Blood and gas

***

Сигарета по утрам стала привычным ритуалом. Дым горчил даже сильнее чашки кофе, поэтому Минхо не видел большой разницы. Чуть взлохмаченные после беспокойного сна волосы и влажное от воды лицо обдавало почти ледяной прохладой. Немного неприятно, но в связке с сигаретой бодрило лучше любой зарядки. По пищеводу будто спустили что-то кислое и жгучее. Ощущение в желудке кричало о том, что пора позавтракать, потому что внутри было переварено всё, даже бабочки. Прошло ещё пару дней с момента, когда и без того неустойчивый мир пошатнулся настолько, что перестал иметь смысл. Всё, чем он дорожил, горел, любил, — всё это исчезло не по его воле, скорее по воле судьбы. Пепел на тарелке. За окном — серый свет, которому лень даже пробиться под кожу. Просто существование. Мир есть, но Минхо в нём будто больше нет. В нём нет его. Тело работает на автопилоте, пока голова варится в собственном соку. Сигарета — единственное, что сегодня имеет смысл. Тягучий дым заполняет пустоту там, где должно быть что-то ещё. Щиплет глаза. Или это не дым. Уже не разобрать. Минхо стиснул зубы, затушив сигарету о пепельницу, втыкая её с каким-то особым усердием. Хотелось оттянуть момент до завтрака, до выхода из дома, до крепкой, привычной хватки за руль. Захлопнув дверь балкона, он помыл руки на кухне перед готовкой, словно выдался шанс смыть не только сигаретный запах. Завтрак, потому что "надо". Лениво переворачивается яичница, хлеб в тостер, кофе в чашку. Ли всё же решил не пропускать утренний аромат без веской причины. Всё механически, без участия души, на это не было времени. Жевательные движения. Вкуса нет. Есть только тёплое и холодное. Горечь кофе почти не отличается от горечи внутри. Почти. Взгляд опустился на телефон, который громко завибрировал на столе. Снова Хёнджин. Нет, это вовсе не раздражало. Минхо был даже благодарен, в какой-то степени. Почти каждый день он получал от него несколько сообщений. Чаще всего они не сильно помогали, но согревали. Было приятно знать, что он не один, но одновременно с этим накрывало ещё сильнее, потому что он знал, что Хёнджину сейчас ничуть не проще, но он старается, не забывает, пишет, пытается помочь. «Нужно потом будет извиниться перед ним» Ощущение чужого присутствия — это, пожалуй, единственное, что хоть как-то помогало, поскольку своё присутствие он ощущал слабо. Акира с Бан Чаном даже пару раз наведывались к нему против его же воли. Чаще всего Ли отказывался от встречи с кем бы то ни было, даже на пороге своей квартиры. Не хотел, чтобы его хоть кто-то увидел в таком состоянии, не хотел выглядеть жалко, не хотел жалости. Но всё же друзья не собирались оставлять это просто так. Оба раза были короткими встречами, немногословными визитами. Акира чаще всего приносила что-то из выпечки и напитков, а Чан в основном рассказывал о делах их казино. Второе здание, которое они выкупили совсем недавно, уже почти отремонтировали, а Минхо всё обещал заехать и взглянуть, получая ободряющие хлопки по плечам и спине. Сейчас же квартира пустовала, не считая её хозяина, который в тишине ходил по полу, словно призрак, оставляя после себя только шлепки босых стоп. Ладонь всё же нехотя потянулась к телефону. Разблокировав экран, он увидел одно единственное сообщение от друга с непонятным содержанием — это был адрес. Хотелось проигнорировать, но он всё же отправил знак вопроса. Ответ не заставил себя ждать. Хван тут же ответил: «Это адрес больницы, в которой лежит Джисон». «Блять» Внутри что-то затрепетало, словно заводя отложенный таймер взрывчатки, которая вот-вот взорвётся. «Думаю, ты бы хотел это знать», — ещё одно сообщение. И Хёнджин был прав. Он хотел знать. Но что-то внутри кричало о том, что сорваться прямо сейчас было очень плохой идеей. Что ж, на это ему было плевать. Он ещё пару дней назад хотел поговорить с другом, узнав адрес, но в тот момент им двигало вовсе не спокойствие, не желание разговора, а только злость — такая тупая, но всё равно больно бьющая под рёбра. Хотелось высказать всё, что ему пришлось пережить несколько лет назад, несколько дней назад. Сейчас же им двигало что-то ещё более необъяснимое. Не хотелось говорить ни слова, оставить всё так, как есть. Просто взглянуть в когда-то блестящие глаза, не источающие никакой опасности. Не хотелось даже спрашивать «почему», «за что он так с ним поступил». Всё это осталось в прошлом, которое было закопано против воли Минхо, которое было закопано путём выбора Джисона. Мысли о встрече — как ржавая машина. Колёса проворачиваются со скрежетом, заедают, срываются. Больница, белые стены, человек напротив, на которого будет больно смотреть. Минхо знал это, потому что он тот, кто врал, долго и умело, смотрел в глаза и врал. Злость была ленивой, вязкой, растекаясь по внутренностям, как патока. Не та, что взрывает изнутри, а та, что оседает на стенках желудка тяжёлым камнем. Она не борется, не кричит. Она просто есть, устало ждёт своей очереди. Но он уже не вспыхнет — слишком поздно. Самым страшным в этом утре была не злость, не боль, а то, что он точно знал: увидит его, и всё равно внутри что-то треснет, даже если всё уже давно было измельчено на мелкие осколки. И эта ясность хуже любого другого чувства.

***

Сборы происходили как сквозь вату. Каждое движение вырывало из ступора, заставляя снова чувствовать тяжесть в костях. Ванная — как будто чистая случайность, что он вообще сюда зашёл. Зубы были словно не свои. Чистишь чужие зубы чужой щёткой, глядя в глаза чужому человеку в зеркале. Тот смотрит в ответ пусто, с лёгкой брезгливостью к происходящему. Хотелось попросить его заткнуть говорящий взгляд со словами: «Мне не легче». Но он молчал, умывался ледяной водой и надеялся, что она выбьет хоть искру, но нет. Только мокро. «Что надевают, когда идут на собственное распятие?» — мысль проскочила в голове как что-то фоновое, само собой разумеющееся. «Уж точно не парадное» «Что-то удобное?» Руки перебирают вещи в шкафу — пальцы не чувствуют ткани. Джинсы, мятое худи. Минхо одевался медленно, будто костюм химзащиты, через силу пролезая в рукава. Как будто оттягивал то, чего хотел где-то глубоко, старался подготовить себя к тому, к чему подготовиться было попросту невозможно. Ворот не слушался или пальцы дрожат. Скорее второе. Нащупав ключи в кармане, Ли медленно выдохнул через нос, бросая долгий, тупой взгляд на связку, а после на стены квартиры. Лестничная клетка пахнет чужими жизнями, сыростью и свободой, будто никто, кроме него, не заметил пропажи. На выходе из подъезда утро ударило по глазам. Серое, влажное, такое живое. Минхо забил адрес в навигатор, садясь за руль.

***

Потолок больничной палаты был белым. Нет, не просто белым — он был абсолютным, выхолощенным, вымороженным до состояния вечности. Джисон смотрел на него уже который час, с тех пор как мутная пелена обезболивающего начала спадать, оставляя его наедине с реальностью. Он лежал неподвижно, придавленный к койке не столько тяжестью гипса и бинтов, сколько грузом того, что поселилось внутри. Там, за ребрами, больше не билось сердце — там пульсировала черная дыра, похожая на ту, что была под боком. Она разрасталась медленно, но неумолимо, всасывая в себя свет, тепло, воспоминания и саму волю к тому, чтобы дышать. Его отпустило пару дней назад, когда он уже несколько дней находился в отделении травматологии. До этого сознание было сильно затуманено, а мысли без конца путались. Тупая боль всё же чувствовалась, а швы на боку начинали кровоточить только от резких движений. За это время он привык лежать неподвижно, дыша через раз. В палате пахло лекарствами и чуть ржавым металлом. Где-то за стеной монотонно пищал аппарат, отсчитывая чужой пульс. За окном едва слышно шуршал дождь — равнодушный и холодный. Джисон закрывал глаза — и память услужливо, с садистской точностью, прокручивала плёнку снова и снова. Вот Минхо улыбается, вот он кладет голову ему на плечо, уставший после неудобного разговора, вот шепчет что-то теплое прямо в губы, доверчивое, интимное... И каждое из воспоминаний теперь было отравлено. Хан с ужасом понимал: он украл эти мгновения. Он не имел на них права. Вор, пробравшийся в чужое сердце не чтобы романтично украсть его, а безжалостно растоптать ложью, которой он опутал их обоих, заставив даже себя поверить в невозможное. Она была тонкой, почти прозрачной, но именно она теперь резала сильнее любого скальпеля. Он пытался найти себе оправдание. Пытался убедить себя в том, что всё, что произошло между ними, и было той правдой: взгляды, прикосновения, дрожь от близости. Но разум с каждым разом давал пощёчину, отсекая любые попытки обмануть себя снова, ведь было единственное, что он знал наверняка: Иоши не упустил бы шанса сломать их обоих. Ложь, какой бы красивой она ни была, остаётся ложью. Фундамент, на котором он построил их мир, оказался песком. И теперь этот песок высыпался сквозь пальцы, оставив после себя только пустоту и боль под рёбрами. Он не знал наверняка, что именно успел узнать Минхо за эти дни, но что-то внутри подсказывало, что слишком многое. Авария. Она стала лишь внешним событием. Машину смяло на скользкой дороге, но настоящая катастрофа началась в тот день, когда он встретился взглядами с Ли Минхо. Хан винил себя. Это чувство не было абстрактным — оно имело вкус. Горький, металлический, тошнотворный. Оно имело вес — тонны, давящие на грудь. Оно имело температуру — жгучего стыда, который разливался по венам, обтекая чёрную лилию вместо крови. Каждый удар сердца отдавался в висках пульсирующим «ты виноват». И самое страшное — он ничего не мог сделать. Лежал здесь, прикованный к койке капельницами, слабостью, беспомощностью собственного тела. Он не мог встать на колени, не мог догнать, не мог умолять. Бездействие в такой момент было сродни аду. Ад — это когда готов сгореть дотла, чтобы искупить, но не имеешь даже зажигалки.

***

Минхо упёрся двумя пальцами в висок, медленно моргая перед входом в палату. Дверь открылась без стука, бесшумно, как будто тот, кто вошёл, сам до последнего не был уверен, хочет ли он это сделать. Джисон вздрогнул, скорее от неожиданности. Сердце, которое, казалось, уже разучилось биться, вдруг подпрыгнуло и заколотилось где-то в горле, мешая дышать. В палату вошёл Минхо. Он не смотрел на Джисона. Вернее, его взгляд скользнул по лицу с царапинами, по койке, по аппаратуре — и остановился где-то за изголовьем, на стене. Минхо выглядел скорее растерянно. Лицо источало бледность, нездоровую бледность, будто человек не спит несколько суток, когда внутри него идёт такая борьба, что сил не остаётся даже на то, чтобы сделать вид, что всё в порядке. Но в этих стенах притворяться не придётся. Под глазами залегли глубокие тени, скулы еле заметно заострились. Он стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и вся его поза выражала одно: он здесь, но его здесь нет, он не хочет здесь находиться. Джисон открыл рот. Он хотел позвать его, хотел выдохнуть это имя — Минхо, Минхо… Но горло свело судорогой. Голосовые связки отказали. Воздух в палате вдруг стал густым, вязким, как смола. Джисон чувствовал, как на лбу выступила испарина, предательски прилипая к складкам у бровей, но не мог даже смахнуть пот — рука в гипсе лежала неподвижно. Ли медленно, словно через силу, перевёл взгляд на его лицо. И этот взгляд... В нём не было ненависти, не было злости, не было презрения. В нём была пустота. Звенящая, абсолютная. И усталость, такая глубокая. Так обычно смотрят на вещь, которая когда-то была дорога, но разбилась вдребезги. Ты можешь собрать осколки, но порежешься в кровь, а чашка уже никогда не будет прежней. И ты просто оставляешь её там, где она упала. Джисон тонул. Он захлёбывался в этом молчании. Каждая секунда длилась вечность. Ему хотелось закричать, но тело не слушалось. Только пальцы здоровой руки мелко дрожали на простыне, и эта дрожь передавалась всему телу мелкой, лихорадочной пульсацией. Он бы никогда в жизни не подумал, что будет вот так немо подрагивать под чужим, тяжёлым взглядом, перед взглядом своего соперника. Прошла, наверное, минута, а может быть, час. Минхо всё так же молча смотрел на него, любые слова застревали в горле, его словно парализовало. «Он и правда жив» «Жив» В голове крутилось неверие, а в глазах мелькнуло что-то — тень, отблеск? Но тут же погасло, не успев разгореться. Он словно искал в этом бледном лице того, кого знал раньше, того, кому доверял, того, кто был ему нужен. Но перед ним лежал совершенно другой человек. Предатель, лжец? Почти. И неважно, что Джисон сейчас точно так же лжец, раздавлен и уничтожен — правду это не отменяло. — Ты пришёл, — голос Джисона сорвался на хрип, разрушая тишину. Минхо ответил не сразу, будто не хотел нарушать звенящую тишину. Потом перевёл взгляд на бинты, на торчащие из-под одеяла трубки капельницы, на гипс. — Сильно? — наконец, коротко спросил Ли. Захотелось сразу же ударить себя по лицу, ведь он видел всё собственными глазами. — Не в этом дело, — выдохнул Хан. Каждое слово приходилось выплёвывать, составляя во что-то цельное. Он дёрнулся, пытаясь приподняться, и зашипел от боли — шов под рёбрами отозвался огнём. — Минхо, я… — Нет, — перебил Минхо. Его голос дрогнул, но он сжал челюсть, проглатывая эту дрожь. — Не надо мне ничего объяснять. Я не за этим. — Сколько ты знаешь? — парень чуть прикрыл глаза, сильно хмурясь. — Достаточно, — леденящий душу голос морозил даже с такого расстояния. — Тогда зачем? — в глазах Джисона блеснула влага. Он не мог оторвать взгляда от его лица — осунувшегося, чужого, такого родного. Отвращение к себе за щиплющие глаза подкатило к горлу моментально. Но он не мог иначе. — Зачем ты пришёл? Минхо молчал долго. Потом он медленно подошел ближе, сел на край койки — осторожно, чтобы не задеть, не причинить боль, напрягая всё тело, словно натянутая струна. Опустил голову, рассматривая свои руки, сложенные на коленях, как ребенок, которого только что пристыдили. — Не знаю, — наконец сказал он тихо, почти шепотом. — Думал, если увижу тебя, станет легче. Или понятнее. А стало… Он замолчал, не договорив. Джисон смотрел на линию его плеч, на то, как напряжена спина, как сжаты пальцы в замок, и почти полностью понимал, что он чувствует. — Мне жаль, — выдохнул Хан. Это прозвучало тихо, хрипло. Не отчаянно, а скорее жалко. — Я знаю, этого мало. Этого никогда не будет достаточно, но мне правда жаль. Не за то, что всё вскрылось. А за то, что я… что я сделал это с тобой. С нами. Минхо поднял голову. Взгляд их встретился. В глазах Минхо больше не было той ледяной пустоты — теперь там плескалась боль. Живая, человеческая, незажившая. Но страшнее всего была борьющаяся сама с собой злоба, животная ярость, которую он сдерживал, это было заметно, он пах этой горечью. — Ты был единственным, кому я верил, — сказал он тихо. — Знаешь, каково это? Проснуться однажды и понять, что человек, которому разрешал пролезть до самых внутренностей, нагло жонглировал ими всё это время, что этот человек — ложь… — парень с силой сжал кулаки, в одном из которых была белоснежная простынь. — Чем я для тебя был, Джисон? Минхо смотрел на него долго, очень долго. Потом медленно протянул руку, словно давая шанс отдернуться, а после коснулся пальцами его щеки. Провел по скуле, очертил линию подбородка. Джисон зажмурился от этого прикосновения — такого родного, такого невозможного. — Ты врешь даже сейчас, — прошептал Минхо. — Сам себя уговариваешь. Но знаешь что? — Что? — выдохнул Джисон, открывая глаза. Минхо убрал руку и встал, отходя к окну, врезаясь силуэтом в серое небо. — Я всё равно не могу тебя ненавидеть. — Главное в этот момент не смотреть в чужие темнеющие глаза, он бы не смог сказать такое, столкнувшись взглядами. Джисон молчал. Слова застряли в горле комом, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть. Ли вышел так же быстро, как и вошёл. А Хан остался лежать, глядя в потолок и впервые за много дней чувствуя не только боль, но и что-то другое: слабое, жалкое, тонкое, почти незаметное. Может быть, надежду, а может быть, начало конца. Дверь бесшумно закрылась. Щелчок замка прозвучал как выстрел.

***

Минхо шёл по больничному коридору, и каждый шаг отдавался глухим эхом. Но не в пустом коридоре — в его собственной груди. Там теперь точно пусто. Он ждал этого момента, думал о нём сотни раз за эти бессонные ночи. И наконец, что-то треснуло настолько, что не удалось почувствовать даже боли. Слишком быстро, слишком точно. Ещё в машине он думал о том, что войдёт в палату, а слёзы хлынут сами собой. В один момент захотелось сломать Джисона. Пронзить его сердце, обрубив последние пути отступления. Но этого не случилось. Он сдержался. Снова. Сейчас хотелось игнорировать всё накопившееся за эти недели, проглотить и подавить то, что могло вырваться в любой момент. Хотелось найти в себе хоть какие-то силы бороться с ледяным, выхолаживающим опустошением, которое горчило всё сильнее. Увидев Джисона, ему не стало легче. — И на что я надеялся? — хрупкая усмешка слетела с губ, когда он покинул здание. После короткого визита в глотке встал тупой, ноющий ком потери. Начало. Это было их началом конца.

***