под звездами Монте-Карло

Последующие дни стали для Камилы изощренной пыткой. Каждое утро она просыпалась в объятиях Шарля, чувствуя его тепло, его любовь, его дыхание на своей коже — и тут же, как ледяной нож в сердце, вонзалась мысль: «Понедельник. Девять утра. Фоулер.» Радость оправдания, которую она должна была чувствовать, была похоронена под грудой страха и горечи. Она старалась. Боже, как она старалась! Она улыбалась за завтраком, слушая его планы на день. Смеялась над его шутками на рынке Кондамин, где он выбирал для нее самые спелые ягоды. Целовала его в ответ, когда он ловил ее за талию на узкой улочке Вьевиля. Но это была лишь видимость, тонкая, хрупкая скорлупа, под которой клокотал вулкан смятения. Шарль видел. Как и предчувствовал. Его внимание, всегда обостренное к деталям на трассе, теперь было приковано к ней. Он видел: Мимолетные тени в глазах: Как ее взгляд, только что сиявший смехом, вдруг становился пустым, устремленным куда-то вдаль, за пределы их солнечного мира. Как будто она видела что-то страшное, чего не видел он. Напряжение в теле: Как ее плечи непроизвольно поднимались к ушам, когда она думала, что он не смотрит. Как пальцы сжимались в кулаки или бесцельно теребили край одежды. Как она вздрагивала от неожиданных звуков — звонка телефона (не ее, чужого), громкого смеха прохожих, даже шума волн. Потерю аппетита: Как она ковыряла вилкой в тарелке с его любимой паэльей в маленьком портовом ресторанчике, делая вид, что ест, но оставляя почти все. Как отказывалась от десерта, который раньше уплетала за обе щеки. Тишину: Как ее болтливость, ее острые замечания, ее вопросы о его мире сменились долгими паузами. Как она могла молчать, глядя на море, и это молчание было не созерцательным, а тяжелым, гнетущим. Избегание близости: Не явное отторжение, но… сдержанность. Когда он тянулся к ней ночью, чтобы прижать, поцеловать, она сначала замирала на долю секунды, прежде чем ответить. Ее объятия были крепкими, но в них чувствовалась какая-то отчаянная хватка, а не расслабленная нежность. Страсть, вспыхивавшая раньше так легко, теперь требовала усилий с ее стороны, словно ей приходилось пробиваться сквозь невидимую стену, чтобы добраться до него. Он пытался. Осторожно, с бесконечным терпением, которое ее одновременно трогало и мучило. — Камила, — он говорил тихо, когда они сидели вечером на диване, и она снова уставилась в одну точку, забыв про книгу на коленях. Он брал ее руку, гладил ладонь большим пальцем. — Ты где-то далеко. Хочешь поговорить? О чем угодно. Она вздрагивала, как от ожога, ее глаза метались, избегая его взгляда. — Нет-нет, все в порядке, — она торопливо улыбалась, слишком широко, неестественно. — Просто… устала немного. Солнце, воздух… — Она делала глоток вина, но вино казалось ей горьким. — Расскажи лучше о новых настройках на симуляторе? Ты говорил, что-то меняли в аэродинамике? Он рассказывал. Но видел, как ее взгляд снова теряет фокус через пару минут. Как она кивает, но не слышит. Он замолкал. Тишина повисала снова — густая, неловкая. Он не настаивал. Но его беспокойство росло, как тень на стене. Однажды днем они плавали на яхте. Теперь Камила не боялась воды, она даже ныряла с борта в лазурную гладь, смеясь. Но сегодня что-то было не так. Она плавала вяло, держась у борта. Когда он предложил проплыть к маленькому островку неподалеку, она покачала головой. — Не сегодня, ладно? — ее голос звучал устало. — Давай просто… посидим? Они сидели на палубе под солнцем. Он наблюдал, как она обхватила колени руками, подбородок уперся в колени, взгляд прикован к горизонту. В ее позе читалась такая глубокая отрешенность и печаль, что у него сжалось сердце. Он пододвинулся, обнял ее за плечи. Она не отстранилась, но и не прижалась к нему, как раньше. Ее тело оставалось напряженным, как натянутая струна. — Море сегодня спокойное, — пробормотал он, целуя ее висок. — А ты? Она вздрогнула, обернулась к нему. В ее глазах стояли слезы, которые она яростно сгоняла. — Я? — она попыталась улыбнуться, но получилась гримаса. — Мое море… в шторме, Шарль. — Голос ее дрогнул. Она отвернулась, глядя снова вдаль. — Прости. Я… не могу. Он крепче сжал ее плечо. — Ты можешь. Со мной. Помнишь? Я твой якорь. Или… точка отсчета? — он попытался пошутить, но шутка прозвучала плоско. — Просто скажи, что случилось. Пожалуйста. Я вижу, как тебе больно. Не замыкайся. Не заставляй меня гадать. Она закрыла глаза. Видела его лицо — искреннее, обеспокоенное, любящее. Слышала его голос — умоляющий. Чувствовала его руку — надежную. И видела холодный, вылизанный кабинет Фоулера. Слышала ледяной голос Аманды. Чувствовала тяжесть папок с делами. Выбор. Он разрывал ее на части. — Я… я не могу сейчас, — прошептала она, голос сорвался на слезе. Она резко встала. — Прости. Мне… нужно в ванную. Она ушла. Он слышал, как щелкнул замок. Слышал приглушенные рыдания. Его кулаки сжались. Бессилие и страх за нее смешивались с обидой. Почему она не доверяет ему? Почему отгораживается? Он хотел помочь! Он мог помочь! Разве она не видела, как он ее любит? Как готов на все ради нее? Но потом он вспоминал. Вспоминал свой собственный страх. Свой секрет. Свою ложь о том, кто он. Свои недели утаивания правды, пока она доверяла ему свои страхи. «Доверие должно быть с двух сторон, Шарль.» Ее слова тогда, на картодроме, ударили его с новой силой. Он сам научил ее скрывать боль? Показал, что можно недоговаривать о самом важном? Это осознание было горьким, но отрезвляющим. Его гнев угас, сменившись виной и еще большей тревогой. Что-то случилось в том звонке. Что-то серьезное. И она, как раненый зверь, забилась в угол, не в силах поделиться болью. Не потому что не доверяет ему, а потому что боль слишком велика. Или… потому что выбор, который она должна сделать, слишком жесток. Он подошел к двери ванной. Прислонился лбом к прохладному дереву. — Камила, — его голос был тихим, но она должна была услышать сквозь дверь. — Я здесь. За дверью. Я не уйду. Я не буду давить. Но… ты дорога мне. Помни это. Что бы ни случилось. Я на твоей стороне. Всегда. Из-за двери не было ответа. Только тихие всхлипы, которые резали его по живому. Он простоял так, может, десять минут. Потом звуки плача стихли. Послышался шум воды. Она вышла. Лицо было вымыто, но красные, опухшие глаза выдавали все. Она не смотрела на него. — Поехали домой? — попросила она шепотом. — Я… я очень устала. Он просто кивнул. Завел мотор. Они плыли обратно в гавань под палящим солнцем, но в кабине стоял лед. Он держал ее за руку всю дорогу. Ее пальцы были холодными и безжизненными в его руке. Вечером она попыталась вести себя «нормально». Готовила ужин. Улыбалась. Рассказывала о какой-то смешной собаке, которую видела на рынке. Но это был спектакль. Жалкая, прозрачная пародия на их прежнее счастье. Он играл свою роль, отвечая, улыбаясь в ответ, но внутри все сжималось от боли и предчувствия беды. Когда они легли спать, она отвернулась к стене. Он придвинулся, обнял ее за талию, прижался спиной к ее спине, чувствуя, как она вся напряжена. — Спи, солнышко, — прошептал он, целуя ее в плечо. — Завтра будет лучше. Я обещаю. Она не ответила. Он чувствовал, как она старается дышать ровно, притворяясь спящей. Он знал, что она не спит. Он знал, что в ее голове бушует буря. И самое страшное было то, что в данный момент он был бессилен ее остановить. Он мог только держать ее. Быть рядом. И надеяться, что его любовь будет тем якорем, который удержит ее от того, чтобы ее шторм не унес ее прочь от него. Он засыпал под утро, держа ее в объятиях, слушая ее неровное дыхание. В темноте его терзало чувство беспомощности, острее любого отчаяния на трассе. Он не знал врага. Не видел финишной черты этого кошмара. Он только чувствовал, как что-то незримое и страшное забирает ее у него по кусочкам. С каждым ее вздохом, в котором слышались подавленные слезы. С каждым часом, когда она отдалялась в свою крепость молчания. Он терял ее в этой безмолвной войне, и самое ужасное было то, что он не знал, как сражаться за нее. Оставалось только держать. Быть рядом. И ждать, когда стена рухнет. Он боялся этого момента — не потому что хотел сохранить иллюзию, а потому что инстинктивно чувствовал: когда правда вырвется наружу, она может снести все на своем пути. И он не был уверен, устоит ли их хрупкое счастье под этим ударом.