The Second Conquest

      Переходный возраст — проклятое промежуточное состояние, когда кровь бушует от неведомых ранее желаний, а мир по-прежнему относится к тебе как к ребёнку. Эйгон в глазах отца оставался всё тем же непослушным щенком, а в собственных глазах — пленником в золотой клетке под названием Красный замок.       Принц тренировался с Кристоном Колем, но без прежнего, пусть и капризного, рвения. Зачем? Чтобы защищать королевство, которое однажды достанется Рейнире? Чтобы служить наследнице, чьи дети-бастарды позорят их имя? Эймонд, с невероятной внутренней сталью, превосходил его в усердии. Он жаждал доказать свою ценность, не имея дракона. Эйгон, являясь всадником Солнечного Огня, уже как будто бы устал.       Рейнира и её выводок — Джекейрис с его наглым Вермаксом, Люцерис с только что вылупившимся жалким червяком Арраксом, сопливый Джоффри и… Эймма — стали для него олицетворением всей несправедливости мира. Принц презирал их всем пылом своей души. К Эймме была какая-то особая, едкая нота. Девочка оставалась такой же тихой. В её глубоких, всепонимающих фиолетовых глазах, взгляд которых Эйгон ловил на себе иногда в тронном зале, мелькало что-то невыносимое. Как будто Веларион смотрела насквозь. Прямо в ту маленькую, обиженную сердцевину, которая всё ещё болела. Она, бастард, смела его жалеть? Это явно было хуже любой насмешки.       Единственным для него отдохновением были младшие — Хелейна, Эймонд и крошка Дейрон, отправленный в Старомест, чтобы учиться у мейстеров. Их любовь, простая и некритичная, являлась глотком чистого воздуха в удушливой атмосфере интриг. Но Дейрон находился далеко, Хелейна и Эймонд начинали смотреть на него с вопросом, на который у Эйгона не было ответа: «Что мы будем делать, брат?»       А что можно было делать, кроме как пытаться забыться?       Эйгон стоял у окна в своих покоях, глядя на море огней Королевской Гавани, раскинувшейся внизу, за стенами. Там кипела грубая, вонючая, порочная, но настоящая жизнь. Не было лживых улыбок, притворного почтения и вечного сравнения с призраком идеальной старшей сестры.       Принц знал путь: потайной ход за камином в старой кладовой, о котором он выведал у одного из старых, подкупленных золотом слуг. Риск был чудовищным. Опасность щекотала нервы, а перспектива свободы манила сильнее любого страха.       Переодевшись в простую, тёмную шерстяную тунику и поношенные бриджи, спрятав серебряные волосы под капюшоном, Эйгон скользил по знакомым в полумраке коридорам. Сердце билось от ликования неповиновения. Запах города ударил в нос, как удар кулаком, когда Таргариен выбрался на узкую, грязную улочку у реки. Он вздохнул полной грудью, почувствовав, что самое страшное позади.       Цель — бордель подороже, где, как Эйгон слышал, бывали и молодые лорды, и купцы. Вот на один из них принц и наткнулся.       Внутри было жарко, душно и густо от звуков и запахов. Громкий фальшивый смех, звон кубков, приглушённая музыка лютни, смешанная со стонами и шёпотом из-за полуприкрытых дверей на втором этаже. Воздух, пропитанный запахом дешёвых духов шлюх, вина, пота и секса.       Эйгон прижался к стене в тени, наблюдая. Фиолетовые глаза, скрытые капюшоном, жадно впитывали картины разврата. Женщины в блёстках и полупрозрачных тканях. Их тела, выставленные напоказ, казались ему одновременно отвратительными и невероятно притягательными. Таргариен чувствовал мощное влечение внизу живота, смешанное с брезгливостью. Юноша заказал кубок вина: «Самого крепкого», — сказал он, стараясь говорить низко и грубо. Алкоголь обжёг горло, затуманил сознание, приглушил остроту стыда и сделал окружающий гам приятнее.       Именно там, у стойки, пытаясь отвернуться от похабной шутки пьяного моряка, принц задел плечом кого-то, стоящего позади.       — Смотри, куда идёшь, щенок, — раздался спокойный, слегка насмешливый голос.       Эйгон резко обернулся, готовый вспыхнуть, но слова застряли у него в горле. Перед ним стоял высокий, стройный молодой мужчина с огненно-рыжими волосами, которые, казалось, светились в тусклом свете борделя, как медный шлем. Лицо было усыпано веснушками, а карие глаза смотрели на него с холодноватым, оценивающим интересом.       Таргариен понял, кто это. Сирил Бисбери был вторым внуком мастера над монетой. Мальчик видел его пару раз при дворе всегда на почтительном расстоянии.       — Прошу прощения, — процедил принц, стараясь скрыть внезапную панику под маской наглости. Он боялся, что тот узнает его. — Здесь темновато для благородного господина.       Сирил приподнял рыжую бровь, скользнув взглядом по лицу Эйгона. Карие глаза задержались на кончике серебряной пряди, выбившейся из-под капюшона, на характерном разрезе фиолетовых очей. Узнавание мелькнуло, а вскоре и любопытство.       — Действительно, темновато, — согласился тот, делая глоток из своего собственного кубка. — И шумно. Не лучшее место для… размышлений или для первого знакомства с прелестями города, принц.       Услышав это, мальчик вздрогнул, как от удара, и судорожно огляделся. Только вокруг бушевало своё веселье. Никто не обратил внимания на двух молодых людей у стойки.       — Ты…       — Успокойтесь. Я не криклив и не намерен звать стражу, — слегка улыбнулся Сирил. — Напротив, может, пропустим ещё по одному? За мой счёт. В более… уединённом уголке.       Эйгон колебался сначала. Это могла быть ловушка. Но Бисбери, взяв его за локоть, повёл его к небольшой нише за тяжёлой портьерой, где шум основного зала становился приглушённым гулом.       Устроившись, Сирил заказал бутылку арборского вина, которое было получше той кислятины, что пил Эйгон.       — За ваше здоровье, — поднял тот кубок. — И за вашу смелость. Красный замок по ночам охраняют куда ревностнее, чем казну моего деда.       — Ты следил за мной? — резко спросил Эйгон, хватаясь за рукоять спрятанного под туникой кинжала.       — Нет, но я вижу многое и слышу ещё больше, — отпил Сирил. — Вы не первый из королевской семьи, кого тянет на улицы. Ваш… дядя, принц Деймон, славился такими же вылазками в своё время. Хотя его цели были, скажем так, более кровавыми.       Упоминание порочного выблядка, изгнанного и всё ещё будоражащего умы дяди, задело Эйгона. Он, конечно, не с фанатизмом, но восхищался его бесстрашием и презрением к условностям.       — Я не Деймон, — буркнул Эйгон. — Мне просто скучно.       — Скучно, — повторил Сирил, кивнув, как будто это было самое разумное объяснение в мире. — В замке, полном интриг, драконов и наследников с сомнительной родословной — скучно. Понимаю.       — Что ты имеешь в виду?       — О, ничего, Ваше высочество. Просто мой дед, лорд Лиман, верит в заветы нынешнего короля и верен принцессе Рейнире. Это… благородно. — Сирил сделал паузу, продолжая изучать наследника карими глазами. — Только мир меняется, и умный человек смотрит не только на то, кто сидит на троне сегодня, но и на то, кто может сидеть на нём завтра.       Эйгон почувствовал, как в груди что-то ёкает. Это намёк на возможность переворота, где жирную старшую сестрицу можно убрать?       — Ты говоришь опасные вещи, Бисбери.       — Я говорю то, о чём думают многие в этих стенах, но боятся произнести вслух, — спокойно парировал Сирил. — Ваш брат, Эймонд, предан вам. Другой, Дейрон, далековато находится, а вы недовольны.       — А ты? — Принц прищурился, делая глоток вина. Оно было сладким, обжигающим. — Ты что, предложил бы мне свои услуги?       Сирил рассмеялся — тихим, сухим смешком.       — О, нет. Пока что нет. Вы ещё слишком… юны. Не в годах дело. В позиции: мой дед служит слабому королю и его наследнице. Я предпочитаю служить… перспективам. У вас, принц, при всём вашем гневе, перспективы есть. У вас кровь чище, чем у тех, кого нынче прочат в наследники.       В голове Эйгона сразу же всплыл образ Эйммы.       «Бастард», — прошептала мысль. В устах этого холодного человека данное слово звучало как явный политический аргумент и слабость врагов принца.       — Они все презирают меня, — вырвалось у Эйгона со внезапной, винной откровенностью. — Отец видит во мне только тень. Мать — недоразумение, которое нужно исправить. Эта девочка…       — Принцесса Эймма? — Сирил подался вперёд с искренним интересом.       — Она смотрит на меня так, как будто знает, как я… как мне всё это осточертело.        Только хотелось сказать совершенно другое: «Как я ненавижу извиваться перед ней». Эта рана была ещё слишком свежа.       — Любопытно, — протянул Сирил. — Говорят, она не привлекает внимание, умная и без дракона. Слабое звено. Её мать души в ней не чает, а дед-король явно благоволит. Не стоит эту девочку недооценивать, принц. В ней может быть больше от Рейниры, чем кажется.       Эйгон и сам чувствовал эту странную силу в Эймме, но сформулировать не мог. Сирил увидел всё с первого раза.       — Зачем ты мне всё это говоришь? — спросил Эйгон напрямую.       — Как я уже сказал, — Сирил откинулся на спинку стула — я смотрю на перспективы. Вы наследник. Через несколько лет вы станете мужчиной, которого будут либо бояться, либо игнорировать. Я предлагаю… дружбу. Не сейчас, конечно же, когда вам понадобится человек, который видит мир таким, какой он есть, а не таким, каким его хотят видеть старики вроде моего деда… Вы будете знать, где меня найти.       Мужчина встал, отодвинув стул с почти бесшумным скрежетом по полу.       — Позвольте проводить вас, принц, — сказал он. — Улицы предрассветной Гавани — не место для одинокой прогулки, даже для драконьей крови. Особенно после нескольких кубков арборского вина.       Эйгон хотел было огрызнуться, что сам справится, но в голове уже гудело, а ноги под столом слегка дрожали. Высокомерное «Нет» так и осталось внутри. Юноша кивнул, стараясь, чтобы кивок выглядел снисходительным согласием, а не слабостью.       — Как знаете, Бисбери.       Они вышли через чёрный ход, мимо задремавшего вышибалы. Холодный и влажный воздух ударил по лицу, заставив Таргариена вздрогнуть. Предрассветный туман стлался по мостовой, цепляясь за камни и скрывая концы узких улиц. Город спал пьяным, беспокойным сном. Где-то вдалеке выла собака, да слышался скрип флюгера на крыше. Светало. Полоска грязно-серого, потом лилового света робко проступала на востоке, над морем.       Сирил шёл чуть впереди, а Эйгон шёл за ним. Он чувствовал кисловатый привкус вина во рту и лёгкую тошноту.       — Вы часто здесь бываете? — чтобы разрядить тишину, спросил Эйгон.       — Достаточно, чтобы знать, куда стоит заходить, а куда — нет, — не оборачиваясь, ответил мужчина. — Мой дед по приезде сюда говорил, что знание города так же важно для управления казной, как и знание цифр. Бедные кварталы, богатые, порт, бордели… Всё это части одного механизма. И иногда шестерёнки застревают именно в таких местах. — Он на секунду остановился, давая Эйгону поравняться. — Ваша мать понимает это. Она… ценит практический взгляд на вещи.       В его голосе, когда тот упомянул Алисенту, прозвучало нечто большее, чем формальное уважение. Эйгон это заметил.       — Ты много общаешься с королевой?       — Её величество снисходительно позволяет мне иногда присутствовать при разговорах, — осторожно сказал Сирил. — Она мудра и видит дальше многих в Совете. Понимает, что сила — информация, верные люди в нужных местах.       Они свернули в узкий переулок, ведущий к полуразрушенной стене — той самой, откуда Эйгон выбрался. Именно тогда из-за груды мусора появилась фигура. Высокая, мощная, закутанная в тёмный плащ. Даже не видя лица, принц узнал осанку, ширину плеч, ту тихую, несуетливую угрозу, что исходила от этого человека. Сердце юноши упало куда-то в пятки, а в животе похолодело.       Кристон Коль стоял, скрестив руки на груди. Рыцарь смотрел на Эйгона. Во взгляде было разочарование, холодная ярость и… усталость от постоянных выходок, непослушания, риска, которому этот мальчик подвергал не только себя, но и всех, кто был за него в ответе.       — Принц, — произнёс Коль. — Полагаю, ночная прогулка оказалась познавательной?       Эйгон открыл рот, но слова не шли. Он стоял, опустив голову, не в силах выдержать этот взгляд.       Тогда вперёд, на полшага, выступил Сирил. Мужчина занял позицию между ним и рыцарем, взяв на себя тяжесть его внимания.       — Сир Кристон, — голос держался ровным. — Виноват перед вами и перед Её величеством. Это я уговорил принца составить мне компанию. Нужен был… ну, скажем так, представительный спутник для визита в одно заведение, где моё собственное имя могло бы вызвать ненужные вопросы. Я злоупотребил его доверием и любопытством.       Коль медленно перевёл свой каменный взгляд на рыжего мужчину. В его глазах что-то мелькнуло — переоценка. Рыцарь знал, кто такой Сирил Бисбери. Знал о планах королевы Алисенты приблизить его к принцу Эйгону в качестве компаньона или доверенного лица. О тонкой игре, которую тот вёл, балансируя между верностью деда и собственными амбициями, как подозревал Кристон, склонялись к королеве.       — Господин Бисбери, — произнёс Коль, и его голос был низким, как отдалённый гром. — Вы берёте на себя большую ответственность и вину.       — Я это понимаю, сир, — кивнул Сирил. — И готов понести любое наказание, которое сочтёт нужным Её величество. Принц здесь ни при чём.       Это была красивая, почти изящная ложь, которая ставила Сирила в положение ответственного, пусть и провинившегося, молодого человека, а не соблазнителя принца.       Кристон молча смотрел на них обоих. Наказать Сирила? Это могло испортить планы Алисенты, которой был нужен умный, хладнокровный агент рядом с её вспыльчивым сыном. Выпороть Эйгона? Это лишь ожесточило бы юного Таргариена ещё больше: оттолкнуло бы от матери и от него. Единственного, кто ещё мог как-то влиять на принца.       Молчание затягивалось. Туман начал понемногу рассеиваться, открывая уродливые очертания трущоб. Где-то прокричал петух.       — Проводите принца обратно, господин Бисбери, — наконец сказал Коль. — Теми путями, о которых… вам, видимо, известно. — Теперь его слова были обращены уже к Эйгону: — Вы причинили мне огромное беспокойство, Ваше высочество. Я не спал всю ночь, королева будет в гневе. И всё из-за ребяческой прихоти. Запомните этот урок. Ваши поступки имеют последствия не только для вас.       Мужчина не стал ждать ответа. Развернулся и растворился в остатках тумана так же бесшумно, как и появился, оставив после себя лишь чувство вины и ледяной осадок на душе.       Эйгон стоял, потупив взгляд, сжимая и разжимая кулаки. Унижение жгло изнутри. Его спас этот рыжий выскочка, отчитали, как младенца.       — Пойдёмте, принц, — тихо сказал Сирил. — Чем быстрее вы окажетесь в своих покоях, тем лучше.       Они молча пролезли через дыру в стене, прошли по зловонным каналам, и, наконец, Эйгон снова оказался в знакомой кладовой за камином. Рассвет уже пробивался сквозь щели в ставнях.       — На этом наши пути расходятся, Ваше высочество, — говорит Сирил, оставаясь в тени прохода. — Советую вам лечь спать. Если будут вопросы… придерживайтесь той версии, которую я предложил. Это минимизирует ущерб.       — Почему? — хрипло спросил Эйгон, наконец подняв на него глаза. — Почему ты взял вину на себя?       — Повторяюсь: перспективы, — улыбнулся тот своей тонкой, хищной улыбкой. — Сегодня я принял на себя удар, который мог бы повредить вам. В будущем вы, возможно, вспомните об этом. Возможно, этот инцидент лишь укрепит намерение королевы видеть меня при вас. — Мужчина сделал лёгкий, почти неосязаемый поклон. — Спокойной ночи, принц Эйгон, или доброго утра.       Он скользнул обратно в тёмный проход, оставив мальчика одного в пыльной кладовой с гудящей головой и вихрем противоречивых чувств.       Таргариен прокрался в свои покои. Он рухнул на кровать, не снимая грязной одежды.       Мысли об Эймме, которые были такими острыми в борделе, теперь казались далёкими и размытыми. Он увидел, что мир взрослых — это сети обязательств, тонкие игры, где вина и долги — такая же валюта, как золото.

***

      С тех пор, как Сирил Бисбери взял на себя вину за его первую вылазку, прошло несколько дней. Наказание оказалось более изощрённым. Алисента говорила тихо, сидя в своих покоях при свете одной-единственной свечи:       — Эйгон, ты ведёшь себя как… как сорванец с Блошиного Дна.       Самое ужасное — королева была права. Юноша мог только молчать, стиснув зубы до боли, чувствуя, как унижение разъедает его изнутри.       Кристон Коль стал ещё суше и отстранённее: на тренировках бил принца деревянным мечом с такой холодной, методичной жестокостью, что у Эйгона синяки не сходили с плеч и бёдер. Принц ненавидел эти уроки и всячески пропускал удары, ленился, огрызался.       Вот почему Таргариен снова был на этих вонючих, шумных, отвратительных и манящих улицах. Единственное утешение, на которое у него хватало духа. Он свернул в сеть ещё более узких переулков, где вывески были поскромнее, а краска на стенах облупилась, обнажив чёрную плесень и сырой камень. Цель сегодня — грязное двухэтажное зданьице с покосившимися ставнями, откуда доносился хриплый смех и звук разбитой посуды.       Эйгон натянул капюшон поглубже, скрывая серебристые волосы. Он толкнул низкую дверь. Волна звуков, запахов и тепла окатила его.       Внутри было тесно, дымно и шумно. Несколько девиц в потёртых ярких платьях с низкими вырезами переругивались у стойки с коренастым хозяином, лицо которого напоминало отбивную. В углу двое мужчин, явно мелких торговцев, играли в кости, время от времени поглядывая на женщин. Воздух был густ от запаха прокисшего пива, дешёвого вина, пота, лука и чего-то приторно-сладкого — возможно, попытки замаскировать все остальные ароматы.       К принцу сразу же подошла одна из девиц — та, что была постарше, с усталыми глазами.       — Ну что, сокол, заскучал один? — голос оказался хриплым от табака.       Однако Эйгон молча покачал головой. Взгляд упал на другую. Девушка сидела на краю грубо сколоченной скамьи у лестницы, ведущей наверх. Выглядела на лет двадцать, не больше. Тёмные волосы были заплетены в простую косу. Она просто сидела, обхватив колени руками, и смотрела в пустоту. В позе виднелась какая-то отстранённая покорность, которая почему-то задела Эйгона сильнее, чем навязчивые ужимки первой.       — Я её беру, — звонко произносит тот, указывая на неё. — Сколько?       Хозяин, оценив одежду юнца, назвал цену. Эйгон, не торгуясь, швырнул на стойку несколько серебряных монет — больше, чем стоило посещение. Пусть думают, что он сын богатого купца, разбросавшийся деньгами.       Девушка подняла на него глаза, когда Эйгон подошёл.       — Меня зовут Ромашка, — сказала она монотонно, словно заученную фразу.       — Веди, — бросил Эйгон. Собственный голос прозвучал грубее, чем он хотел.       Оная беззвучно поднялась и пошла вверх по скрипучей, липкой от грязи лестнице. Принц последовал за ней, чувствуя, как в груди что-то сжимается — тяжёлое ожидание.       Комната была крошечной. Единственное окно было забито доской. Ромашка закрыла за ними дверь и повернулась к нему. Она начала расстёгивать шнуровку своего простого коричневого платья.       — Хочешь, чтобы я всё сняла сразу? Или… — начала та.       — Подожди, — хрипло сказал Эйгон.       Ромашка остановилась. Пальцы замерли на шнуровке. Принц сделал шаг вперёд. На самом деле, он не знал, что делать. Все мужчины трахали этих шлюх. Да даже Порочный принц не отставал. В чём проблема сделать абсолютно так же?       Эйгон протянул руку, коснулся плеча девушки. Кожа была прохладной. Ромашка не дрогнула. Таргариен потянул её к себе, пытаясь обнять, прижать. Движения были резкими, неуклюжими. Юноша попытался поцеловать её, прижавшись губами к чужим устам. Та не сопротивлялась, но и не отвечала.       Раздражение, злое и острое, кольнуло Эйгона. Он хотел любой реакции, чтобы эта девушка увидела его желание, силу, ярость.       — Что с тобой? — прошипел принц, отрываясь.       — Прости, господин. Я… могу попытаться лучше.       Покорность Ромашки взбесила юнца ещё больше. Он толкнул её на кровать. Матрас жалобно взвизгнул пружинами. Эйгон навис над ней, срывая с себя тунику, потом рубаху. Его тело уже было отмечено тренировками — начало мышц на плечах и груди, но всё ещё детская угловатость живота. Честное слово, принц чувствовал себя голым и уязвимым из-за этих новых ощущений.       Он развязывал её платье, пытаясь разобраться со шнуровкой. Пришлось вовсе дёрнуть ткань, и та порвалась. Ромашка лежала, закрыв глаза. Пышную грудь покрывали лёгкие мурашки от холода в комнате. Эйгон смотрел на её тело. Наконец-то острое желание появилось в нём. Ему до жути захотелось насладиться этой скромной, но очень приятной на вид девушкой.       Принц сбросил с себя остатки одежды. Член напрягся, выдавая его возбуждение. Он прижался к ней, пытаясь найти вход, и начал толкаться неумело — это было прекрасно видно.       — Тише, господин, — наконец произнесла девушка, поднимая свою руку. Пальцы взяли его за член и направили. — Здесь, осторожнее…       Ощущение было тесным, влажным и чужим. Юноша замер на мгновение, захлёбываясь смесью боли. Ромашка настолько тугая внутри. А ещё появилось физическое удовлетворение.       Ромашка лежала под ним. Она обхватила его за плечи, а ноги скрестила, положив на спину юноши.       — Можешь двигаться, — прошептала та возле его уха. Дыхание обжигало кожу Эйгона.       Начались резкие, отрывистые толчки. Скрип кровати сливался с приглушёнными стонами из их уст. Эйгон вглядывался в её лицо, чтобы понимать ощущения. Ромашка приблизилась к его губам и поцеловала. Юноша опустил свои руки на её пышные бёдра, сильно сжав, от чего девушка закусила его нижнюю губу от удовольствия. Таргариен всё схватывал на лету.       Через какое-то время они сменили позу. Теперь Ромашка была прижата к нему спиной, а он кусал её шею, задвигался быстрее. Оргазм нахлынул на него внезапно, волной спазматического, почти болезненного удовольствия. Эйгон издал глухой, сдавленный звук и замер, обрушившись всем весом на Ромашку, которая лежала под ним, зарывшись лицом в подушку, тяжело дыша.       Принц лежал, чувствуя своё сердце, которое колотится как бешеное. Запах их тел, пота и секса заполнил комнату. Наконец-то Эйгон приподнялся на локтях, откатился от девушки и сел на краю кровати, спиной к ней.       Позади послышалось шуршание. Ромашка встала, подошла к кувшину, налила воды в глиняную миску и начала обтирать себя тряпкой. Затем она подала ему другую, чуть менее грязную тряпицу.       — Вот.       Эйгон молча взял её и вытерся. Ощущения внутри вроде бы были хорошими, но и при этом такими новыми, что вызвало некий дискомфорт.       — Тебе… нужно что-то ещё? — спросила девушка, уже надевая своё разорванное платье, пытаясь кое-как его завязать.       — Нет, — устало выдохнул тот.       Он стал быстро одеваться, чувствуя, как каждая деталь этой комнаты — забитое окно, грязный пол, жалкая кровать — впивается в него, оставляя невидимые, но несмываемые метки. Эйгон швырнул на табурет ещё пару монет — опять слишком много. Ромашка молча подобрала их.       Юноша выскочил из комнаты, сбежал по лестнице, протолкнулся через толпу внизу и вырвался на улицу, прислонившись к стене, глубоко дыша. Теперь Эйгон точно знал пошлую жизнь взрослых и… ему это понравилось. Да, возможно, первая реакция слишком пугливая, но принц был не из тех, кто отступал. Принял решение, что будет постоянно приходить сюда и наслаждаться женщинами, которые потихоньку начинали сводить его с ума.       На обратном пути в замок Эйгон чувствовал приятное удовлетворение внизу живота. Конечно, Ромашка показалась какой-то отстранённой, однако есть же и другие шлюхи, с которыми принц развлечётся сполна.