Бедствие

Все это лишь слова. Буквы на страницах, которые ты читаешь, но для меня это осколки разбитой реальности, раздирающие сердце до крови. — Сэм... Пойдем отсюда, — мой голос был хриплым, как будто я выпила полмира боли, когда я сжала его в объятиях, стараясь удержать, но понимала — удержать невозможно. Он попытался встать. Силы почти не осталось, но он поднялся, чтобы коснуться холодного лба матери. Его губы тронули ее лоб, тихо шепча прощание, словно последний ритуал в этом мире, где уже нет надежды. В машине он не говорил. Он не мог говорить. Его лицо — маска гнева и пустоты. Его глаза — отражение боли, которую не заглушить ни словами, ни временем. — Я позвоню в полицию, — сказала я осторожно, пытаясь зацепиться за здравый смысл. Но он перебил меня взглядом — пустым, холодным. — Нет. Пусть тот, кто это сделал, ошибется и объявится сам. Я могла понять его логику, но с этого момента знала одно: теперь для него нет ничего, кроме жажды мести. Его мать — лишь тело. Душа ушла, и теперь осталось только тьма. Мы вернулись домой. Дом казался спокойным и уютным — обманчиво мирным перед бурей. Я сняла пальто, принесла бутылку алкоголя и закуски, пытаясь разбавить молчание. — Думаю, это не помешает, — сказала я, садясь рядом. Он посмотрел на меня так, будто увидел не меня, а что-то другое — холодное, странное. — Ты слишком спокойна, — пробормотал он. — Я разделяю твою боль, — ответила я тихо, — но слезами и горем ничего не исправить. Мы должны думать о том, как найти того, кто сделал это, и как заставить его заплатить. Он усмехнулся — горько и болезненно. — Ты всегда была загадкой. Спокойная, холодная, решительная. Мы говорили о прошлом — о том, сколько лет знакомы, о разрывах и воспоминаниях. И вдруг я поняла: я не помню некоторых вещей. Настоящих вещей. — Ты серьезно не помнишь? — спросил он, глаза сужены. В этот момент мне стало страшно. Не за себя — за ту, кем я была. Или не была. За тайны, которые были спрятаны глубже, чем я думала.