The Second Conquest

      Следующие несколько лун после произошедшего в Драконьей Яме и унизительных извинений текли для Эйммы медленно, как густой сироп. Красный замок, всегда полный шёпотов, теперь кричал: девочка слышала обрывки разговоров о «несчастном случае» с принцем. О том, как мальчик стал будто бы угрюмее и яростнее на тренировках. Веларион ловила на себе быстрые скользящие взгляды слуг и придворных, в которых смешивались любопытство, жалость и лёгкое опасливое почтение. Она, маленькая и бездраконная, сумела-таки задеть хрупкое эго Таргариена. Это делало её в глазах остальных чуть более значительной и опасной.       На тонкой серебряной цепочке на груди под платьем девочка носила ту самую золотую брошь-яйцо, подаренную дедушкой-королём. Принцесса прятала её ото всех, особенно от брата Джекейриса, который бы обязательно начал расспрашивать.       Рейнира была поглощена новорождённым сыном, Люцерисом. Эймма видела его лишь мельком — крошечное существо с тёмным пушком на голове и сжатыми кулачками, лежащее в колыбели рядом с гладким, лишённым прожилок, молочно-белым драконьим яйцом.       Принцесса чувствовала себя тенью, тихо скользящей по краям жизни матери. Даже Джекейрис, вечно занятый своим Вермаксом, казался ей ближе к Рейнире. Он был наследником, а она же — дочерью, которая родилась всего-то часом позже.       Однажды утром на восходе солнца к ней в покои вошла не служанка, а сама Рейнира. Эймма села на кровати, от неожиданности широко раскрыв глаза.       — Просыпайся, моя маленькая луна, — тихо сказала Таргариен. — Сегодняшний день принадлежит только нам.       Девочка, не веря своему счастью, молча кивнула, боясь, что любое слово разрушит этот хрупкий чудесный момент.       — Мы договорились с твоим отцом, — продолжила Рейнира. Губы женщины тронула лёгкая, хитрая улыбка. — Он сегодня будет заниматься с Джекейрисом и присматривать за Люцерисом. А мы… — она наклонилась ближе, — мы полетаем. Хочешь?       — Полетаем на Сиракс? — прошептала Эймма. Сердце забилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.       — На Сиракс, — подтвердила та, гладя дочь по тёмно-русым, спутанным после сна волосам. — Но никто не должен знать заранее. Оденься потеплее. Только так, чтобы было удобно сидеть в седле, и мы пойдём, пока весь замок ещё спит.

***

      Сперва они ехали в закрытой карете. Эймма могла только слышать голоса горожан, которые, скорее всего, видели экипаж, движущийся вдоль улицы. Королевская Гавань потихоньку просыпалась. Рейнира сидела напротив дочери, следя, как та ёрзала на месте.       — Скоро приедем, — сказала Таргариен. — Не нервничай.       Однако принцесса не могла. Сколько девочка себя помнила, она наблюдала за полётами драконов из своих покоев, если такая возможность возникала.       Карета наконец-то остановилась. Первой из неё вышла Рейнира. Эймма, поправив свою тёмно-синюю накидку, выскочила следом. Перед ними была одна из пещер, ведущая в Драконью Яму. Взяв за руку дочь, Таргариен повела оную именно туда.       Факелы горели тускло. Воздух был холодным и свежим, пахнущим сыростью. Эймма, идя рядом с матерью, чувствовала себя частью чего-то важного и древнего.       На своём излюбленном плоском камне лежала Сиракс. Она была не прикована. Существо являлось настолько ленивым, что драконоблюстители иногда могли освобождать её из цепей.       Веларион замерла, забывая дышать. Она видела драконицу матери много раз, но всегда издалека. Вблизи Сиракс оказалась ошеломляющей: чешуя цвета спелой пшеницы и падающих осенних листьев, голова была менее угловатой, чем у Вермакса, с более плавными, почти кошачьими линиями. Она лениво взглянула на Рейниру. В глазах существа появилось спокойное узнавание и удовольствие.       — Bisys ñuhys gevives issa, — сказала Рейнира. — Ozmijetā?       Сиракс в ответ протянула свою голову и потёрлась щекой о плечо всадницы. Воздух вокруг них затрепетал от жара тела драконицы и сладковатого запаха.       — Kesys tubis zenti jiōri, — продолжила она, поглаживая существо по морде ниже глазницы. — Ñuhe tale, Aemme, jurnēs. Volperze ziry dēzās.       Глаза Сиракс наконец-то перевели взгляд на Эймму. Девочка стояла и не двигалась. Драконица же принюхалась. Ноздри раздулись, затем она издала ещё один, чуть более высокий звук и ткнулась кончиком морды в Рейниру, словно давая согласие.       — Она тебя приняла, — улыбнулась Таргариен.       Принцесса сбросила накидку. Под ней оказалось простое, но изысканное платье из плотного тёмно-синего шёлка, которое не стесняло движений. Слуги Драконьего Логова, которые появились уже достаточно давно, подали ей высокое украшенное серебряной насечкой седло, которое водрузили на спину Сиракс чуть выше основания крыльев. Драконица лишь вздохнула, но не сопротивлялась, привычно поднявшись.       — Страшно? — спросила Рейнира, подойдя к дочери.       — Да, — честно кивнула та. — Только я всё равно хочу.       — Хороший ответ, — одобрила мать. — Страх — это разумно. Никогда не давай ему править тобой.       Женщина помогла девочке взобраться по приставной лесенке и устроить перед собой в седле, в специальном углублении, где Эймма могла крепко держаться за переднюю луку. Затем Рейнира вскочила сзади. Её руки обхватили дочь, а ноги уверенно встали в стремена. Таргариен притянула принцессу к себе.       — Sōvēs, Syraks! — скомандовала Рейнира.       Драконица сделала несколько тяжёлых гулких шагов вперёд к центру Ямы, расчищенному для взлёта. Пальцы Эйммы вцепились в луку до побелевших костяшек, когда Сиракс расправила крылья, и девочка тут же зажмурилась, прижавшись к матери. Драконоблюстители направляли своими палками драконицу, чтобы та не удумала ничего лишнего.       Когда лучи солнца ударило в лицо, они взлетели. Земля уходила из-под ног, Драконьего Логово уже было внизу. Затем потерялись из виду башни и шпили Красного замка. Королевская Гавань раскинулась внизу: тёмные пятна крыш, извилистые линии улиц, крошечные, как муравьи, движущиеся фигурки на площадях, серебряная змейка реки, впадающей в бескрайнюю сине-зелёную гладь Черноводного залива.       Воздух на такой высоте был чистым, холодным, острым. Он как будто бы пах свободой и просто небом.       — Смотри! — крикнула Рейнира ей прямо в ухо, чтобы перекрыть шум ветра.       Эймма видела, как облака плывут рядом. Они могли вот-вот врезаться в пушистое белое марево. Видела, как далеко внизу плывут корабли — не больше щепок с паутинками парусов, — как изгибается линия горизонта. Мир казался огромным, круглым, бесконечным…       Страх ушёл. Его сменил восторг, столь всепоглощающий, что в груди не осталось места ни для чего другого.       Сиракс, набрав высоту, перестала махать крыльями так часто и перешла в плавный парящий полёт, ловя восходящие потоки тёплого воздуха. Это было похоже на плавание в океане неба. Рейнира расслабила объятия, дав Эймме почувствовать себя более свободно.       — Нравится? — спросила женщина.       Принцесса могла только кивать, боялась, что если откроет рот, то выпустит этот восторг наружу, и он улетит вместе с ветром.       Они двигались к северу вдоль побережья. Под ними проплывали зелёные холмы, разрезанные серебряными реками. Тёмные пятна лесов, одинокие башни замков, похожие на детские кубики. Эймма почти не слушала Рейниру, которая пыталась рассказать о каждой крепости, когда они пролетали мимо. Веларион была пьяна от высоты.       Затем Таргариен слегка натянула поводья и что-то прошептала Сиракс. Драконица плавно развернулась, описав в небе гигантскую дугу. Она взяла курс в сторону открытого моря. Солнце, уже поднявшееся выше, било им прямо в лицо, заливая мир ослепительным золотым светом.       Пролетев над скалистым мысом, где океан с грохотом разбивался камни, вздымая фонтаны белой пены, Рейнира приказала:       — Держись крепче!       Сиракс сложила крылья и пошла вниз, в пике. Ощущение падения вырвало у Эйммы крик. Ветер выл в ушах, забирая слёзы девочки из глаз. Земля и море неслись навстречу с головокружительной скоростью. Казалось, ещё мгновение, и они врежутся в скалы, но драконица расправила крылья в самый последний момент.       Падение сменилось плавным, невероятно быстрым горизонтальным полётом над самой поверхностью воды. Брызги от бушующих волн долетали до Эйммы. Принцесса видела, как чайки в ужасе разлетаются в стороны с громкими криками. Сиракс, выпустив короткую струю жёлтого пламени, казалось, наслаждалась этим.       Затем драконица снова взмыла вверх — легко, как пушинка, уносимая вихрем. Эймма смеялась громко и беззаботно.       Они летели ещё достаточно долго, только уже без резких манёвров. Сиракс несла их плавно и неспешно.       Солнце приближалось к зениту, когда Рейнира указала вниз, на уединённую поляну, которая находилась на краю высокого утёса, нависавшего над морем. Сиракс, будто поняв свою всадницу без слов, плавно пошла вниз. Она широко раскинула крылья, останавливаясь, и мягко, с едва ощутимым толчком, коснулась земли. Пыльца с полевых цветов взметнулась в воздух желтоватым облаком.       Тишина, сменившая рёв ветра, была оглушительной. Звуки вернулись — далёкий шум прибоя, пение птиц в ближней роще, стрекот кузнечиков в траве.       Таргариен легко соскользнула с седла и помогла спуститься Эймме. Ноги девочки подкосились, непривычные к твёрдой земле после долгого полёта. Мать поддержала её, смеясь.       — Первый раз всегда так — пройдёт.       Сиракс, издав глубокое довольное урчание, растянулась на земле. Рейнира подошла к ней, погладила по шее. Драконица в ответ лишь щурясь прикрыла глаза. Принцесса сняла с седла небольшой свёрток и развернула его: там были хлеб, сыр, кусок копчёного мяса, маленький пузырёк с вином для неё и кувшинчик с яблочным соком для дочери. Они устроились в тени крыла Сиракс, на мягкой траве, с видом на бескрайнее море.       Эймма почувствовала, что может спросить о чём угодно. Так и произошло.       — Мама, — робко начала та. — А дракон у меня когда-нибудь появится?       Рейнира, отломив кусок хлеба, замерла. Она посмотрела на девочку. В глазах мелькнула тень той самой сложной, взрослой печали, которую Эймма иногда ловила на себе, когда мать думала, что никто не видит.       — Моя девочка, — медленно произнесла женщина, подбирая слова. — Он появится. Да, возможно, не сейчас. Когда наступит время. То, что в колыбели не вылупилось яйцо… не значит, что это конец. — Таргариен сделала глоток вина, глядя на горизонт. — Ты моя дочь. В тебе есть и сталь, и упрямство, и ум. Таргариены без драконов не остаются.       Эймма задумалась. Следующая кладка яиц Пламенной Мечты или же Сиракс появится не скоро.       «Может, попробовать приручить взрослых?» — подумала про себя девочка.       Дальше они сидели молча, доедая свою простую трапезу. Эймма чувствовала, как внутри неё что-то успокаивается и встаёт на свое место.       — А Эйгон? — снова начала оная, после долгой паузы. — Он ведь ненавидит меня?       — Его высочество — мальчик, избалованный матерью. Он полон гнева, который ищет выхода, а ты просто оказалась рядом. Не принимай его ненависть на свой счёт. Это только на совести принца, не на твоей, — ответила Рейнира с холодным выражением лица. — Но будь осторожна. Гнев — слепое оружие и бьёт без разбора.       Вдруг в девочке словно что-то щёлкнуло. Всё-таки ненависть Эйгона — не просто так? Ведь принцесса чувствовала на себе взгляды придворных, потому что у неё и Джекейриса не обычная внешность Таргариенов или Веларионов. Эймма давно стала замечать, как сир Харвин Стронг, капитан золотых плащей, часто проводил с ними время и ухаживал за Рейнирой. На удивление, девочка чувствовала некую отцовскую любовь с его стороны.       — Я же бастард, — тихо выдавила принцесса, произнося это уродливое слово вслух впервые. Оно обожгло ей губы.       Ярость, вспыхнувшая в глазах матери, была столь же внезапной и яркой, как пламя её дракона, но женщина тут же взяла себя в руки, лишь пальцы сжали серебряный кубок, выдавая её напряжение.       — Ты законная дочь и твой отец Лейнор Веларион, с благословения короля, — прошипела Таргариен. — Никогда, слышишь? Никогда не сомневайся в своём праве. В тебе течёт кровь Завоевателя, и пусть все, кто думает иначе, подавятся своими языками.       Эймма не стала дальше упорствовать. Видимо, мать не до конца понимала, что она, Джекейрис и новорождённый Люцерис в глубокой заднице, потому что Харвин Стронг действительно их отец! Из них только девочка об этом и догадывалась.       Пробыв на утёсе ещё несколько часов, Рейнира позволила дочери подойти близко к спящей Сиракс и потрогать её чешую.       — Пора возвращаться, — сказала Таргариен. — Прежде, чем нас хватятся и поднимут на уши весь замок.

***

      Сиракс опустилась на песчаную площадку с ленивым взмахом крыльев. Сумерки окрашивали небо в лиловые и тёмно-золотые оттенки. Рейнира легко соскользнула с седла и обернулась, чтобы помочь дочери, но та уже самостоятельно спускалась по приставленной лесенке.       — Осторожно, моё солнце, — всё же протянула руку Таргариен для подстраховки.       Эймма кивнула, ступив на твёрдую, усыпанную пеплом землю. Ноги дрожали. Она стояла, глядя, как драконоблюстители снимают седло с Сиракс. Драконица издала довольный звук, потянулась, выгнув спину дугой, и затем медленно, с явной неохотой, направилась вглубь Логова. В свою уютную тёплую пещеру под руководством драконоблюстителей.       — Пойдём, — промолвила Рейнира, разминая затёкшую спину. — Придётся придумать, что мы целый день делали в молельне… — добавила женщина с усмешкой.       Она повернулась и направилась к карете, полагая, что дочь пойдёт за ней следом.       Только Эймма задержалась: её приковало к месту внезапное острое ощущение. Чуть поотдаль от Драконьего Логова, потянуло новым незнакомым дыханием. Именно туда и двинулась Веларион, забыв о матери. Воздух стал гуще и тяжелее. Раздался тихий, глубокий, гулкий скрежет. Как будто кто-то ел добычу. Пахло жареным мясом животного.       Любопытство зажглось в принцессе сильнее всякого страха. Эймма спускалась по холму. Сердце застучало с новой силой. Солнце клонилось к горизонту. Девочка замерла на месте, поскольку хруст костей прекратился.       Сначала показалась огромная тень. Затем она обрела очертания массивной головы. Над глазами нависали мощные костяные гребни, похожие на корону из обломков копий. Из чуть приоткрытой пасти струился слабый, едва видимый тускло-свинцовый дымок, а на самой морде красовалась свежая кровь.       Чешуя дракона была цвета старой бронзы и выветренного дуба. Каждая пластина — словно рыцарский щит, испещрённый бесчисленными мелкими царапинами, сколами и шрамами — немыми летописями древних битв, долгих полётов и неумолимого времени. Крылья, которые дракон всё ещё держал частично сложенными, казались составленными из толстой дублёной буйволовой кожи, прошитой медными жилами. Их цвет был бурым, как осенняя земля после дождя, а по краям шли потёртые, почти чёрные прожилки.       Ящер медленно, с невероятным, внушающим благоговейный трепет достоинством, выполз из пещеры в открытое пространство Ямы. Размеры его заставили Эймму затаить дыхание. Он словно был самой Драконьей горой, пришедшей в движение. Плечи могли бы сокрушить башню, а хвост, тянущийся позади, был толщиной и длиной с несколько корабельных мачт.       Он остановился всего в двадцати шагах от неё. Огромная голова, низко посаженная на мощной шее, медленно повернулась. Тогда Эймма увидела глаза. Они были огромными, сияющими глубоко под нависающими гребнями, цвета расплавленной бронзы. В них мелькала бездна времени, памяти, титанической силы и… бесконечной, невыразимой усталости.       Вермитор. Призрак славы Старого Джейхейриса. Дракон, который видел рассвет и закат целой эпохи.       Он смотрел на Эймму. Его взгляд упал на маленькую, бледную фигурку. Веларион не могла пошевелиться. Она оказалась мышью под взглядом спящего льва. Только вот старый дракон явно не собирался полакомиться девочкой. Вермитор изучал её. Что это за маленькое существо?       Произошло нечто, для чего у Эйммы не было даже слов. Хотя предательская идея, которая возникла ещё на поляне, заиграла в душе новыми красками.       Между взглядом принцессы и этими бронзовыми омутами словно пробежала невидимая нить — глухой гул, отозвавшийся где-то в самой середине её груди. Это было похоже на отзвук огромного колокола, удар по которому прозвучал сто лет назад, а его эхо докатилось до неё только сейчас. Появлялись некие образы, ощущения: полёт над облаками, холод каменного гнезда на одинокой вершине, чувство абсолютного, безраздельного единства с кем-то, чья воля была твёрдой, как сталь, и мудрой, как вековые дубы, вкус пепла на ветру и горькая сладость долгого, долгого покоя…       Мир для Эйммы точно перевернулся. Она не понимала, что произошло, но почувствовала узнавание — где-то глубоко внутри, гораздо глубже крови, имени или памяти.       Сразу же представился образ короля Джейхейриса, которого уже давно нет на свете — Эймма знала его лишь по рассказам дедушки.       Вермитор не издал ни звука. Лишь его бронзовые глаза, казалось, на мгновение вспыхнули изнутри. Он увидел в этой девочке с фиолетовыми глазами и странными тёмно-русыми волосами огонь одиночества. Дракон почувствовал отзвук той самой связи, что когда-то соединяла его с седым королём, сидевшим на Железном троне.       Покой нарушил испуганный крик:       — Эймма!       Рейнира, заметив отсутствие дочери, начала искать её по всей территории Драконьего Логова и увидела сцену, от которой кровь застыла в жилах: её ребёнок, стоящий без движения, и древний дракон, чьи намерения никто не мог знать.       Панический, чистый материнский ужас пересилил всякий разум. Таргариен бросилась вперёд, не думая об опасности. Она схватила Эймму на руки с силой, которую даёт только страх, и, не оглядываясь, рванула назад, двигаясь в сторону кареты. Платье зацепилось за выступ, раздался звук рвущейся ткани, но женщина не остановилась.       Веларион, вырванная из того странного заворожённого состояния, ахнула от неожиданности и боли от цепких рук оной. Девочка взглянула поверх материнского плеча и увидела, как Вермитор, потревоженный резким движением и криком, слегка откинул свою гигантскую голову назад. Он не бросился в погоню, не открыл пасть, лишь продолжал наблюдать. В этих глазах, как Эймме казалось, мелькнуло нечто похожее на понимание или безмолвную грусть.

***

      Всю дорогу назад они молчали. Эймма виновато смотрела на мать, у которой брови были сведены к переносице, а взгляд в одну точку не сулил ничего хорошего.       Веларион уже предполагала, что её ждёт. Возможно, из-за непослушания Рейнира запретит какое-то время покидать покои в крепости Мейгора.       — Почему ты не пошла за мной, Эймма? — спросила Таргариен, нарушая тишину.       — Я услышала шум внизу холма, — честно ответила оная, перебирая ткань своего платья. — Там был дракон, и он оказался очень красивым.       — Красивым, — с горькой усмешкой повторила Рейнира, проводя рукой по лицу. — Боги, дитя, ты чуть не погибла из-за своего любопытства. — Она глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки. — Ты же понимаешь, что драконы не всегда принимают новых всадников так, как это сделал Вермитор.       Принцесса всё прекрасно понимала. Только внутри что-то подсказывало: поступок, который Эймма только что совершила, был правильным и являлся слишком личным и странным, чтобы делиться с кем-либо.       Больше Рейнира ничего не добавила. Между ней и Эйммой висело напряжение: одна видела в случившемся только угрозу, другая несла в себе смутный отзвук бронзового взгляда, в котором точно не было злобы.       Возле Драконьего Логова Вермитор ещё долго стоял неподвижно как изваяние, глядя туда, где исчезли девочка и её испуганная мать. Воздух вокруг него дрожал от глубокого дыхания. Он почуял что-то — ту самую искру, что когда-то согревала его в долгие годы правления Джейхейриса. Именно в этом странном ребёнке с глазами цвета сумерек чувствовалось продолжение его первого всадника.       Дракон развернулся. Путешествие огромного чудовища по памяти закончилось. Он нашёл то, что, возможно, даже не думал искать. Вермитор вернулся к своему уединению. Только теперь в его древней, покрытой шрамами душе, спавшей десятилетиями, тлел образ девочки, которая посмотрела на него без страха и с тем же тихим изумлением, с каким он и сам смотрел на мир в юности.       Через несколько дней в предрассветной мгле Вермитор покинет Драконье Логово и отправится на восток. Бронзовые глаза долго смотрели туда, где остался Красный замок. Время ещё придёт — день, когда всадница подрастёт, окрепнет и позовёт его по-настоящему. А до тех пор дракону придется быть одному, и только в его душе останется образ девочки, в чьих глазах ящер увидел отражение собственного забытого величия.