конверт из прошлого

ладони предательски задрожали , стоило завидеть ее силуэт сжавшийся на больничной койке, все слишком мрачно и слишком душно. она выглядит не так плохо, как тогда он запомнил ее пьяным отблеском , но все же достаточно, чтоб разочарованные глаза наполнились жалостью. мерзкое однако чувство, потрепанная , словно кукла, брошенная судьбой и обстоятельствами , не хватало носовых платков и плакальщиц. —ты как?— все что удалось выплюнуть охрипшим голосом , блондин поддаётся вперед, вкладывая в бледные руки порванную бумагу. пальцы мимолетно дрогнули, и он впервые осознает что золото на её пальце никогда не блестело , даже если оно там когда-то было. —прекращай этот парад лицемерия, Вить,—она тихо шепчет, отбрасывает ошметок письма , как мусор что больше не гложет душу, не подымает карих глаз.—тут зрителей нет, можешь посидеть и выйти, я никому ничего рассказывать не собираюсь.— ровный и спокойный голос выводил из себя, хуже чем хрипы часами ранее в той гостиной, он знал что с Лилей все хорошо. пару переломанных ребер, и темные почти синие гематомы, с глубокими порезами от стекла. от этого не умирают, но и счастливо припеваючи не бегут. вот только избежать можно было бы всего, будь он менее гордый, и она не такая наивно отчаянная , а может и тогда годами ранее утешив он свой эгоизм. —не рассказывай, Космос и так всем и все распиздел, — мужчина оглядывается в трижды, в поисках за что зацепиться, но находит лишь приоткрытое на проветривание окно и пошарпаные трубы.—Лиль, слушай, а вот нахуя?— все же сигарета в рот не лезет, мерзко уже, да и болит страшно горло, только и может что заламывать опушенные меж разведанных ног пальцы. свесил кисти, наклонившись к ней ближе, но та непоколебимо сверлила глазами стенку, трудно дыша, словно каждый вдох резал ножом по воздуху. напряжения в действительности росло, потому что оба уже терпеть не могли этот странный черед событий , над которым пора ставить точки и расходиться куда глаза глядят. —нахуя , что?— её голос отозвался в груди дырой, уколол холодностью и осознанием, весь абсурд, вся трезвость разума, — все это медленно приливало и будоражило. —почему ты жила с ним, это же не впервые?— хлорка въедалась в нос, больничный запах хуже любой аптеки пожирал, напоминая о себе даже в ее бледном лице, в фиолетовых пятнах и зашитой на руке раны. лишь позже , Саша обмолвиться что врачи склонились к тому, что у Лили с головой проблемы, но никто отрицать обратного не может , ее уже такой, искалеченной нашли. может и впрямь резала в шоке, а может пора перестать загадывать, и напрямую говорить. машет отрицательно головой, болезненно медленно , пытаясь вымолвить что-то неразборчивое, но лишь прикрывает глаза кусая губы. —хочешь сказать, что ты был партией лучше?— —был,—некогда голубизна глаз погасла, потеряв все яркие краски, серые ореолы стыдливо опустились к носкам обуви, той что отбил пороги храма.—я был лучше.— это прошедшее, уже забытое общее прошлое, от которого блондинка морщиться и открещивается , как от огня. не хочет вспоминать, не собственную наивность, но глупую влюбленность в него взрослого, мудрого и честного. хочет отпустить, хочет принять таким , какой он есть, чудовище без морали и принципов, отбитый наглухо , но все такой же красивый. Лиля бы перекрестилась , если бы не капельница и адские боли, отступившие лишь после анестезии, не давая возможности даже руку в кулак сжать. —нет смысла говорить о том, что уже прошло,— губы едва ли шевелятся, но до его ушей все доходит предельно четко, и понятно. —ты живешь прошлым, ищешь тот образ который тебе нравится, тот что тебя устраивает , ты не любишь, а просто скучаешь. зачем тебе это, Вить? для тебя есть только та я - «чистая» , а та что перед тобой, уже «грязная».— тихий голос девушки монотонно, и подобно мантре накрывает уши, впервые он не перебивая слушает, не найдя сил в глазах посмотреть, лишь ждет пока она вдохнет и продолжит. —мы не разные люди, а один человек, но ты никогда этого не примешь. ты эгоист , Витя, и будешь дальше мучать меня, живя своими иллюзиями.— молчание, накатывающее и громкое, каждое слово отбилось от сердца болезненным ударом, кисти обвисли в воздухе, растерянно и комично. только Лиля не права, и его это злит, до безумия и скрипа челюсти, не права во всем, начиная с того что Витя не эгоист. он просто жить хотел, и любить, но не первое не второе не сплелось, разве что шипами на шее, от изобилия мнимой роскоши и криминала. от действительных иллюзий и обиды, жгущей дыру под толстым слоем льда в самом сердце, там болело и грызло совестно. месть с  гордыней, именно это чувство он испытывал, в отрывках потрепанной макушки закрадывается единственное запомнившееся ему с ночи.

«гордыня — кара твоя, сын мой, памятозлобствуешь ,да утопаешь в греховных страстях. ты коль каешься и молишься, пойми за что и кому, кайся не за чужих, а за себя. не тебе судьбы вершить и возмездие насылать, он тебя сюда не за этим прислал и наставил , прощение , вот что поистине верно. Взымайся , ради Господа нашего Бога! Нет у него детей не любимых, ведь сам он — любовь.»

сидит как щенок, выдрессированный , молчит, а хотел вскочить, рвать связки и орать, отрицая. но куда уже, да и кому? та что перед ним, в него не верит , как и в бога, только он для себя свет открыл, что каждому , как Космос говорил, в сердце дарован. Лиля не права, он любит, до ненависти и очередного греха, до всех тех, похотливых и страшных.  видит такой, какая она есть, со всеми изъянами, с не идеальной укладкой, с безжизненными глазами. с бледной кожей и синяками под глазами, когда кожа просвечивает ребра и вены чересчур сильно ярко кричат, до тошноты. с тем самым настоящим, грязным и запятнанном, за которое осудят, именно с тем , про что говорить стыдно. Пчелкин любит, потому что у нее шипов не то чтоб больше , они у нее теперь в целом есть. словно снежная королева, стены замка которой не растопит не один дракон своим пламенем. ее обветренные губы манили, он хотел поцеловать, даже зная что был другой, зная что они болят, особенно нижняя , рассеченная и опухшая справа. хотел бы он чтоб в душе морозом все прошло, но не может глаз оторвать от остатка янтаря в ореолах, от красных щек по которым скатывается слеза. может глаза болят и слезятся, плакать то не за что уже, не по кому , как минимум пока что. Валера лишь вопрос времени, брат за стеной простит быстрее господа за все изъяны, жизнь пойдет отныне, как должна. а вот ему плакать стоило бы, горько и долго, пусть и виноватых нет, только судьба и ненависть. его холодная рука находит худую кисть, зажимая тонкие пальцы в замок, пусть не дернет только, игла под кожей у нее , а страшно ему. выпирающий сустав пугал, но он бегает глазами по тяжело вздымающейся грудной клетке.  оба знали, это трагикомедия , не иначе, Лилю с утра выпишут и выпрут чтоб нуждающихся место не отнимала, и критичного только внутри все хуже. волной накатывает, но слушать никто не будет, ведь вердикт солнечный все вынесли. ищет его из под полу прикрытых век, фокусируя взгляд на его растерянной словно потерявшейся в тревоге физиономии. минуты текли мучительно, а сердце лишь громче билось в ушах, Лилю мажет и трясет , и уже слишком очевидно подступает в груди. казалось это нервное, но смеха не рвется, и ненависти неконтролируемой в глазах нет, только надежда. ее пальцы сжались, прежде чем обмякнуть, а он не поднимая глаз кивает с пониманием желания убрать руку. только вот она сжимает край рубашки, в которую его как жениха Белов переодел, и заставляет испуганно отпрянуть перед тем как уловить. лоб мокрый, брови опущены, хрипит сбито в попытках глотнуть воздух, что-то с лева пищит мерзко и громко , но он сразу мечется к ней не зная как подступиться. —рук не чувствую, я не мо..плывет все,— потухшие зрачки ищут перед собой что-то , неразборчивый собственный шепот казался чужим.—Вить, плохо очень..— и когда с груди вырвался громкий вздох, больше похожий на мольбу, он кинулся в коридор с выломанной ручкой палаты. Филатов перепугано вскакивает , хватая блондина за плечо, но тот проталкивает его в сторону, кричит дежурной медсестре. грубо , матерно и громко, ставя на уши весь отдел. может и правильно для нее было молчать с самого начала, не посчитала нужным ставить в известность. человек что раньше всегда искал одобрение в его глазах, ныне живет по своему собственному не понятному никому принципу. он даже понимает её, в какой-то мере это правильно, наконец-то жить новой выстроенной ролью, только режиссер потянул не за нитки , а разбил сцену. Валера хлопал глазами, слушая врача что не впервые оказывается Лилю принимает, медицинскую карту он на стол кинул , прямо перед носом унылого Белова. толстую пачку прячет в столе, и отходит к окну пророком глядя в зимний пейзаж за окном, реальный и грязный, как и устройство их державы что доить еще долго будут. холодает сильно, улицы вот-вот накроют блестящие белые шапки и ёлки на каждом углу выставят , малышня на санках проходу не даст. Москва сказкой покажется, самой красивой и снежной, теплой и загадочной из окна прогретой квартиры. метель завывать будет, пока мороз рисунки будет на стеклах рисовать, красивые и неповторимые — Лиля очень их любила. Валеру пугает и омрачает все то что ему приходится узнать, и все эти заумные медицинские термины отрезали от кровоточащего сердца кусок. Виктор топтавшийся у окна ,рядом с сотрудником не в силах контролировать себя, и собственную нервозность , унять эмоции было труднее всего. словно Пьеро , выдыхает опустив голову , внутри зарождается та самая надежда. мужчина сидящий в белом халате , накрахмаленном до дури , с трехдневной щетиной и морщинистым лицом. он не был в возрасте, но явно не веял юностью, кружил на золотой середине побрав гроши с пациентов. широкие угрюмые брови съехали к оправе очков, когда Витя щелкнул зажигалкой слившись с тяжелым вздохом Валеры воедино. —наглость, молодой человек, курить в больнице еще и,— —извините,— Белов прилизывает ладонью волосы, поспешно удаляясь из более доходящей до подсобки , чем до действительного кабинета. звонок телефона преследовал вслед, и лишь в дверях он возьмет трубку, кивнув обоим одобрительно честно. оба сразу осознают, нашли. но это волнует меньше, чем с ночи улыбающиеся врачи ,поющие со словами «серьезного ничего, жить будут», сейчас оперирующие девушку с разрывом селезенки. и если бы Пчелкин дальше списывал все на анестезию, а пищащие приборы на нервы , быть может к обеду думали про похоронные венки , а Витя про собственную смерть. Филатов поднимает глаза, подзывая к себе, пепел падает на черные выглаженные брюки , небрежно и четко очерчивая положение дел ,которые им вершить не под силу. глаза бегут между строк, едва выдрав несколько знакомых и понятных терминов, быть может так оно называлось? —уёбище, порву,— шипит под нос, хрипло плюется ненавистью,  хотя внутри даже счастлив эгоистично и совестно , с самой большой преградой он разберется саморучно.—кишки жрать собственные будет!— удар по столу был слишком сильный, не рассчитав силы с поверхности падает фотография семьи, и некогда добродушный мужчина вскакивает пронизывая враждебными глазами. —молодые люди, надеюсь вы все изучили и можете продолжить ожидание под операционной!— толстые пальцы крепко сжали рамку, почти вдавливая ее в стол на выбитое годами место.—и пожалуйста, ведите себя воспитанно, это государственное учреждение!— на выходе их догоняет тихое «бандюги» , но никому дела доказывать уже нет, а тем более обратного тоже нет, правда холодна сибирская , от нее не спрячешься. Белов привлекает к себе, махая ладонью и пряча антенну телефона резко машинально и быстро. Холмогоров готово улыбаться, почти по киношному разминая затекшие суставы, тишина в коридоре нагнетала пуще некуда. а в ушах все еще стоит мерзкий рев аппарата, название которого встряло в голове куда менее волнительнее , нежели мокрый от холодного пота лоб, и потухшие полные страха глаза. в коридоре тянет мрак , тишина пугала нагнетая, но и возвращая его из бездонного колодца мыслей, полных раздражения и вины. голоса друзей лишь отдалялись, а больничные полы втягивали в очередной поток кипящего котла раздумий. у Филатова лицо словно не сестру сейчас оперируют, а его самолично вскрыли, зашили , и посадили тут в роли уставшего манекена — следить за порядком. когда Белов заветно и торжественно оповещает их о том , что их «трофей» уже в змеином логове, ждет их на брудершафт ,Витя сразу же допускает мысли. о том что месть ему не поможет, мстить нужно не исполнителю, а провокатору , а тот сидел рядом, среди всех почти роняя голову между колен. стоит ему открыть рот, да произнести признание, Филатов выбьет ему все зубы, умоет кровью и выдернет кишки. внутри горит дыра справедливости, язык о которой сказать не повернется, уж точно нет, сам себя сожрет , если и ведать правду то ей и только. —братва, едем сейчас, дело не ждет.— звонко озвучивает Саша, оперевшись на выбеленную стену плечом, и Валера подымается с трудом и томным выдохом бросив пробирающий кости взгляд. —Пчела, давай, вперед и с пес,— —нет, я останусь, — коротко отрезает блондин,  гнетущее предвкушение подсказывало, лучше ему остаться тут, чем в очередной раз руки кровью заляпать.—Валер, ты от меня вмажь посильнее, а?хорошо?— но кареглазый игнорирует, лишь ловит чужие и удивленные взгляды друзей, да поведение Пчелкина взаправду удивило.  но Витя знает лучше всех, кому нужно бить морду и желательно насмерть попадая по виску. может ему уже вера в груди кричит, что пора опомниться, а может наоборот черти, про эгоизм ,и чтоб первым от наркоза отошедшую Лилю увидеть. одно точно, в приоритете быть рядом, да настолько на сколько принципы позволяют. веки дрожат, нервно и резко, это пугает в самом деле, потому что он никогда подобного не видел, может разок мельком получая дозу адреналина и тревоги. тот день был слишком размытым, но каждый раз всплывает ярче Лилиных стонов в первый раз, он тогда зарядил слишком сильно. попал как раз по виску недоброжелателю , после свадьбы Беловых, в туманном лесу по колено продрогший в изморози. мужчину свело судорогой, предсмертной и тяжкой агонии ,закатывал глаза прежде чем гримасу исказило смертью , чистой и холодной. только вот звук выстрела не облегчил страдания, а снял с него ответственность, за протяжную и мучительную смерть чужого. врач тихо объяснил что-то про состояние, про то что селезенку удалили, что хреново в общем все, и не желая торчать в углу палаты ушел. Витю выгнать нужно было бы, но в кабинете еще ясно стало, себе дороже. поэтому он сидит, глядя на слившуюся с простынями больничными девушку, шанса нет, но та надежда аромат которой терялся в воздухе — последняя. тут не с цветов начинать, но попробовать, тут нужно заходить с далека и молча, действиями, не словами, слова уже многое убили ,да обрубили. именно так он решает глядя то слякоть вокруг , куря на лавке одну за одной, то на не изменчивый вид человека перед собой. когда все настолько выцвело, что даже глаза Лили в прямом смысле потемнели и потускнели? когда он понял, что не живет , а существует растворяясь в грехах и желчи? стимул собрать все деньги мира, и доказать Лили кто он?найти её и кичиться богатством, ликуя чужим неблагополучием? не детско ли, да и где оно?удовольствие , что должно быть. Витя опять выбрал не справедливость, а месть, бросив все и заряжая однофамильца забитого до ужаса мужчины. смотрел сквозь, не замечая не отступивших назад друзей, не изнывающего дрожащего мученика , чья страдания пробьют пули. Витя обязательно даст Лиле время, заляжет тихо наблюдая , как она дышит полной грудью , пока может. пока снова его не полюбит.