«Капитан, вы обещали...»

Fleurie & Tommee Profitt — Hurt like Hell

      Стеклянные, тусклые и почти что неживые глаза смотрели на тарелку еды, которая стояла в комнате, где было душно и темно. Ренейн не ела уже несколько дней, почти не спала и глаза, опухшие от слез, покраснели и зудели. Губы, которые она искусала до крови, болели и пульсировали так сильно, что даже двигать ими не хотелось. Тишина, образовавшаяся в доме за эти несколько дней пожирала ее изнутри, заставляя вспоминать страшные события прошедших дней. Гул земли, который стоял в ее ушах, сковывал тело страхом, не давая даже пискнуть или вдохнуть. Это был ад.       Самый страшный ночной кошмар, в котором она медленно, но верно, сходила с ума. Иногда, проваливаясь в сон от бессилия, Рени видела эти огромные бешеные глаза и голову, которая была больше любого валуна или дерева. Монстр в ее снах широко раскрывал рот, и его зубы начинали откусывать от нее по кусочку, раздирая плоть и ломая кости. Мерзкие и противные звуки чавканья, казалось, были у самого уха, а запах крови вызывал тошноту и позывы рвоты. Жгучая боль прожигала до самого существа, и ей оставалось только истощенно вопить, разрывая голосом глотку. Каждую ночь ее визги раздавались по всему дому, на которые прибегал мужчина, что встретил Рени у парома. Он тряс ее за плечи, пытаясь разбудить от кошмара и успокоить извивающееся тело, которое пробивало дрожью. Она царапалась, брыкалась и кричала так сильно, что Пиксис порой не мог даже слушать эти вопли: такими отчаянными и душераздирающими они были. Дни, в которых она жила как в аду, стали похожими друг на друга и неважно: день это или ночь, сегодня или завтра. Итог один — бесконечный круг страданий, и это никогда не кончится.       От страха и странного ощущения того, что ей кровью обмазали все лицо, девочку часто рвало желчью, после которой было ужасно горькое послевкусие, но только лишь оно на некоторое время избавляло от этой невероятной вони в носу. С мужчиной, который привел ее в свой дом, Ренейн почти не разговаривала и шугалась от каждых звуков его шагов или скрипа двери, когда он ее открывал. Каким бы любезным он ни был и как бы не пытался о ней позаботиться — она его не знала. Старый Командор, который много чего повидал в своей жизни, прекрасно понимал, что все, что он может сейчас сделать для этой девочки это лишь быть пассивным наблюдателем и попытаться ее накормить. Но упорно, день за днем, к еде она не притрагивалась и воду тоже толком не пила. Рени провела так почти неделю, свалившись с ужасной лихорадкой, от которой ее бросало то в дрожь, то в пот. Тело обессилило и осунулось, и выглядело ужасно болезненным. В бреду она грезила о родительском доме, в двери и стены которого стучала, что было мочи. Однако, ей никто так и не открыл, хотя голоса матери и отца разбивались эхом по стенам здания.       — Она очень сильно ослабла, ей нужен покой и надлежащий уход. Организм обезвожен и нуждается в пище, Командор. Давайте ей это лекарство два раза в день и проследите, чтобы она поела, – голос за дверью был до ужаса знаком, и Рени вцепилась в ручку двери.       — Мам, пап, это я! – она дергала дверь туда-сюда. – Откройте, это я! – горячие слезы полились из ее глаз. – Пожалуйста…— холодный дождь обрушился стеной, обволакивая кожу девочки, которая опустилась на колени у входа в дом и истошно плакала, царапая дверь ногтями.       Она очнулась в комнате, покрытой мраком, и ночной прохладный ветер трепал шторы. Благодаря их движению лунный свет изредка проникал в комнату, озаряя ее пусть и на пару секунд. У кровати располагался таз с водой, в котором плавала тряпка, а на прикроватной тумбочке в маленьком форменном сосуде была жидкость непонятного цвета с кусочком хвои внутри. Рядом со склянкой лекарства стояла затертая и побитая уже временем медная чашка, что поблескивала от лунных лучей. Рени с трудом подняла тяжелые веки, в потемках оглядев комнату. Руки и ноги онемели, став ватными, и, поднимаясь с кровати, Вайс ощутила сильное головокружение. Темные блики забегали перед ее глазами, и мир закружился. Пощупав руками лоб, она стащила еще одну тряпку, прилипшую к коже также, как и вся одежда, которая была на ней. И едва сделав шаг после поднятия, девочка, будто груда камней, упала на пол, не в состоянии идти дальше. Когда твое тело так изнеможенно и желудок почти прилипает к позвоночнику, притяжение Земли кажется в тысячу раз сильнее и собственное бессилие, кстати, тоже. Из другой комнаты послышался шум и топот ног, который приближался к двери, и спустя несколько мгновений она открылась со скрежетом.       На пороге появился мужчина преклонного возраста, тот самый, которого она видела несколько раз, но так и не поняла кто он и что ему от нее нужно. Все мысли и воспоминания смешались в один большой комок, который катается по ее разуму, как перекати поле. Этот мужчина, с кучей морщин на лбу, опустился перед Вайс на корточки и с испуганным видом начал ее осматривать. Он прикоснулся прохладной рукой ко лбу, и его взгляд был обеспокоенным и уставшим. Последние несколько дней он то и дело переживал о девочке-подростке, которая, как ему казалось, умирала в его доме от лихорадки и бреда. А еще он решал вопрос о том, что же делать со всеми прибывшими из Шиганшины и стены Марии, потому что их было слишком много. Это событие вызывало охапку чувств среди народа: страх, сочувствие и даже ненависть. Хотя, на сочувствие в реалиях этого мира у них не было времени, потому что вопрос выживания всегда превыше любых нежностей.       И дело было не только в простых людях, но и в начальстве. Толстосумы с разжиревшими лицами, хватаясь за сердце масляными после еды пальцами, с пеной у рта кричали о том, что принять всех этих людей было глупостью. Их беспокоила проблема провизии и безопасности людей в стенах, но старый командир знал, что единственное, что их волнует — безопасность собственного желудка. Ему предстояло их успокоить, задобрить пряничком и убедить в том, что они сейчас своими опрометчивыми шагами могут подорвать доверие к правительству, которое, итак, пошатнулось после случившегося. Люди боле не чувствуют себя защищенными и нуждаются в единстве и надежде. Но легко сказать, чем сделать. Все же, в чем-то они были правы.       — Жар, кажется, спал, — облегченно выдохнув, мужчина приподнял девушку за руки и помог сесть на кровать. — Как ты себя чувствуешь, дитя? — он выжал тряпку, плавающую в тазике, и протер опухшие щеки девочки.       — Я.. не знаю, — тихо выдавила из себя Ренейн, и снова горячие слезы побежали из ее глаз. — Кто вы?       — Я – командор Дот Пиксис, — мужчина жалобно посмотрел на длинноволосую девчушку и мягко сжал ее ладони. — А как тебя зовут?       — Я.. Рени. Ренейн Вайс, — и тьма снова окутала ее тело. Командор только и успел подхватить девочку за плечи и уложить обратно на кровать. Он положил смоченный в воде компресс на ее лоб, и присел рядом, разглядывая маленькое лицо. Она была так похожа…       — И что же мне с тобой делать, Рени? — Пиксис потер свои морщины и удрученно вздохнул, смакуя в уголках подсознания еще парочку мыслей, которые ему следовало бы обмозговать. И было бы у него на это время, потому что в дом раздался стук. Напоследок взглянув на Рени еще раз, он вышел из комнаты и плотно ее закрыл, направляясь в парадную. За дверью была Анка Рейнбергер, грозная на вид, но очень любезная девушка, которая каждую пятницу приходит к командору, чтобы угостить его булочками, что печет ее бабушка. Несмотря на ее доброе сердце и открытую душу, Пиксис бы охарактеризовал ее как хорошего солдата в первую очередь. Она всегда находится рядом с ним и без вопросов и пререканий исполняет любой приказ. Такие солдаты больше нужны отряду Разведчиков, никак не Гарнизону, но ее выбор был очевиден и имеет на то веские причины. Открыв дверь, мужчина широко улыбнулся при виде тарелки с выпечкой.       — А вот и я, – Анка довольно хмыкает и проходит в дом.       — Слушай, Анка, я премного благодарен твоей бабушке, но уже скоро не влезу в свою форму, если вы меня будете вечно булочками своими подкармливать, —и он демонстративно схватился за свое брюхо. — Но если уж и умирать, то только с ними внутри!       — А мне кажется, Командор, вас так разнесло от той жижи, что вы вечно пьете из своей фляги, — девушка недовольно изогнула бровь и поставила тарелку на стол.       — Издержки работы, сама понимаешь, — Дот слегка улыбнулся и, закрыв дверь, прошел вслед за девушкой.       — Я хотела к вам еще пару дней назад зайти, но столкнулась с Густавом и он сказал, что вы приболели, — Анка сняла платок с выпечки, демонстрируя красиво выложенные булочки, которые все еще были теплыми и сдобно пахли. И живот Дота Пиксиса характерно заурчал.       — Он, наверное, про то, что я лекаря вызывал.       — Так у вас что-то болит?       — У меня всегда что-то болит в моем-то возрасте, но нет, — мужчина присел за стол. — Для девочки.       — Девочки? Командор, если вы будете говорить загадками, мне придется у вас постоянно спрашивать, — Анка нахмурила брови в негодовании.       — Да, племянница. Она приехала ко мне пару дней назад из стены Мария, но захворала. Ничего не ест и ничего не пьет, — он потер руками свое лицо. — Это то, что ты должна будешь сказать Густаву, когда встретишь его завтра.       — Командор.. — и почему-то девушка выглядела обеспокоенной, озадаченной и.. печальной. Она посмотрела на комод за спиной у Пиксиса, где завсегдатай лежала давно затертая и незаконченная вышивка и стеклянный шарик, но ничего более не сказала. Вот за что Пиксис любит таких, как Анка. В ее сдержанности и покорстве есть свое очарование, которое не многим дано понять. Однако, жалостливый взгляд в его сторону от нее он видит постоянно, особенно после того, как она узнала о них.       О сестре и племяннице, когда-то любимых Дотом до глубины души и скрежета в зубах, но неизвестных никому, кроме присутствующих в этой комнате. Отрада и отдушина всей его жизни ушла одна за другой, свалившись с безобидной простудой, переросшей в воспаление легких. Это случилось еще до того, как он получил звание командора. Всегда скрытный Дот Пиксис, даже будучи еще маленьким человеком среди больших чинов, о своей семье мало что рассказывал или не рассказывал вовсе. Молодой и ведомый жадностью стать кем-то или чем-то большим в этом мире, он уже знал, что посветит военной форме всю свою жизнь, потому дал себе слово, что семью свою он не заведет.       Ему было достаточно сестры, о которой заботился как о себе самом, и улыбка которой скрашивала его существование. А вскоре и племянницы, что стала ему как дочь и ответственность за которую пала на его еще неокрепшие плачи. Но потом рассказывать о семье было уже нечего. Теперь они лишь воспоминание, оставшееся лежать на этом пыльном комоде, но он все еще бережно лелеет их в своем сердце. Такие теплые чувства он испытывает и к Анке с ее бабушкой, которая, будучи лекарем, когда-то заботилась о его семье. И пусть и ненадолго, но продлевала им жизнь, даруя последние дни вместе.       — Так, подождите.. — вдруг девушка всколыхнулась. — Из стены Мария? Так она же.. — она окинула командора встревоженным взглядом, на который он лишь удрученно кивнул. — А семья?       Тишина, повисшая в комнате, означала одно.       — Понятно, — Анка сложила руки в замок у своего рта, облокотившись локтями на стол. — Но вы же не можете просто вот так взять ее к себе, Командор!       — Предлагаешь мне бросить ее ко всем беженцам? — его взгляд сменился. — Без семьи и близких она останется умирать на улице или еще что похуже.       — Но таких детей прибыло несколько сотен, почему вы их не возьмете к себе? И, Командор, это не по уставу, если об этом узнают..       — Всю ответственность я возьму на себя, — и впервые его голос повысился. — Да, таких детей прибывших в стены не мало, но она одна.. Она одна так похожа на них, — и он повернулся к вещам на комоде, сжимая кулаки.       — Но.. — солдат остановилась и плотно сжала губы в узкую ниточку. Нет, она не посмеет. — Как она?       — Плохо. Она бредит и у нее жар, поэтому я уложил ее в свою комнату, — мужчина снова взглянул на девушку-солдата, и в его глазах заиграла нескрываемая грусть, которую он топит в себе и алкоголе уже несколько лет.       — Если хотите, я могу принести отвар, который готовит моя бабушка. Когда я болела, он мне очень помог, — девушка грустно улыбнулась. — А еще знаете, что.. если вы позволите, то бабушка может и осмотреть ее.       — Я был бы очень благодарен, — Пиксис радостно улыбнулся и, наконец, откусил большой кусок от одной из булочек.

—flashback—

      — Я прошу вас, осмотрите их, — взмолился Дот. Уставший и в поту, с синяками под глазами, молодой мужчина в форме начал опускаться на колени.       — Да ну прекратите, — возмутилась женщина в белом халате.       Пиксис вцепился крепкой хваткой в ее руки и нескончаемо их тряс, повторяя одно и тоже, ведь уже несколько дней его сестра лежит с лихорадкой и в бреду. Она все отнекивалась, что это лишь простуда и отвар ей скоро поможет, но кашель становился сильнее с каждым днем. Привычная ему улыбчивая и энергичная младшая всего на год сестра перестала нормально есть и спать. Сил на игры с собственной дочерью у нее тоже исчезли, а потом и вовсе она перестала вставать с кровати.       — Вы не понимаете, она задыхается от кашля! Я умоляю вас! — и слезы защипали в уголках глаз.       — Где она?       Они пробыли в госпитале несколько дней перед тем, как она скончалась. К сожалению, никакие лекарства не помогали и все становилось только хуже. Доту приходилось проводить бессонные ночи у ее койки, постоянно меняя компрессы, потому что рук в госпитале не хватало. Как оказалось, это была эпидемия, распространившаяся на разные города из-за торговцев-кочевников, ставших переносчиками болезни. В перерывах, когда она приходила в себя, женщина уверяла брата в том, что скоро поправится и ей уже лучше. Поэтому какая-то хлипкая, но такая нужная ему надежда теплилась в его сердце до того дня, когда лекарь в последний раз ее осмотрела. Выйдя из-за тканевой ширмы, та же самая женщина в белом одеянии хлопнула мужчину пару раз по плечу, крепко сжав его на последок и ушла, оставив Пиксиса стоять как вкопанного в гробовой тишине.       — Дядя, — детский голосок раздался рядом. Маленькая девочка со слегка вьющимися волосами у самых кончиков, озадачено смотрела голубыми глазами на мужчину, по щекам которого бежали горячие слезы. — Дядь, у меня вот здесь болит, — она положила руку на грудную клетку и внезапно прокашлялась.       Как потом сказала врач: «Им не было больно, они умерли во сне».

Одна за другой они оставили его одного. Навечно.

—the end of flashback—