Дейрон проснулся. Он плачет, и няньки не могут его успокоить.       Лицо Алисенты на мгновение смягчилось при упоминании новорождённого, её четвёртого ребёнка. Хайтауэр снова повернулась к Эйгону. Пальцы поправили складки его камзола.       — Ты понял меня, сын мой? Драконы — это оружие, а не домашние питомцы. Относись к своей силе с уважением, и она будет служить тебе тем же. Пренебрегай ей, и она сожжёт тебя. — Хайтауэр оставила на коже лба мальчика сухой, быстрый поцелуй. — Я должна идти к твоему брату. Ты останешься здесь и будешь размышлять о случившемся.       С этими словами она вышла, оставив оного в одиночестве. Комната, ещё недавно бывшая убежищем, снова почувствовалась клеткой. Таргариен смотрел на свою перевязанную руку. Пульсирующая боль стала глуше. Только теперь её сменила гнетущая тяжесть на душе. Он чувствовал себя преданным. Солнечный Огонь причинил ему боль, а мать разочарована.       Принц лёг на кровать, уставившись в балдахин. Внезапно, всплыло лицо Эйммы — бледное, с тёмными, как сумеречное небо, глазами, полными слёз и внезапной ярости. «Избалованный щенок», — эти слова жгли Таргариена изнутри сильнее любого ожога до сих пор.       Вскоре размышления были прерваны новым посетителем. В дверь постучали, и вошёл седовласый мейстер Меллос с почтительным поклоном.       — Принц Эйгон, Его величество, требует вашего присутствия в тронном зале.       Сердце мальчика ёкнуло. Тронный зал. Отец редко вызывал его туда для личных бесед. Обычно они виделись в малых покоях или за обеденным столом. Формальность вызова не сулила ничего хорошего.       Оный молча кивнул и, стараясь не выказывать страха, последовал за мейстером. Правая рука, заботливо перевязанная, горела, как клеймо, напоминая о его проступке. Он шёл по знакомым коридорам. С каждым шагом приходило осознание: его накажут за то, что он играл со своим драконом. За то, что он был тем, кем должен был быть, Таргариеном.

***

      Двери в тронный зал были огромными, из чёрного дерева, с железными скобами. Стража в доспехах и плащах с гербом Таргариенов молча распахнула их.       Величественный зал поражал своим масштабом даже сейчас, когда он был почти пуст. Высокие стрельчатые окна пропускали последние лучи заходящего солнца, окрашивая всё в багровые и золотые тона. В центре этого гигантского пространства, на возвышении, возвышался он — Железный трон. Сотни тысяч клинков, скреплённых драконьим пламенем, сплавленные в единое, уродливое и величественное целое. На этом троне, в его колючих объятиях, сидел король Визерис.       Отец выглядел уставшим. Его тело начало сдавать под грузом лет и болезни, следы которой уже проступали на его лице. На голове красовалась корона Джейхейриса Миротворца. Фиолетовые глаза мужчины, обычно добрые и мечтательные, сейчас были серьёзны.       Однако не он приковал внимание Эйгона. У подножия трона, в лучах заката, стояли две фигуры.       Рейнира. Его единокровная сестра была облачена в платье из чёрного бархата и алого шёлка — цвета их дома, сшитые с таким изяществом и дерзостью. Серебряно-белые волосы были заплетены в сложную, искусную причёску. Даже с расстояния Эйгон мог разглядеть округлившийся живот любимой дочери Визериса, явно выдававший беременность. Принцесса стояла прямо, подбородок был гордо поднят, а на лице играла смесь гнева и торжества.       Рядом с ней, прижавшись к её чёрно-красной юбке, стояла Эймма. Глаза, красные от недавних слёз, были опущены в пол. Одна маленькая рука сжимала складки платья матери, а другая, казалось, искала защиты.       Вид их вместе, этой идеальной картины — материнской заботы и дочерней слабости, вызвал в Эйгоне внезапную, удушливую волну зависти. Рейнира пришла за ней, вступилась, привела её к самому королю, а Алисента ушла к другому сыну, оставив своего первенца одного с его болью и чувством вины.       — Отец, — тихо произнёс мальчик, останавливаясь на почтительном расстоянии и опускаясь на одно колено. Боль в руке резко клюнула, и принц едва сдержал вскрик.       — Встань, сын мой, — голос Визериса прозвучал устало.       Оный поднялся, стараясь смотреть отцу в глаза, но взгляд снова и снова скользил к Рейнире и Эймме.       — Ко мне пришла твоя сестра, — начал король. Пальцы барабанили по рукояти одного из мечей, вплавленных в трон. — С жалобой. Она говорит, что нашла свою дочь, принцессу Эймму, в слезах. И что ты, Эйгон, стал причиной этих слёз. Что ты оскорбил мою внучку, насмехался над ней и довёл до истерики. Так?       Таргариен почувствовал, как кровь бросается ему в лицо. Его собственная, ещё не остывшая обида закипела внутри. Оный указал на свою перевязанную руку.       — Она тоже меня оскорбила, отец! Назвала меня избалованным щенком! При всех! А я всего лишь…       — Он сказал, что я воровка, реву и… — тихий, но чёткий голосок Эйммы прозвучал под сводами зала. Девочка не поднимала глаз, говоря в складки платья Рейниры. — Не чета своей матери.       Женщина положила руку на голову дочери защищающим жестом. Взгляд, устремлённый на Эйгона, был холодным и острым, как лезвие.       — Слышишь, отец? — произнесла та, сдерживая ярость. — Он не только оскорбляет мою дочь, но и порочит моё имя. Какой гнев должен обуревать этого мальчишку, чтобы так унижать ребёнка младше себя?       — Мы почти ровесники! — вырвалось у принца, и оный тут же пожалел, ибо это прозвучало как детский лепет.       — Достаточно! — Визерис поднял руку. В зале воцарилась тишина. Он посмотрел на юнца. — Эйгон, я не могу поверить, что ты опустился до таких мелочных и жестоких насмешек. Таргариены должны держаться вместе.       Принц стоял, сжимая кулаки. Его перевязанная ладонь горела огнём. Отец снова встал на сторону Рейниры.       — Она первая начала! — голос Эйгона сорвался, в нём послышались слёзы от бессилия. — Она и Джекейрис подглядывали, смеялись надо мной!       — И за это ты обрушил на неё всю мощь своего языка? — покачала головой Рейнира. — Мой сын признался, что именно он затеял эту шалость и уже получил своё наказание. Но ты, Эйгон, выбрал целью именно Эймму. Почему? Потому что она беззащитнее? Потому что на ней можно выместить свою злобу?       — Я видел, как ты на неё смотрел, сын, — вмешался Визерис. — Видел эту… неприязнь. Она твоя племянница. Плоть от плоти нашей семьи, и я не потерплю, чтобы к ней относились с пренебрежением. Никто не знает, какие дары могут быть уготованы ей Семерыми.       Король сделал паузу. Взгляд перешёл с принца на Эймму, и его лицо смягчилось.       — Подойди к дедушке, дитя.       Девочка неуверенно посмотрела на мать, та кивнула. Медленно, словно боясь споткнуться о собственный страх, принцесса подошла к подножию трона.       Визерис с некоторым усилием наклонился вперёд, игнорируя укус мечей, и протянул ей руку. Его пальцы, уже тронутые болезнью, были украшены массивными перстнями.       — Не плачь, моя дорогая, — сказал король. Голос приобрёл ту нежность, которую Эйгон слышал так редко, обращённую к себе. — Ты принцесса. Таргариен и Веларион. Твоя кровь столь же благородна, как и у любого в этих стенах. Никто не имеет права заставлять тебя сомневаться в этом. Запомни: драконы бывают разными. Некоторые заявляют о себе огнём и рёвом с самого рождения. А другие… другие зреют в тишине, чтобы однажды удивить весь мир своей силой.       Оный вынул из складок своего манто маленькую золотую брошь в виде драконьего яйца, усыпанную крошечными аметистами.       — Вот. Носи это и помни о моих словах.       Принцесса взяла подарок своими маленькими пальчиками. В её глазах, полных благоговения, зажглись звёздочки.       — Спасибо, дедушка, — прошептала она.       Эйгон наблюдал за этой сценой. Мальчика охватило чувство, столь острое и ядовитое, что он едва распознал его. Зависть. Горячая, едкая, унизительная зависть. Отец, король, никогда не говорил с ним с такой нежностью. Рана была следствием непослушания, а слёзы Эйммы — поводом для королевского утешения.       И тут в сознании принц, уловил в обрывках тихого, напряжённого разговора между матерью и сиром Кристоном:       «Какой Веларион? — пронеслось в его голове с усмешкой. — Она бастард. Выблядок от того грубого Стронга. Все об этом знают и шепчутся. А он… он наряжает её, как принцессу, дарит ей драгоценности, словно её кровь чиста».       Это знание, тлеющее где-то в глубине, теперь вспыхнуло ярким, жгущим пламенем. Король защищал плод греха и обмана, позор их дома, когда как он, Эйгон, законный сын короля, стоял здесь униженный.       — Сын, — голос Визериса снова стал формальным. — Ты принесёшь принцессе Эймме свои извинения. Здесь и сейчас.       «Принцессе… — мысленно передразнил её титул Таргариен. — Какая она принцесса? Её место в Блошином Дне, а не у подножия Железного трона…».       Воздух в зале, казалось, загустел. Рейнира слегка приподняла бровь, явно удивлённая, но не недовольная такой прямотой. Эймма замерла, сжимая в руке драгоценную брошь.       Эйгон почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Его заставляют извиняться перед бастардом. Перед живым воплощением лжи Рейниры и её грубого любовника. Гордость, знание о истинном положении вещей — всё возмущалось внутри него.       — Отец, я… — принц попытался найти слова, возражения, но увидев взгляд Визериса, осёкся.       Спорить было бесполезно. Король предпочитал жить в красивом вымысле, чем видеть горькую правду.       Мальчик стоял, чувствуя, как жар стыда заливает его щёки. Он посмотрел на Эймму. Та в ответ уставилась на него своими огромными, всё ещё влажными от слёз глазами. В них не было торжества, лишь робкий страх и ожидание.       «Играет в невинность. Прекрасная актриса, как и её мать», — прошипел внутренний голос.       Эйгон сделал шаг вперёд. Каждый мускул в теле сопротивлялся. Челюсть была сжата так, что сводило скулы. Он чувствовал, как его собственная кровь стынет от этого принуждения.       — Я… — голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тишине зала, — прошу прощения, принцесса Эймма, за мои слова. Они были… недостойны.       Оный вынудил себя сказать это. Принц не смотрел на Веларион, уставившись в точку где-то за её плечом, но в уме звучали другие слова:       «Они были правдой. Ты бастард, и твоё место не здесь».       Наступила короткая пауза.       — Она ждёт, сын, — мягко, но настойчиво произнёс Визерис. — Посмотри на неё.       Таргариен медленно, будто против воли, перевёл взгляд на лицо принцессы. Их взгляды встретились. Его — полный ярости, унижения и этого нового, презрительного знания. Её — всё ещё испуганный, однако уже с проблеском чего-то иного… может, недоумения, а может, и жалости, что было в тысячу раз обиднее. Девочка казалась такой хрупкой и чистой в лучах заката. Видимость невинности лишь сильнее раскаляла мальчика.       — Я принимаю твои извинения, принц Эйгон, — прошептала та. Голосок прозвучал для него как насмешка.       «Принимаешь, бастард? — бушевал тот внутри. — Ты, у кого нет права даже стоять в этом зале, принимаешь извинения принца крови?»       — Хорошо, — король откинулся на спинку трона. На лице появилось выражение усталого удовлетворения. — Инцидент исчерпан. Надеюсь, этот урок пойдёт вам обоим на пользу. Можешь идти, сын.       Эйгон поклонился, резко, почти небрежно, и, не глядя больше ни на кого, повернулся и направился к выходу. Он чувствовал их взгляды на своей спине — разочарованный взгляд отца, жившего в мире иллюзий, торжествующий — сестры, продавшей честь их дома, и, тот, самый обжигающий — широко раскрытые фиолетовые глаза девочки-бастарда, которая только что заставила его, законного принца, унизиться перед Железным троном.       Оный вышел из тронного зала, тяжёлые двери закрылись за ним с глухим стуком. Мальчик шёл по коридорам. Теперь ненависть к Эймме обрела новую, чёткую форму. Она была символом лжи, которую все предпочитали игнорировать. Символом несправедливости, которую терпел его отец. И символом его собственного унижения, когда Эйгона заставили склонить голову перед выблядком.       Он поклялся себе самому, стоя в одиночестве в темнеющем коридоре, что больше никогда не будет искать справедливости у Визериса. Мальчик будет сильным, и однажды принц заставит их всех — отца, Рейниру, а особенно эту девочку с глазами обманщицы — признать правду. Кто заставил его извиняться сегодня, пожалеет об этом. Все они пожалеют.