Летние приключения

— Пойдём знакомиться с Михаилом! — скомандовал Кирилл. — Это с киким? — немного напрягся Егор. — С Лермонтовым, с каким ещё? Пятигорск! Скромный домик под камышовой крышей стоял тихо и чинно, как будто всё ещё ждал возвращения хозяина. Белые стены, низкие потолки, мебель — простая, почти солдатская, аккуратно расставленная по углам. Кирилл взял Егора за руку ещё на входе и не отпускал. Сотрудники музея поглядывали на этот жест, но не реагировали. — Интересно, — проговорил Кирилл, разглядывая литографию на стене, — вот так смотришь: друзья-офицеры, душа компании. А потом читаешь, что он язвил, и мог довести кого угодно. И мстительным был, разбивал сердца ради забавы. — Думаешь, хороший он был человек или нет? — спросил Егор, глядя на маленький диван под ковром с ружьём и пистолетом. — А что значит «хороший»? — Кирилл чуть сжал его ладонь. — Я думаю, он был сложный, проблемный. С одной стороны, писал так, что у людей сердце переворачивалось. С другой — мог довести до дуэли… В любом случае, он был очень несчастный. Счастливые так себя не ведут. Они остановились у окна, за которым виднелся крошечный сад. Экскурсовод в соседней комнате рассказывал о вечерах в гостиной, когда Лермонтов собирал у себя друзей. — А ты мог бы дружить с таким? — Егор повернулся к нему. — Я? — Кирилл задумался. — Может, хотя, наверное, нет. Мы бы точно враждовали. Я не люблю, когда меня публично цепляют, — он улыбнулся. — Хотя, возможно, мы бы и в карты с ним играли, и стихи читали. Но это всё же не дружба. В комнате, где стоял письменный стол, Кирилл наклонился, разглядывая чернильницу, прошептал: — Представь, он сидел здесь, ел черешни прямо с дерева за окном, и даже не знал, что через месяц умрёт от пули. Егор сжал его пальцы. — Тебе его жалко? — Жалость слишком унизительна для такого гордого человека. Но утрата большая. Никто не заслуживает смерти, особенно в таком возрасте, — ответил Кирилл, разглядывая кровать поэта. — Может, он стал бы мягче. А может, нет. Музей оказался слишком маленьким, поэтому они продолжили экскурсию, направились в дом Уманова, старинный особняк с покрашенными в зелёный цвет перилами. Там выставлялись картины, посвящённые поэту. В музее было прохладно и тихо, только деревянный пол поскрипывал под шагами редких посетителей. Сквозь занавески тянуло свежим утренним ветром с гор, пахло пылью старых книг и чуть-чуть — цветами из вазы на подоконнике. На стенах висели картины — иллюстрации к Лермонтову, пейзажи Кавказа, портреты современников. — На мою жизнь Михаил... какой он Юрьевич, он уже погиб в двадцать шесть?! Так вот, Миша повлиял на меня не особо позитивно, — вдруг объявил Кирилл. — И как же? — Я сперва, когда читал "Героя нашего времени", влюбился в Печорина, а потом нашёл парня один в один, такого же козла. Да тот ещё и был меня старше на десять лет, в мои-то семнадцать. Егор нахмурился, переплёл их пальцы. Он должен был догадаться, что у Кирилла тоже присутствовал неприятный опыт отношений. — Мой каминг-аут, — продолжал Кирилл. — Шокировал родителей больше тем, что я привёл того парня в дом. Байкера, бунтаря, надменного хама с замашками аристократа. Подростку всё это казалось чертовски романтично. А для родителей это был очевидно инфантильный индюк с комплексом бога, — он усмехнулся. — Так что ты, милый и вежливый студент, им точно понравишься. Егор улыбнулся, польщённый, особенно от тем, какие у Кирилла на него далеко идущие планы. Но не хотелось соскакивать с чувствительной и такой важной темы. — Как вы расстались? — спросил он тихо. — Он мне изменил и пытался убедить, что я виноват сам, — Кирилл вдруг улыбнулся, немного мстительно, даже злорадно. — Спасибо ему. Иначе я бы не понял, какой он козёл. Как Печорин. Да и сам Лермонтов от своего героя не сильно отличался... Я, читая его биографию, понял, что "Герой..." — это скорее не критика, а автопортрет. Егор обнял его, в зале они стояли одни. Тикали часы, в окна сквозь кружевной тюль залетал нежный ветерок. Они остановились у витрины, где под стеклом лежали пожелтевшие страницы. Кирилл, чуть пригнувшись, читал надписи на табличках, потом взглянул на Егора с прищуром. — А знаешь, — сказал он почти шёпотом, — Лермонтов мог быть бисексуалом. С у него точно в юности был опыт с другими юнкерами во время учёбы. Егор фыркнул. — С чего ты это взял? Кирилл достал из кармана сложенный листок — явно распечатку с интернета. ("Подготовился!" — восхитился Егор про себя). Развернул, хитро улыбаясь. — Вот чего ты в витринах не увидишь, а классику знать надо... Начинаешь ты читать "Оду к нужнику", нужник — это туалет, если не знаешь. Думаешь, там сатира, юмор, стёб, а всё заканчивается... гей порнухой, причём довольно неплохой. Егор отобрал лист, прочитал. Глаза полезли на лоб, он неловко хихикнул. Таких сцен от классика, которого они, казалось, подробно, изучали в школе, он точно не ожидал. Там ниже было ещё стихотворение — "Тизенгаузену". — Да ладно, — ответил он, указывая в текст. — Вот же, второе стихотворение — прямое осуждение. Почитай. Там всё про «порок» и «руку Господню». Это явно не любовная лирика, а нравоучение. — Или банальная месть. Обиделся на неверного любовника — и вылил яд в стихах. Но прочитай ещё раз "Оду". Давай, я сам. "Вошли... и в тишине раздался поцелуй, краснея, поднялся, как тигр голодный, хуй, хватают за него нескромною рукою..." — начал декламировать Кирилл. — Потише! — Егор в ужасе заозирался, боясь, что эту похабщину услышат. — Забей, расслабься, — усмехнулся Кирилл, но голос понизил. — Где читать Лермонтова, как не в его музее? "Я твой, о милый друг, прижмись ко мне сильней, Я таю, я горю... — читал Кирилл с предыханием, так, что Егор сам начал заводиться, — и пламенных речей не перечтёшь. Но вот, подняв подол рубашки, один из них открыл атласный зад и ляжки, и восхищенный хуй, как страстный сибарит, над пухлой жопою надулся и дрожит." Вот, казалось бы, последнее точно написано с иронией, но какая чувственность! Так мог написать только тот, кто этих бархатных ляжек касался лично. Он говорил тихо, почти вполголоса, и от этого слова звучали особенно интимно. Где-то в соседней комнате экскурсовод рассказывал про жизнь Лермонтова в Пятигорске, а здесь, между стеклянных витрин и портретов, спор шёл о совсем другой стороне поэта. Егор невольно посмотрел на портрет Лермонтова — на внимательный, немного надменный взгляд человека, который, казалось, и впрямь мог быть гораздо интереснее, чем в школьных хрестоматиях. Вдруг Кирилл взял его за руку и быстро потащил. Егор не сразу заметил, что неприметная дверь в углу зала была приоткрыта. За ней оказалась подсобка, в полумраке виднелся всяких хлам: стремянка, швабры, тряпки, какие-то коробки. Кирилл закрыл дверь, притянул Егора к себе, поцеловал жадно, горячо, запуская руки под одежду. От резкого движения они столкнули ведро с тряпками, оно грохнуло, Егор испуганно зашипел, зажмурился от звука, Кирилл утянул его в темноту, прильнув губами к шее. Было слышно, что в зал, который они покинули, зашла группа. В тесной подсобке было темно, лишь тонкая полоска света пробивалась из-под двери. — Ты уверен, что никто не войдёт? — шёпотом спросил Егор. — Если и войдут, — усмехнулся Кирилл, целуя его в шею, — им будет что вспомнить. За стеной, в зале, экскурсовод цитировал воспоминания Мартынова почти торжественным голосом: — На вечере в одном частном доме, за два дня до дуэли, он вызвал меня из терпения, привязываясь к каждому моему слову, на каждом шагу показывая явное желание мне досадить... Егор закрыл глаза, чувствуя, как пальцы Кирилла медленно скользят вниз. — Я решился положить этому конец, — продолжал экскурсовод. — При выходе из этого дома, я удержал его за руку, чтобы он шёл рядом со мной... Кирилл, шепча прямо в ухо: — Представь, какие страсти кипели между ними. Жаль, со смертельным исходом. — Просто Мартынов был натуралом и не понял подката, — с усмешкой поддержал Егор. — ...Остальные уже были впереди, — глухо доносилось из-за стены. — Тут я сказал ему, что прежде просил прекратить эти несносные для меня шутки... Кирилл чуть сильнее прижал его, губами коснулся щеки. — Но он не дал мне кончить, — читал экскурсовод, а парни хихикнули, — и повторял раз сряду, что ему тон моей проповеди не нравится; что я не могу запретить ему говорить про меня то, что он хочет... Егор едва слышно рассмеялся, но тут же задохнулся от нового поцелуя. — ...и в довершение сказал мне, — доносилось из зала, — «Вместо пустых угроз, ты гораздо бы лучше сделал, если бы действовал. Ты знаешь, что я от дуэлей никогда не отказываюсь...» Кирилл шёпотом: — Вот я и действую. Они стояли так близко, что Егор ощущал на губах его дыхание. Происходящее чертовски возбуждало. Кирилл, видя его реакцию, усмехнулся и нежно провёл по губам кончиком языка, а его рука начала гладить Егора сзади. Даже прикосновение сквозь одежду ощущалось как электрический импульс прямо в низ живота. Егор уже почти забыл, где они и кто в соседнем зале, а Кирилл не останавливался, скользя рукой всё ниже, заставляя Егора едва слышно постанывать. Кирилл расстегнул мешавшие джинсы Егора, нырнул рукой в трусы меж ягодиц. Палец осторожно коснулся ануса. Егор тихо всхлипнул, вцепившись рукой Кириллу в предплечье, не зная, что делать, как реагировать. Никто никогда не касался его там, и Егор не представлял, какие ощущения ему ждать. Кирилл спустил с него штаны и бельё одним движением, развернул, прислонив к стене, сел на корточки и начал лизать Егора меж ягодиц, крепко обняв его за бедро, удерживая на месте. Егор уткнулся лицом в стену, стараясь стонать как можно тише. Ему было неловко от таких пошлых действий в месте, куда могли войти в любой момент, но Кирилл, казалось, совсем об этом не думал. Он всё делал так нежно, словно хотел запомнить на ощупь и на вкус, его наглый язык проникал всё глубже. — Мартынов утверждал, что не мог сделать шаг к примирению, ведь, фактически, Лермонтов сам его вызвал. Однако, в то роковое утро поэт выстрелил в небо, а вот Мартынов — в его грудь, — говорил экскурсовод совсем рядом, пока Кирилл самозабвенно трахал Егора языком. Егор старалась не всхлипывать, хватался рукой за стену, прикусил руку. Но Кирилл продолжал, словно специально наслаждаясь их рискованым положением. Егор слышал каждое слово экскурсовода, и это возбуждало ещё сильнее, делало ситуацию ещё опасней. Кирилл двигал языком всё быстрее, выбирвая из Егора тихие, но несдерживаемые стоны. А тем временем в трёх шагах экскурсия продолжалась: — Мартынов по воспоминаниям современников, тоже был болезненно самолюбив, вспыльчив и даже жесток. Писал стихи, но, разумеется, его талант и близко не приближался к гению Михаила Юрьевича. Кирилл уже не медлил, теперь это было похоже на пытку. Он делал всё то, чему Егор ещё совсем недавно удивлялся в порно. Егор подавался навстречу, забыв про все опасения попасться, и Кирилл, видимо, это понял, усиливая напор. Из соседнего зала доносилось: — Безусловно, нельзя снимать ответственность за этот конфликт с самого Лермонтова...Но всё же, можно ли найти какие-то оправдания убийству, особенно — убийству гения?.. А рука Кирилла вдруг обхватила член Егора, начала двигаться быстро, синхронно с языком внутри. Колени ослабели. Кирилл, удерживая партнёра на месте, увеличил темп. Егор подавил очередной стон, с силой прикусывает предплечье, чувствуя себя слишком громким. Оргазм приближался, когда он услышал финальную фразу экскурсовода: — Закончить наше путешествие в прошлое хочется строками самого поэта, написанными им в очень юном возрасте, всего в пятнадцать лет: Не обвиняй меня, всесильный, И не карай меня, молю, За то, что мрак земли могильный С ее страстями я люблю... Кирилл сам уже постанывал, умело лаская Егора, и тот наконец не выдержал: застонал, кончил, оросив стену, осел в нежные объятия любовника. Они вышли, только когда зал погрузился в тишину. Перед этим, конечно, убрали за собой: в культурном месте полагается вести себя культурно.