под звездами Монте-Карло

Утро наступило серое. Небо над Монако затянули тяжелые, свинцовые тучи, отражая состояние Камилиной души. Она не спала. Лежала рядом с Шарлем, слушала его ровное дыхание, чувствовала тепло его тела, и внутри все сжималось в ледяной ком. Сегодня. Сегодня она должна сказать. Молчание стало невыносимой пыткой для них обоих. Она видела его боль, его беспомощность, его попытки пробиться сквозь ее стену. И больше не могла мучить ни его, ни себя. Он проснулся, потянулся, его рука инстинктивно потянулась к ней, чтобы притянуть ближе. Но встретил ее напряженную спину. Он замер. — Камила? — его голос был хриплым от сна, но уже настороженным. — Доброе утро, — она повернулась, пытаясь улыбнуться, но улыбка получилась жалкой. — Я… я приготовлю завтрак. Ладно? Он смотрел на нее, его темные глаза, еще мутные от сна, быстро прояснялись, наполняясь тревогой и вопросом. Он кивнул, не в силах говорить. Она выскользнула из постели, чувствуя его взгляд на своей спине, жгучий и тяжелый. На крошечной кухне она действовала механически. Резала фрукты, ставила кофе, намазывала круассаны маслом. Каждое движение требовало усилий. Мысли путались. Как начать? Как объяснить этот ад выбора? Как рассказать, какое она приняла решение? Она принесла поднос на балкон и они сели завтракать. Тишина висела между ними, густая, гнетущая. Шарль не притрагивался к еде. Он смотрел на нее. Ждал. Его терпение, его молчаливое ожидание были хуже любых вопросов. — Шарль, — начала она, голос дрогнул. Она сжала руки на коленях, глядя не на него, а на свою чашку кофе. — Я… я должна сказать тебе правду. О том звонке. О том… почему я была такой всё это время.. Он не шелохнулся. Только его пальцы чуть сжали край стола. Его взгляд не отпускал ее. — Это был… мой босс. Вернее, его секретарша, — она говорила быстро, боясь, что голос подведет. — Коллегия адвокатов… они закончили расследование. Оправдали меня. Полностью. Никаких нарушений не нашли. — Она подняла на него глаза, надеясь увидеть облегчение, но его лицо оставалось каменным. Он знал — это не конец. — Они… они ждут меня обратно. В понедельник. Для… урегулирования формальностей. Шарль, мне нужно улететь завтра утром… Она увидела, как тень пробежала по его лицу. Как его челюсть напряглась. Но он молчал. Давал ей договорить. — Я… я не спала все эти дни, — ее голос сорвался, слезы наконец подступили к глазам. Она не стала их сгонять. — Я металась. Карьера… все, к чему я шла… восстановленная репутация… Или… — Она посмотрела на него прямо, и в ее взгляде была вся ее боль, вся любовь, все смятение. — Или ты. Наша жизнь. Здесь. Это счастье… оно настоящее, Шарль. Я не знала, что такое возможно. И я… — Она глубоко вдохнула, собираясь с силами для главного. — Я решила. Я не могу вернуться к той жизни. К Фоулеру. К жизни без тебя. Я хочу быть здесь. С тобой. Поэтому… — «Шарль, мне нужно улететь завтра утром…» Именно в этот момент он отключился. Словно щелкнул выключатель. Слово «улететь» ударило его, как нож в сердце. Все, что было после — «…мне нужно лично подать заявление на увольнение, забрать документы…» — утонуло в оглушительном гуле его собственной паники и боли. Он слышал только первые слова. Видел только ее губы, произносящие приговор: она улетает. Она возвращается к ним. К своей карьере. Без него. Все ее предыдущие слова — о любви, о счастье, о желании быть с ним — растворились в ядовитом тумане его собственных страхов и травм. Страха быть брошенным. Страха, что его мир, его любовь — недостаточны. Страха, что их любовь это какой-то глупый курортный роман. Его лицо стало маской. Красивой, холодной, отстраненной. В глазах — пустота, сменившаяся ледяной яростью и невыносимой болью. Предательство. Вот что он чувствовал. Глубокое, жгучее предательство. После всего. После ночей любви. После доверия. После того, как он поверил ей. Она уезжает. — …и тогда я вернусь к тебе. Навсегда! — закончила она, не понимая, что он уже ничего не слышит. Она видела только его затуманенный взгляд, его сжатые кулаки. — Шарль? Ты… ты понял? Я решила уволиться! Я выбираю тебя! Нас! — Она протянула к нему руку, ее голос дрожал от надежды. Он встал. Резко. Стул с грохотом отъехал назад. Он шагнул к ней. Не для объятия. Он схватил ее лицо руками — жест не нежный, а властный, почти грубый. Его глаза пылали — болью, гневом, отчаянием. — Ты все сказала? — его голос был чужим, хриплым, как скрежет камней. — «Нужно улететь»? Это твой выбор? Тогда… — Он не дал ей ответить. Не дал ей ничего сказать. Его губы грубо прижались к ее. Это был не поцелуй. Это была печать. Печать прощания. Поцелуй, полный невыносимой боли, ярости, страсти, которая превращалась в пепел, и бесконечного, горького разочарования. Он вложил в него всю свою любовь и всю свою ненависть за то, что она ее разбила. Он оторвался так же резко, как и начал. Отступил на шаг. Его дыхание было прерывистым, глаза — дикими. — Желаю счастья, Камила, — выдохнул он. Фраза прозвучала как проклятие. — Надеюсь, твоя карьера стоит этого. Он развернулся и пошел. Быстро. К двери. Не оглядываясь. — Шарль! Нет! — она вскочила, сердце бешено колотилось, в глазах помутнело от ужаса. — Подожди! Ты не понял! Я ВЕРНУСЬ! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! — Она бросилась за ним, но он уже распахнул дверь и выскочил на лестничную площадку. — ШАРЛЬ! ПОСЛУШАЙ МЕНЯ! — ее крик эхом разнесся по лестнице. Он не обернулся. Не замедлил шага. Она услышала, как хлопнула дверь подъезда внизу. Через мгновение заревел мотор его «Пежо». Резкий, злой звук. И потом — визг шин, удаляющийся вдаль. Камила застыла на пороге своей студии. Дверь в квартиру была распахнута. Ветер с лестницы трепал ее тонкую пижаму. В ушах звенело. На губах горел след его прощального поцелуя — жгучий, болезненный. В глазах стояла картина его спины — уходящей, неумолимой. А в голове, оглушительно громко, звучали его последние слова: «Желаю счастья, Камила.» Сказанные с такой ненавистью и болью. Он не услышал. Он не понял. Он ушел, думая, что она предала их, бросила его ради карьеры. Он ушел, ненавидя ее. Холодная волна отчаяния накрыла ее с головой. Она медленно сползла на пол в прихожей, прислонившись к косяку двери. Тишина квартиры, еще недавно наполненная его смехом, его голосом, его любовью, теперь была оглушающей, враждебной. Первый тихий стон вырвался из ее груди, потом второй. А потом ее накрыло волной рыданий — громких, безутешных, сотрясающих все тело. Она плакала о его уходе. О его боли. О своей боли. О несправедливости. О том, что ее попытка все исправить, все рассказать, обернулась катастрофой. Она потеряла его. В один миг. Из-за рокового недопонимания, из-за ее неспособности донести правду вовремя и правильно. Она сидела на холодном полу, обхватив колени, и плакала, пока не кончились слезы. Осталась только ледяная, всепоглощающая пустота и одно жгучее осознание: Она должна вернуть его. Во что бы то ни стало. Она должна объяснить. Доказать. Она не может потерять его. Не теперь. Не после всего. Но как? Он уехал. Он не будет слушать. Он отключил телефон? (Она тут же схватила свой — набрала его номер. Прямо в голосовую. Он не стал отключать — просто игнорировал. Она оставила сбивчивое сообщение: «Шарль, пожалуйста! Ты не понял! Я увольняюсь! Я люблю тебя! Позвони мне!»). Никакого ответа. Никакой реакции. Она поднялась с пола. Слабая, опустошенная, но с новой, стальной решимостью в глазах. Она знала, что делать. Шаг за шагом. Сначала — улететь в Лондон. Сделать то, что была должна: уволиться. Окончательно и бесповоротно. А потом… потом найти его. Объяснить. Встать перед ним и заставить услышать. Даже если придется ворваться в его святая святых — в паддок Формулы-1. У нее был пропуск. Тот самый, который он дал ей «на всякий случай». На этот случай. На случай ее отчаянной попытки вернуть свою любовь. Она посмотрела на билет, который машинально купила вчера вечером на рейс в Лондон. Теперь у нее была цель. Жесткая, ясная. Уволиться. И вернуться. Вернуть его. Во что бы то ни стало. Путь к счастью оказался не прямым, а извилистым, полным боли и недопонимания. Но она не свернет с него. Она прошла через море страха и адвокатский ад. Она пройдет и через это. Ради него. Ради них.