Когда любовь была юной | When Love was Young

— Если вы не перестанете теребить это платье, моя дорогая, от него к нашему приезду ничего не останется, — предупредил Ретт. — И хотя, признаться, я бы с удовольствием посмотрел на последствия, особенно учитывая, что угробил полдня, помогая вам его выбрать, — всё же предпочёл бы, чтобы люди успели увидеть эту чёртову вещь в целости. Скарлетт молча убрала руки от юбки, не удосужившись даже возразить. Ретт сразу понял: что-то не так. Если его жена добровольно отказалась от отличного повода поскандалить, значит, дело серьёзное. Он гордился тем, что знал, как устроена голова Скарлетт О’Хары, лучше, чем кто-либо… ну, разве что, кроме Мамушки. И потому ему крайне не нравилось, что он не понимал причины её беспокойства. Всё началось ещё утром, во время их похода по магазинам. Он ни разу не видел, чтобы она так долго выбирала платье. Обычно ему приходилось чуть ли не силой оттаскивать её от витрин, иначе даже его весьма солидный банковский счёт не выдержал бы натиска новоиспечённой жены, желавшей завладеть каждым платьем в Новом Орлеане. Хотя он её и отговаривал, в душе Ретт находил огромное удовольствие в том, чтобы наблюдать, как Скарлетт выбирает вещи. Ему нравилось, как её глаза становились большими, почти детскими, когда она смотрела на изобилие тканей и украшений, и как радостно она прижималась к его руке, целуя его в щёку, когда он соглашался сделать покупку. В такие моменты его мелочная натура находила особое, почти сладостное удовлетворение в мысли о том, что он богаче двух её прежних мужей вместе взятых. Конечно, он понимал, что любовь Скарлетт не купишь. Но, зная её тщеславие и поверхностность, он не мог не надеяться, что, одаривая её тем, чего Чарльз и Фрэнк дать не могли, он завоюет чуть больше места в её сердце. Ещё одной радостью совместных походов по магазинам была предсказуемость Скарлетт в выборе. После каких-то десяти дней брака Ретт был уверен, что сможет войти в любой магазин на Юге и в течение минуты найти именно то платье, которое она выберет. И хотя ему нравилось приписывать это телепатической связи с супругой, на деле всё было проще: у Скарлетт был отвратительно вульгарный вкус. В каком бы изысканном магазине они ни оказались, она неизменно выбирала самую броскую и безвкусную вещь, тянулась к кричащим цветам и блестящим тканям, словно сорока к побрякушке. Он пытался привить ей вкус, подбирал сдержанные, благородные туалеты, достойные её красоты и положения, но, встретив упрямое сопротивление, вскоре сдался и даже начал находить удовольствие в её дерзкой, вызывающей манере одеваться. Однако сегодня Скарлетт не проявляла интереса к таким платьям, что смущало Ретта — она с пренебрежением отвергала одежду, за которую обычно умоляла бы его купить. Более того, она последовательно отказывалась от каждого платья, которое он ей показывал, заставляя Ретта усомниться в своём умении её читать её как открытую книгу. Она не унималась, утверждая, что этот наряд должен быть особенно особенным, словно вечерний бал был каким-то чрезвычайно важным событием, на котором должны присутствовать короли и королевы, а не разнородная компания его друзей-спекулянтов и мошенников. Он не мог понять, почему она так зациклилась на поиске идеального платья и почему теперь, по пути на карете к дому Эдварда Келлермана — знакомого Ретта со времён его работы на золотых приисках в Калифорнии — она всё время теребила это самое платье. Любопытно, он окинул взглядом лицо Скарлетт, отметив тревожное выражение в её глазах и напряжённую, сжатую мимику. Опустив взгляд, он заметил её жёсткую, неловкую осанку и раздражённо подумал, что платье так полностью скрывает её тело, что не даёт ему возможности уловить больше подсказок. К тому же оно было на редкость скромным — оно было сделано из тусклой, почти коричневато-красной ткани, а не из традиционно ярких и кричащих цветов, которые она обычно выбирала. Всё в нём раздражало его. Конечно, оно было элегантным и достойным, таким, каким должно быть платье уважаемой леди, но в его глазах оно словно предавало саму Скарлетт, словно делало её меньше, тусклее, почти заурядной. Он вдруг поймал себя на том, что скучает по тем самым кричащим платьям, от которых прежде его так и подмывало её отговорить. Их ярость и дерзость идеально отражали её характер, заявляли миру: вот женщина, которую не укротят условности. Именно эта дерзкая независимость и зацепила его в первый раз. Её смелое, вызывающее платье на барбекю в Двенадцати Дубах сразу выделило её среди прочих и ясно показало Ретту: он встретил женщину, которая, будучи из высшего общества, так же чужда его унылой чопорности, как и он сам. Он нахмурился, поняв: появись она тогда в том, что на ней сейчас, он бы просто не обратил внимания. Записал бы в свой мысленный список ещё одну безупречно воспитанную, но пустую южную барышню, на которую стоит взглянуть лишь раз — оценить белизну кожи, заметить редкие изумрудные глаза — и забыть. А ведь если бы он тогда не начал следить за её кокетливой, не заметил бы, как она бесстыдно флиртует с мужчинами вокруг, втягивая их в тщательно сплетённую паутину в надежде поймать свою истинную цель — уважаемого мистера Уилкса. И если бы он не почувствовал такого жгучего интереса к этой незнакомой девушке, которая казалась ему до боли знакомой, он бы никогда не ввязался в спор о перспективах Юга в надвигающейся Гражданской войне с группой глупых, заблудших молодых людей. Мужчин, которые были значимы лишь потому, что желали ту же женщину, на которую он положил глаз, и поэтому должны были быть поставлены на своё место А не сцепись он тогда с ними, не ушёл бы в библиотеку, и не подслушал бы разговор, ставший самым забавным и удачным событием в его жизни. Погружённый в эти не самые приятные воспоминания, Ретт и не заметил, как экипаж остановился у дома Келлермана. — Мы приехали, Ретт, — сказала Скарлетт и резко ткнула его в рёбра. Он уже собирался спуститься, как Скарлетт резко потянула его обратно. Поведение было странным, но всё прояснилось, когда он увидел проходящих мимо сестёр Фэйрли в сопровождении родителей. Улыбнувшись вкрадчиво, он бросил жене многозначительный взгляд и с удовольствием заметил, как она вспыхнула, хотя и нахмурилась. Ничто в этом мире не было для него слаще, чем ревность Скарлетт О’Хары. Это было доказательством — пусть хлипким и ненадёжным — что она всё же хочет удержать его при себе. Раннее раздражение испарилось. Ретт взял её руку и церемонно коснулся губами, позволяя себе чуть больше тепла, чем обычно. Дождавшись, пока сёстры скроются в доме, Ретт спрыгнул на землю и помог Скарлетт выйти. Он подал ей руку, и они направились к крыльцу. Пройдя внутрь и поднявшись по лестнице в просторную, роскошно обставленную гостиную, Ретт не удержался от усмешки. Кто сказал, что преступление не окупается? Келлерман был далёк от честности и участвовал с ним в не одной сомнительной махинации на протяжении многих лет, но нынешнее его состояние говорило само за себя: наказание обходило его стороной. Когда в дверях их встретили Келлерман с женой Ребеккой, Ретт невольно отметил их вызывающе роскошный наряд. На Ребекке было столько украшений, что она сверкала ярче хрустальных люстр в зале. — Рад, что ты всё же явился, Батлер, — с дружеским грохотом хлопнул его по спине Эдвард. — А то моя жена уже переживала, что почётные гости не удостоят собственный вечер своим присутствием. — Оставь, Эдвард, — осадила его Ребекка. — Я знала, что вы придёте. Просто чуть-чуть волновалась, не чувствует ли себя миссис Батлер достаточно хорошо, чтобы выйти в свет. Скарлетт, вы уже совсем оправились? Ретт едва удержался от улыбки, заметив, как на лице жены мелькнуло искреннее недоумение. Лёгкая морщинка на лбу ясно говорила: она сейчас размышляет, в своём ли уме миссис Келлерман. Решив выручить её, он наклонился и вполголоса напомнил: — Вы помните, дорогая? Как вам вдруг стало дурно в церкви в прошлое воскресенье? Взгляд, которым Скарлетт метнула в его сторону, ясно говорил: помнит. Ещё бы — её вынудили разыграть приступ кашля, чтобы заглушить смех, вызванный неприлично острым анекдотом, который Ретт нашептал ей под монотонную проповедь о спасении души, грехе и прочей благочестивой скуке. — Да, спасибо, Ребекка, — ответила Скарлетт тем слащавым голоском, который всегда раздражал Ретта, потому что прятал её истинный, колкий тон. Он никогда не понимал, зачем женщинам притворяться глупее, чем они есть, чтобы угодить светскому обществу, и всегда ценил, что Скарлетт этим не занималась. Потому её нынешняя манерность ему совсем не нравилась — особенно потому, что он не мог понять, откуда она взялась. — Не знаю, что на меня нашло, должно быть, рядом было что-то, что мне мешало. Ретт, уловив в её словах едва замаскированный укол, расплылся в довольной ухмылке. Он обожал это чувство — будто они делят маленькую, только им понятную шутку, пока остальные и не догадываются. Интересно, размышлял он, бывают ли такие же мгновения у самих Келлерманов — те минуты в толпе, когда двое словно вступают в тайный заговор и оживают рядом друг с другом сильнее, чем когда-либо порознь. Наверное, бывают. Ведь они — из той же породы, что и он со Скарлетт: смелые, нахальные, не боящиеся нарушать устои брака, в котором якобы должны царить лишь долг и уважение, а не страсть и желание. И всё же он был уверен: даже если у тех случались подобные минуты, они никогда не сравнятся с тем, что было между ним и Скарлетт. Красивые, уверенные, опасные — вместе они неизбежно создавали нечто особенное. Шутя, отдыхая, споря, любя или ненавидя, они затмевали всех вокруг. Между ними было что-то мощное, ток, гудящий громче, чем у других, пламя глубже и ярче обыденного. Жаль лишь, что сама Скарлетт этого не видела. Он сомневался, что она вообще когда-то задумывалась об их связи. И всё же тот факт, что пламя горело, несмотря на её равнодушие, заставлял его мечтать: что же будет, если она когда-нибудь распахнёт сердце навстречу ему? — Скарлетт! — пронзительный визг с другого конца зала вырвал его из раздумий, а её — из-под руки мужа. Поспешно простившись с Келлерманами, она направилась к своей хохочущей стайке подруг. Эти женщины приняли её с первого дня в Новом Орлеане и чуть ли не провозгласили своей предводительницей. Хлопоча вокруг, они заставили Скарлетт повертеться перед ними, наперебой рассыпаясь в восторгах по поводу её ужасного платья и стараясь заслужить снисходительную улыбку, которой она так щедро награждала приближённых. Ретт усмехнулся с мрачным удовольствием. С одной стороны — рад, что Скарлетт вернула себе звание королевы бала, которое утратила в Атланте, во многом из-за него. С другой — забавляло, что своё истинное место она нашла вовсе не среди безупречно благовоспитанных друзей мистера и миссис Уилкс, а среди таких же бесцеремонных пройдох, какими он сам гордился называть своих приятелей. Один из таких прямолинейных и морально весьма гибких джентльменов сейчас как раз подал ему знак из полутёмного угла зала, оторвавшись от общей беседы, чтобы помахать рукой. Отпустив Джона с супругой, Ретт не спеша двинулся к компании, внимательно скользя взглядом по лицам — нужно убедиться, что среди них нет тех, кто затаил на него обиду. Он любил и уважал этих людей — насколько вообще можно доверять проходимцу, — но всё же был на медовом месяце и не собирался встревать в неприятности. Хотя, если честно, в нём зудело желание вновь ввязаться в какую-нибудь авантюру, он предпочитал тратить остаток времени в Новом Орлеане на куда более приятные и запретные развлечения — со Скарлетт. — А вот и Ретт, — протянул Мэттью Гриффин, давний приятель по делу на спекуляциях с провизией, крепко пожимая ему руку. — Человек, который знает всё о чудесных спасениях! Ведь не так давно и сам едва не угодил в петлю, верно, друг мой? Ретт оскалился, наслаждаясь обществом людей, которые не осуждали его за проделки, как это делали в Атланте, а напротив — уважали за них, считая его тюремный срок доказательством достойной биографии. — Да уж, и впрямь недолго до виселицы было, — лениво протянул Ретт. — Жаль, тогда все мои средства были заморожены, иначе я бы пустил в ход твой старый метод, Гриффин, — и подкупил бы каждого чиновника от Новой Орлеаны до Нью-Йорка, чтобы не оказаться за решёткой. Его слова вызвали у Мэттью нервную улыбку, а у троих остальных — дружный смешок. Все они были знакомы Ретту ещё со времён блокады и тайных поездок на Кубу и в Нассау. — Так как же вам удалось выкрутиться и не оказаться в петле? — усмехнулся один из них, на вид хрупкий Ричард, про которого Ретт знал по личному опыту: бьёт он куда сильнее, чем выглядит. — Вы же знаете: джентльмен никогда не раскрывает своих секретов, — ухмыльнулся Ретт. — Тогда тебе и сказать нам будет совсем несложно, — тут же парировал Мэттью. — Абсолютно, — без тени злости согласился Ретт. — Всё свелось к удачному сочетанию дружбы с надзирателями и старых должников в высоких местах. Хотя и двадцать три часа в сутки с деревянной ложкой, вырезающей дыру в полу, лишними не были. — Ха! А держу пари, мысль о том, что тебя снаружи встретит невеста твоей мечты, делала копку куда приятнее, а, Ретт? — поддел Мэттью. Мужчины разразились смехом, и Ретт присоединился, ощущая, будто снова в своей коже после многих лет притворства. — Ну так что, как эксперт по уходу от правосудия, думаешь, слухи о старом Билле Куонтрилле — правда? — спросил Ричард. — А какие, собственно, слухи? — Ретт благоразумно сделал вид, что не понимает. — Что он вовсе не погиб в том засадном налёте федералов в Кентукки, а, хоть и тяжело раненый, сумел сбежать. — Спросите лучше у Роберта, — Ретт хлопнул по плечу мужчину слева, который до сих пор молчал. — Он знал старину Билла куда лучше нас всех. Роберт заметно сглотнул, встречая настороженные взгляды товарищей, и поспешно начал оправдываться: — Только в первые годы, когда он промышлял мелкими воровством и кражей скота. В его налётах я не участвовал, клянусь. — Не переживай, Бобби, — успокоил его Мэттью. — Даже если бы участвовал, я бы не стал просить Келлермана тебя вышвырнуть. Те из Лоренса сами напросились, когда перебили всех женщин банды в том скотобойном застенке, что они называли тюрьмой. Роберт облегчённо кивнул, а остальные заговорили в поддержку Мэттью. Ретт же предпочёл промолчать, держа свои карты при себе. Когда взгляды снова обратились к нему, в ожидании его мнения о судьбе Куонтрилла, он произнёс тихо, но уверенно: — Если он и выбрался живым, то вряд ли мы о нём скоро услышим. Будь я на его месте — сел бы на первый пароход. Отправился бы куда-нибудь в глушь Южной Америки, туда, куда никто не сунется искать тебя, даже если жаждет мести. — Верно, — важно кивнул Ричард. — Янки теперь от него бед не дождутся, так что дело продолжат такие, как Фрэнк и Джесси Джеймс. Увидев, что остальные снова обратили внимание на него, явно ожидая его мнения о судьбе Квонтрилла, Ретт спокойно и уверенно сказал: — Если он и выбрался оттуда живым, то сомневаюсь, что мы скоро услышим о нём снова. Я бы первым делом уехал бы отсюда, нашёл себе уютное местечко где-нибудь в глубине Южной Америки, куда никто и не подумает пойти искать тебя, каким бы жаждущим мести он ни был. Ричард кивнул мудро: — Да, теперь он больше не будет доставлять неприятностей янки, так что наследие ему придётся продолжать таким, как Фрэнк и Джесси Джеймс. Ретт уже собрался поддержать новый поворот разговора, как почувствовал руку у себя на спине. Обернувшись, он встретился взглядом с женой. Одного её любопытного выражения хватило, чтобы челюсть у него чуть напряглась: сомнений не было, Скарлетт слышала больше, чем ему хотелось бы. — Да, моя дорогая? — быстро отозвался он, надеясь отвлечь её, и мысленно проклиная тот день, когда сказал, что подслушивать иногда бывает очень поучительно. Пробежав взглядом по каждому из мужчин, Скарлетт, как заметил Ретт, вызвала у них вполне ожидаемое — они приняли её интерес за кокетство и чуть ли не расцвели. Но быстро сникли, когда она сосредоточила внимание исключительно на муже. — Ребекка хочет начинать танцы. А раз мы гости вечера, нам следует открыть их. — Разумеется, дорогая, — мягко согласился он, рад уйти от людей, чьё бурное прошлое лучше бы оставалось для неё тайной. Подав ей руку, он вывел Скарлетт в центр зала, где для танцев уже освободили место. Как бы он ни наслаждался встречей со старыми знакомыми и воспоминаниям о былых днях, Ретт никогда не чувствовал себя более самим собой, чем рядом со Скарлетт. Порой он сам удивлялся: как юный авантюрист, которому никто и ничто не было нужно, так легко оказался приручён женщиной, которая не только не любила его, но порой казалась едва ли терпящей его присутствие. А ведь именно так и вышло: один взгляд через толпу на зелёные глаза — и прежняя охота за славой и богатством сменилась погоней за куда более ценной добычей — сердцем Скарлетт О’Хары. В юности сердце его учащённо билось от приключений и нарушений закона, теперь же эта дрожь вызывалась только его упрямой женой. Вставая напротив неё, в то время как гости стекались на танцпол, он ощущал лишь непреодолимую жажду — прикоснуться, притянуть её к себе, заявить всем присутствующим о своём праве на неё. Эти люди могли считать, что знают Ретта Батлера, но на самом деле единственным человеком, перед кем он был готов раскрыться до конца, была она — если бы только захотела. И вот зазвучала музыка, и Ретт притянул Скарлетт вплотную. Он невольно вспомнил первый их танец, и разница между тогда и теперь казалась огромной. Годы превратили его из дерзкого, беспечного блокадчика в преданного мужа. А её — из мрачной молодой вдовы, задыхающейся в траурном платье, в жену, которая, пусть и не была влюблена, явно была не прочь к его обществу и уж точно — к размерам его состояния. И пусть сердце её он пока не покорил, по крайней мере теперь ему не приходилось платить безумные суммы лишь за то, чтобы обнять её. Ретт уже начинал получать удовольствие от танца, когда Скарлетт вдруг спросила: — О чём это вы разговаривали? Надеясь выиграть время, он ответил довольно вяло: — Разговаривали? Да я эти последние пять минут был образцом молчаливости. Но Скарлетт не собиралась сдаваться: — Только что, с вашими друзьями, перед тем как я подошла сказать вам про танцы. — Дорогая, эти люди едва ли мои друзья! Продали бы меня первому встречному, если б на этом можно было быстро подзаработать. — Кто-то из них упомянул Джесси Джеймса. — Правда? Должно быть, я прослушал. Был слишком занят, отбиваясь от просьб Мэттью назначить вам танец на вечер. Он знал, что прибегает к недостойному приёму — лести, да ещё и совсем неискренней, — чтобы отвлечь чересчур любопытную жену. Но стоило увидеть, как удивлённая и одновременно польщённая улыбка тронула её губы, Ретт понял, что улов сработал, как и всегда. — А кто из них Мэттью? — спросила Скарлетт, окидывая быстрым оценивающим взглядом угол зала. — Мэттью, моя дорогая, — это тот, кто сейчас выглядит так, словно мир рухнул, потому что я сказал, что не выпущу вас из своих рук ни на минуту, уж тем более — на целый танец. Скарлетт закатила глаза, но Ретт заметил, что её улыбка стала вдвое шире. Воспользовавшись её хорошим настроением, он притянул её ближе и с облегчением отметил, что прежняя цепочка вопросов, похоже, канула в небытие. Дело было вовсе не в том, что он стыдился своей прошлой жизни среди сомнительных типов. Напротив, Ретт находил особое удовольствие в том, чтобы смутить приличную публику одним лишь намёком на свои дела. Да и именно те самые «прегрешения» принесли ему нынешнее состояние, дали возможность стоять твёрдо на ногах и доказать отцу, что он способен сам добиваться успеха. Эти деньги оплачивали его костюмы, ужины — и, что он признавал с неприятным уколом самоуничижения, саму женщину, которая сейчас была с ним. Скарлетт считала их брак чистой сделки — и хотя эта мысль причиняла Ретту боль, он бы принял и более тяжёлые испытания, лишь бы не потерять её. Нет, он нисколько не стыдился своего прошлого, но это не означало, что он хотел, чтобы Скарлетт знала все грязные подробности. Едва ли было достаточно сложно заставить свою упрямую невесту влюбиться в него, не рассказывая ей о временах, проведённых с бандитами на Западе — историях, которые могли бы заставить кровь в жилах любого здравомыслящего человека стынуть. Хотя Скарлетт и не реагировала так, как от неё ожидали, Ретт всё равно не мог позволить себе рисковать, особенно когда на кону было так много. Поэтому он молчал, радуясь, что отвлекающий манёвр пока сработал. А кто знает — может, в следующий раз, задавая неудобные вопросы, Скарлетт уже будет заботиться о нём достаточно, чтобы остаться, несмотря на скелеты в его шкафу. Когда музыка сменилась на более медленный вальс, Ретт опустил подбородок на её мягкие шелковистые кудри и тихо спросил: — Вам нравится бал, моя дорогая? — О, Ретт, — воскликнула она, — это просто рай! Я чувствую себя так, будто вернулась в ту пору до войны, когда всё было прекрасно! Ни один бал в Атланте и вполовину не так роскошен. А ваши друзья — просто самые замечательные люди, каких я встречала! Ретт забылся и, запрокинув голову, громко расхохотался в лицо её неведению: — Замечательные люди, говорите? Дорогая моя, да они все сплошь проходимцы, выскочки и паршивые овцы! Состояние их нажито спекуляцией, как у вашего любящего мужа, или вовсе путями, о которых лучше не расспрашивать. — Не верю. Вы просто подшучиваете. Они такие милые… — возразила она, и в её глазах на миг погас свет радости, уступив место недоумению. — Самые милые люди в этом городе, Скарлетт, сейчас голодают, — весело парировал Ретт, наслаждаясь её заблуждением. — Вы — неиссякаемый источник радости для меня. Вам всегда удаётся выбрать неверных людей и неверные вещи. — Но они ведь ваши друзья! — воскликнула она уже почти истерически, краснея, замечая, что на них оборачиваются соседние пары. — О да, я люблю проходимцев. А вот у вас нет ни чутья на людей, ни умения отличить дешевку от настоящего. Иногда думаю, что единственные истинные дамы, с которыми вы имели дело, — это ваша мать да мисс Мелли. И ни одна из них, похоже, не оказала на вас ровно никакого влияния. — Мелли! Да она же простая, как старый башмак… — Пощадите меня своей ревностью, — резко оборвал он, не желая портить вечер ядовитыми выпадами в адрес женщины, чьё имя Скарлетт не могла выносить по вполне понятным причинам. — Красота не делает леди, и одежда не делает великую леди, — сказал он с издёвкой, бросая открыто пренебрежительный взгляд на платье, которое всю ночь вызывало у него раздражение по причине, которую он до сих пор не мог объяснить. Он думал, что оно мешает ему видеть в Скарлетт её тело и характер. Но теперь ясно — раздражало не само платье, а то, что оно символизировало её попытку выдать себя за то, чем она не была, угодить приличному обществу, которое его самого отвергло, но охотно принимало таких, как Эшли Уилкс. Ретту казалось, что, наслаждаясь этим балом в компании людей вроде него, она признаёт своё место в его мире, а не в мире Эшли. Но, как обычно, он ошибался. Скарлетт согласилась на приглашение и завела знакомства только потому, что приняла этих людей за аристократов, а не за выскочек и грубиянов. Поглощённый горьким разочарованием, он едва уловил её обиженный вздох и почти не услышал горячее заявление, что она докажет ему — станет великой дамой. Сил спорить у Ретта не осталось, и он лишь лениво бросил, что с интересом посмотрит на её преображение. Он и не заметил, как эта небрежная фраза подлила масла в огонь. — Вы думаете, я не смогу? — набросилась Скарлетт, голос её креп с каждым словом. Окинув зал взглядом, Ретт заметил, что почти все гости следят за их ссорой, не стесняясь даже прекратить танец. Ретт с сожалением усмехнулся. Недостаток дружбы с недостойными заключался в том, что у них не было манер. Если бы эта ссора происходила на балу в Атланте, другие гости хотя бы были бы достаточно воспитанными, чтобы отвернуться, подслушивая его ссору со Скарлетт. Скарлетт же приняла его усмешку за издёвку и стремглав вылетела из зала, оставив его одного на середине площадки. Надев привычную маску холодного спокойствия, Ретт с лёгкой улыбкой обратился к публике: — Прошу прощения, боюсь, то, что так расстроило мою жену в прошлое воскресенье в церкви, снова вернулось с удвоенной силой. Если позволите, я провожу её до отеля. Без лишних слов он последовал за Скарлетт, заставляя себя идти спокойно и неторопливо, чтобы не дать даже малейшего намёка на то, что на самом деле спешит к ней. Выйдя в коридор, Ретт быстро окинул взглядом пространство и заметил Скарлетт почти у самого низа лестницы. Схватившись за перила, он стремглав понёсся вниз, успев настичь её как раз в тот момент, когда она выскользнула за парадную дверь. Злость от того, что она выставила его дураком перед друзьями, сделала хватку Ретта жёстче, чем он намеревался. Догнав жену на тротуаре, он схватил её за руку и резко развернул к себе. — Отпустите меня! — возмущённо вскрикнула Скарлетт, но Ретт лишь крепче сжал её локоть. — Поверьте, дорогая, я с радостью отпущу вас… но сначала хочу понять, зачем вы сочли нужным покинуть бал, устроенный в вашу честь, да ещё и так недостойно. — Ха! «Недостойно»! — фыркнула она. — Я думала, люди их круга привыкли к плохим манерам! У Ретта дёрнулся уголок челюсти. — Забавно, что ещё минуту назад их «круг» вас нисколько не смущал, моя кошечка. Целую неделю было прямо-таки уморительно наблюдать, как вы носитесь за ними, словно брошенный щенок, отчаянно жаждущий одобрения. Ретт с мрачным удовлетворением заметил, как Скарлетт вздрогнула от его колких слов. Ему было приятно осознавать, что он способен ранить её не меньше, чем она — его. Это ощущение власти над ней, её уязвимость, опьяняло, и он пошёл дальше: — Жалкое зрелище, дорогая. Смотреть, как вы из кожи вон лезете, чтобы завоевать дружбу кучки никчёмных проходимцев. Я с большим удовольствием прогулялся за вами сегодня утром, когда вы судорожно выбирали платье «достойное» столь почтенного общества… и пытались уговорить их вас полюбить. — Хватит, — тихо попросила она. Но он не собирался останавливаться. Слишком долго он ждал, что однажды она сама опустит щиты и впустит его в своё сердце. Свадьба ничего не изменила — и он устал ждать. Если она не пустит его добровольно, он войдёт силой… и потом разберётся с последствиями. — Скажи, дорогая, что вы чувствуете, зная, что ради расположения шайки отребья вам пришлось так стараться? Что вы всегда будете принадлежать только к такому обществу? — Прекратите! Я буду великой леди, вот увидите! — выкрикнула она, вырвала руку и бросилась бежать по улице. В тот миг, когда она сорвалась с места, злость и обида, терзавшие Ретта, растаяли, уступив место липкому, тоскливому чувству. Он не хотел ранить её настолько. Лучше него никто не знал, как яростно она жаждала, чтобы её считали леди — так же, как мать, которую она обожала и потеряла слишком рано. Это было её главное, заветное желание. Цель, которая горела в ней всегда, даже если на время заслонялась жадным стремлением к богатству. Единственная настоящая слабость — и он только что безжалостно в неё ударил. Он был негодяем. Знал это всегда, но ещё никогда не ощущал так остро. Он хотел отомстить за свою боль. Так глупо. По-детски. Но пока не причинил ей ответную рану — не мог успокоиться. И вот — добился… только победа оказалась пустой, с привкусом дурного предчувствия. Ретту казалось, что он перерезал важную нить между ними, и срастить её уже не удастся. Отбросив гордость, Ретт бросился за Скарлетт, радуясь хотя бы тому, что её платье — причина половины сегодняшних ссор — мешало ей убежать слишком быстро. Догнав, он снова взял её за руку, но теперь осторожно, и остановил. У него перехватило дыхание: она плакала. Его бесстрашная, колючая жена — плакала. Из-за него. Омерзение к самому себе захлестнуло его. Он потянул её к себе, но она отпрянула, глядя снизу вверх глазами, полными слёз и злости. — Держись от меня подальше, Ретт, — всхлипнула она. Голос её звучал устало, без привычного огня. — Прости меня, дорогая, — выдохнул он, и в этот момент это было единственно важным. Он бы отдал все свои тайны, все слабости, подставился бы под её когти — только бы она перестала смотреть на него так. — Я разозлился, что вы сочли моих друзей недостойными, и мне было обидно остаться одному на виду у всех. Я наговорил того, что не имел в виду. Прости. Пожалуйста, Скарлетт… я не найду покоя, пока ты не простишь. Скарлетт вглядывалась в него, словно ища подвох. Он почувствовал стыд за то, что она так мало ему верит. Отпустив её руку, он коснулся её щёк, стирая прохладные следы слёз. — Прости меня, любовь моя, — прошептал он, склонив лоб к её лбу, чтобы заглянуть прямо в эти бездонные глаза. — Скажи, что прощаешь меня. — Ты меня обидел, — тихо призналась она. Лицо у неё было, как у ребёнка, которому нагрубили родители. — Я знаю, — так же тихо ответил он. — Пообещай, что больше не будешь. Он знал, что не может быть в этом уверен. Но хотел верить в своё обещание. — Обещаю. Они стояли так долго, обнявшись посреди безлюдной, залитой лунным светом улицы, далеко от дома — и, пожалуй, ближе друг к другу, чем когда-либо. Проехавшая мимо карета прервала их, и Ретт подал ей руку. — Хотите вернуться на бал? — После того, как я так выскочила? — поморщилась она. — Ах, — усмехнулся он, — но в этом и прелесть дружбы с проходимцами: если бы это был вечер в Атланте, все были бы в ужасе… а здесь, в Новом Орлеане, праздник считается удачным, только если кто-нибудь устроит скандал. Скарлетт рассмеялась и шутливо ударила его по руке. — Не дразните меня, Ретт. Я туда не вернусь. Не вынесу! И как я теперь взгляну Ребекке в глаза? Она столько сил вложила, чтобы устроить этот бал… а я вот так её отблагодарила! Сердце Ретта согрелась мыслью о том, что Скарлетт намерена продолжать дружбу с Ребеккой, несмотря на её не самый выдающийся родословный фон. Возможно, его жена не так сильно отвергала его мир, как он боялся. — Я бы пригласил её с Эдвардом поужинать завтра в отеле, но… — он сделал паузу, едва удержав улыбку. — Но что? — Но, если вы хотите вернуть её расположение, позволить ей наблюдать, как вы расправляетесь с омаром, — не лучшая идея. — Ретт Батлер! — воскликнула она, не зная, обидеться или рассмеяться. — Вы что, рассчитываете спать сегодня ночью в коридоре? Он рассмеялся и, повернувшись к ней, ладонью поднял её подбородок. — Никогда, Скарлетт, — сказал он серьёзно. — Я годы провёл в одинокой постели, глядя на пустую подушку рядом и мечтая, чтобы там лежала твоя голова. Я не собираюсь спать без тебя. Ни одной ночи. Даже на одну ночь. Это сведёт меня с ума. И, не оставив между ними ни дюйма, он поцеловал её прямо там, на тёмной улице, не заботясь, что весь Новый Орлеан может это видеть. Скарлетт вздрогнула, когда они разомкнули губы, и Ретт едва удержался, чтобы не увлечь её в тихий переулок и не показать, чем хороша компания негодяев. Но, зная, что его новоиспечённая жена не оценит подобного, он всё же отпустил её и повёл в сторону отеля. — Ретт? — через пару минут нарушила она тишину. — М-м? — Я хочу, чтобы вы знали… Мне по-прежнему нравятся ваши друзья. — Спасибо, дорогая. Для меня это много значит. — Скарлетт? — М-м? — Я хочу, чтобы вы знали… Ваше платье мне всё ещё не нравится. Она засмеялась: — Мне тоже.