Blood and gas

***

Джисон просыпается не от будильника, а от тишины. Она здесь особая: плотная, ватная, въевшаяся в стены. Он лежит на спине, глядя в белый потолок, и пытается вспомнить, когда в последний раз просыпался с ощущением, что день может принести что-то хорошее. Плечо сильно затекло от неудобной позы, в которой прошла вся беспокойная ночь, а здоровой руки он почти не чувствовал. Рядом на тумбочке стояли стакан воды, обезболивающее и телефон, который он так и не поставил на зарядку. Вчерашний день высосал все силы, переполняя голову до краёв. Встать, поесть, принять холодный душ, но… — Зачем? — парень вдруг приложил пару пальцев к губам. Слова сами слетели с языка. Зачем? Чтобы снова сидеть в четырёх стенах и думать о нём? Чтобы снова прокручивать в голове его чернеющий взгляд, когда Джисон всё же взялся за дверную ручку? Закинув в рот обезболивающее, он почти залпом осушил стакан, вновь падая на кровать. Голова трещала по швам. Всему виной недосып и бетонная плита вины, которая давила на позвоночник слишком долго. Внутри будто что-то медленно закипало, заставляя дыхание сбиваться, покрывая тело мелкой дрожью, выбивая из лёгких последний воздух. Хан всё же заставил себя подняться. Тело слушается плохо, травмы дают о себе знать, мышцы затекли. Путь до кухни казался слишком долгим, сопровождаясь небольшим ступором и неприятной щекоткой в руке, которая всё ещё слегка подрагивала, пытаясь вернуть подвижность. На кухонном столе стояла одинокая грязная кружка из-под кофе, в раковине — ещё пара тарелок. Широкая тумба, на которой стоял телевизор, покрылась заметным слоем пыли. Квартира без слов говорила о том, что здесь давно никого не было и давно никто не убирался. Отличие было лишь в том, что с внешним беспорядком можно справиться за пятнадцать минут. Жаль, что с внутренним хаосом разобраться не так просто. Где-то там, за толстой стенкой, спит Минхо. Раньше это казалось немного раздражающим, а иногда удобным. Теперь же в этом совпадении читалась только насмешка: быть так близко и не иметь права подойти, не иметь права постучать в соседнюю дверь.

***

В коридоре, кажется, рядом с лифтом, слышатся шаги. Кто-то проходит мимо его двери. Сердце пропускает удар. Вдруг это Минхо? Вдруг он сейчас постучит? Шаги затихают вдали. Никто не стучит, а Джисон понимает, что медленно сходит с ума, внутри пытаясь бороться с чувством, которое сейчас хотел бы ощутить сильнее всего. Стены собственной квартиры давят сильнее больничных. Он как будто оказался в этой шаблонной ловушке из фильмов, а потолок вот-вот придавит его, не оставляя места боли и сожалениям. Не хотелось даже курить. Пачка смирно лежала в ладони, пока парень рассматривал надписи, написанные мелким шрифтом, одним словом, делая всё, что только можно, лишь бы занять руки, занять голову…

***

Холодный душ почти ничем не помог, тело по-прежнему горело. К обеду Джисон понял, что если останется в этих четырёх стенах, сойдёт с ума окончательно. Посидев так ещё несколько минут, он резко встал, начав подбирать с дивана и спинки стула первую попавшуюся под руку одежду. Параллельно пальцы быстро нажимали на экране телефона. — Да? — Хёнджин берёт трубку слишком быстро, как будто намеренно ждал звонка. — Ты в мастерской? — Хан зажал телефон между плечом и ухом, натягивая чёрные спортивки. — Только зашёл. Что-то случилось? — голос звучал не обеспокоено, а даже наоборот, будто после этого парень был готов почти ко всему. — Нет, всё в порядке, наверно, — мысленно захотелось ударить себя по лицу, потому что всё было далеко не в порядке. — Я приеду, не против? В трубке раздалась секундная тишина. — Джисон, твоя машина сейчас передо мной, — тяжело выдохнул Хван, — при том не в самом лучшем состоянии. — Возьму такси, — коротко ответил он, тут же сбрасывая трубку. Тело слегка встряхнуло, то ли от того, что он лишился своей Супры, то ли от того, что из головы так просто вылетит факт сложенного в гармошку авто. Он, видимо, слишком привык к тому, что его самый лучший друг всегда под боком, всегда где-то на парковке, только и дожидается момента, чтобы исполнить очередной резкий поворот. — Блять, — почти оскалился Джисон. Кулак тут же сжался. От удара по столешнице спас ортез. Травмированная рука дрогнула, замирая в воздухе. Пришлось только сильнее стиснуть зубы, потому что, несмотря на любую злость, без рабочей кисти оставаться не хотелось. Врач сказал носить фиксатор ещё минимум полторы недели после выписки для лучшего результата. Через несколько минут он уже звенел ключами в замочной скважине, вызывая лифт.

***

Автомастерская Хёнджина пахнет металлом, краской и сигаретами, хотя Хван и запрещал курить внутри. Этот терпкий запах всегда казался Джисону чем-то родным. Здесь, среди разбросанных по верстакам запчастей, Хёнджин чувствовал себя в своей стихии. Для Джисона это место давно стало убежищем — единственным, где можно было не притворяться. Хан зашёл слишком тихо для того, чтобы друг что-то услышал. Парень стоял спиной, склонившись над двигателем, и даже не оборачивался. Только пальцы на секунду замерли над рожковым ключом. — Дверь закрой, — говорит Хёнджин глухо. Джисон так же молча дёргает ручку, нарушая тишину. Щелчок замка отрезает их от остального мира, оставляя вдвоём в полумраке мастерской. — Нажми на три выключателя справа, — всё так же, не отрываясь от работы, просит он, но голос звучит как-то… напряжённо? — Ты злишься, — тихо, почти догадываясь, говорит Джисон, опускаясь на высокий табурет у стены. Хван медленно выдыхает. Откладывает ключ, вытирает руки и только потом поворачивается. Его лицо спокойно — слишком спокойно, чтобы это было настоящим спокойствием. Под глазами тени, будто он тоже не спал уже пару дней, оставаясь в мастерской. Это было на него похоже. — Я не злюсь, Джисон, — говорит он, садясь на перевёрнутый ящик напротив. — Я пытался злиться. Честно. Первые несколько дней. Я ходил по мастерской и придумывал, что скажу, когда ты появишься. Как я тебе врежу, — с губ слетела короткая усмешка, — как заставлю понять, что так нельзя. Пауза. Хёнджин смотрит куда-то в сторону, на стену с инструментами. Оба понимали, что вся злость была вызвана только беспокойством за близкого человека. Хван злился не на Джисона, он злился на ситуацию, в которой тот оказался, а порой это гораздо страшнее. — Хёнджин, послушай… — начал было Хан, но его почти сразу перебили. — Дай договорить. — Парень поднимает руку, останавливая его. — Я не злюсь. Потому что когда я представил, через что тебе пришлось пройти… когда я представил, что мог тебя потерять... вся злость просто ушла. Остался только страх. За тебя. Он наконец поднимает глаза, встречается взглядом с Джисоном. В этих глазах — ни капли осуждения. Только усталость и та самая тревога, которую носят в себе те, кто боится за близких. — Ты живой. Это главное. Джисон сглатывает. В горле встаёт ком, мешая дышать. — Прости, — цедит он. — Я не мог... Я думал, если позвоню, сорвусь, то ты приедешь и увидишь меня таким. — Он проводит здоровой рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него всё, что накопилось, будто пытается содрать ту маску, которая являлась ежедневным напоминанием. — Я не хотел, чтобы ты видел всё это. Хёнджин качает головой, проводя раскрытой ладонью по лицу. — Ты идиот, — констатирует он тихо, почти без эмоций. — Самый большой идиот из всех, кого я знаю. Джисон криво усмехается — уголками губ, без света в глазах. — Я знаю. — Сколько лет я тебя знаю? — Хёнджин смотрит на него в упор. — И ты до сих пор не понял, что для меня не существует «слабый»? Что я видел тебя в таком дерьме, из которого ты сам себя вытаскивал? Что я не перестану уважать тебя только потому, что ты позволишь себе быть живым человеком, который пару недель чуть не оставил всего себя под этими обломками? — он кивнул головой в сторону силуэта машины, которая была накрыта грязной тканью. В каких-то местах виднелся родной бордовый отблеск. Джисон молчал, потому что внутри всё болезненно сжималось. Хёнджин прав, а признавать это равнялось ещё большей пропасти отрицания. — Рассказывай, — Хёнджин поднимается, достаёт из кармана пачку сигарет, протягивает Джисону. Тот качает головой. Хёнджин закуривает сам, делает глубокую затяжку. — Я знаю только сухие факты, не беря в расчёт то, что я видел часть своими глазами и знал об этом придурке Иоши. Всё это время я старался не лезть, не узнавать о том, куда ты пропал на год и обо всём остальном тоже. Но не потому, что мне всё равно. Я просто чувствовал, что такой разговор найдёт нас двоих в самый неподходящий момент, — губы дрогнули в короткой улыбке. — С чего начать? — через пару секунд молчания Хан будто убедил себя в том, что Хёнджин имеет право знать. — С того дня, как ты решил, что справляться со всем в одиночку. И Джисон рассказал. Он говорил долго, иногда замолкая — когда голос отказывался слушаться, когда слова застревали в горле колючим комом. Тем не менее, голос отдавал острой сталью, режущей слух. Хёнджин слушал молча. Сидел на ящике, играя с целой сигаретой меж пальцев, но взгляд был прикован к Джисону. Он не перебивал, не задавал вопросов — молча впитывал, позволяя другу выговориться. Иногда желваки ходили на скулах, но он всё ещё молчал. Хан поднял глаза. В них плескалось затравленное, почти детское выражение, будто он снова оказался в родительском доме, глядя на беспорядок в гостиной, который означал приход отца. — Я всё испортил, Хёнджин. Всё, что у меня было, — парень сглотнул, наполняя лёгкие кислородом, — Я ему врал. Всё это время врал. Хёнджин немо протягивает ему сигарету, почти сразу поднося к ней зажигалку. «Сегодня можно». — Ты погряз в этом дерьме задолго до знакомства с Минхо, — напоминает Хван, — У тебя не было выбора «рассказать». Но у тебя был выбор держать дистанцию. Ты успешно проигнорировал его, утонув во всём этом. — О чём ты? — по шее пробежался холодок. — Я не придурок и уж точно не слепой, — как-то лениво усмехнулся Хван, скрещивая руки на груди, — он был не просто твоим соперником, и мы оба это знаем. Ты сильно изменился после встречи с ним, после возвращения в Rising Sun. Находясь рядом с тобой, было слишком тяжело не заметить такое. Хан медленно прикрыл глаза, уже второй раз за день захотелось ударить себя по лицу, а ведь не прошло даже половины. — Почему ты ушёл от Иоши? — Хёнджин снова заполнил минутную тишину, чувствуя, что их разговор плавно перетекает в допрос. Но нет, не сегодня. — Потому что я устал. Просто... устал, блять, бояться, — внутри что-то дрогнуло. Впервые он говорил об этом так громко. И дело было вовсе не в интонации, — Уволился. Думал, что смогу избавиться от них всех. Хёнджин молча кивнул. Он знал, что это может быть не всё, но для первого раза даже больше нужного. Не хотелось ковырять то, что спрятано внутри, что спрятано под чёрной лилией. — Послушай, — он повернулся, глядя Джисону прямо в глаза, — Ты должен сказать ему. Всё. Не выборочно, не то, что кажется безопасным. Всю правду. Про Иоши, про страх, про то, почему врал. Если он поймёт — значит, оно того стоило. Если нет... — Если нет? — Значит, ты хотя бы перестанешь носить это в себе, — Хёнджин делает затяжку, выпускает дым в потолок. — Но я знаю Минхо. Он не из тех, кто уходит, когда узнаёт правду. Он из тех, кто уходит, когда правды нет. Джисон молчит, переваривая. — Ты боишься, что он отвернётся? — спрашивает Хёнджин. — Он уже это сделал, — давит кривую улыбку Хан, глядя в пол. — Хватит с тебя на сегодня, — Хван встал, подходя чуть ближе к другу. Рука тяжело легла на чужое плечо, делая два хлопка. — А теперь смотри. Парень подошёл к Супре, хватаясь за край светлой ткани, словно собирался показывать фокус. — Я не уверен, что хочу видеть это. Возражений Хван не принял. Через мгновение он резко дёрнул ткань, оголяя машину, которая только отдалённо напоминала свой прежний вид. Джисон сморщился, сводя брови. Сильные вмятины украшали корпус даже на крыше, во многих местах краска почти полностью слезла, на единственной фаре красовались трещины, а дверь с водительской стороны можно было бы сложить пополам, приложив небольшие усилия. — Ну и зачем ты притащил её сюда? — не совсем понял Хан, скрещивая руки на груди. — Думал, что смогу что-нибудь сделать, — пожал плечами Хёнджин, — не хотелось оставлять её на произвол металлолома. — Ей сейчас ничего другого и не светит, — тяжело выдохнул парень, ещё раз смерив взглядом уцелевшие части. На это было тяжело смотреть. Разбитая вдребезги Супра явно не подлежала никакому восстановлению. Эта «красотка» прошла с ним весь его гоночный путь с того момента, как он выкупил её в околоржавом состоянии. Машина видела каждый его провал, медленно давая себя обуздать, после чего начала впитывать запах победы, перерабатывая его в дикую скорость с запахом адреналина. Это его первая и единственная машина. Хан самолично вытаскивал фару после первого перегрева, кропотливо закрашивал царапины после заездов и выбирал новые диски. Он вложил не только уйму денег, но и бесконечное количество эмоций, которые так безжалостно переехали пополам. — Поехали, я подвезу тебя, — Хёнджин махнул рукой в сторону выхода, возвращая друга на землю. — Спасибо… — тихо сказал Джисон, всё ещё глядя сквозь машину. — За что? — За то, что сделал для меня, — парень помотал головой, задерживая взгляд на чёрной дыре на месте фары. Хёнджин криво улыбнулся той самой улыбкой, которой улыбаются, когда слишком много чувств и слишком мало слов. Он только единожды слышал от Джисона что-то такое. — Больше не пугай нас так.

***

Джисон сидел на полу, прислонившись спиной к дивану. Сигарета медленно тлела в руках, пока он разглядывал тёмные очертания беспорядка. Из всего света горела разве что вытяжка. В голове всё ещё барахтались беспорядочные мысли обо всём подряд. Он думал о завтрашнем дне, о том, что нужно жить дальше, о том, что он не знает, как это делается. Сигарета догорела до фильтра, обжигая пальцы, но он не сразу почувствовал боль, скинув бычок в пепельницу на кофейном столике только через пару секунд. Он не знал, сколько прошло времени. Здесь, в этой квартире, время текло иначе — вязкое, тягучее, как смола. Джисон ловил себя на том, что считает различные предметы перед собой, и в этом было что-то почти медитативное: занятие для человека, который разучился жить, но ещё не разучился дышать, даже немного забавно со стороны. На пару секунд тело накрыло что-то приятное, сравнимое с прошлым опытом. В груди, прямо под зашитой раной, будто что-то треснуло. Ему всё это начало нравиться. На секунду даже проскочила мысль о том, что это может быть определённой стадией принятия или же диагнозом. На лице медленно расплылась кривая улыбка, отпуская сознание далеко за пределы комнаты. Ему вдруг понравилось думать, что теперь он свободен — от обязательств, от лжи, от ненавистной работы, от необходимости притворяться. От всего, кроме собственной головы, которая снова и снова прокручивала одну и ту же плёнку: улыбка Минхо, их встречи и его такое скрытое, почти хрупкое доверие. Год. Почти год он смотрел в эти глаза и скрывал что-то слишком важное. Он был молод, напуган и так отчаянно хотел жить, что согласился на всё, забывая о том, что кто-то той ночью хотел жить так же отчаянно. — Идиот, — хрипло усмехнулся Хан, запуская пальцы в взъерошенные волосы. Вся ирония заключалась в том, что трудно объяснимое чувство начало приобретать форму именно тогда, когда он уже переступил черту. Оно пришло так незаметно, что казалось, будто он живёт с ним всю жизнь, потому что всё это раньше было под собственным запретом, всё это было чуждым сердцу. Сейчас же это только насмешка, как изощрённая, сладкая пытка: смотреть на Минхо, знать, что он — причина его боли, и чувствовать, как сердце разрывается на части. Но как человек может что-то чувствовать, если он никогда не любил? Уволившись, он предпринял только жалкую попытку исправить хоть что-то, хотя и её нельзя было назвать попыткой, разве что бегством. Снова. Казалось, что мысленно он всё ещё был где-то там, под бордовыми завалами Супры, части которой окрасились собственной кровью. Возможно, так оно и было. Из мыслей вырвал звук, режущий слух и мёртвую тишину. «Показалось» Ещё раз. Чётко. Три удара в дверь. Он не шевелился. Замер, боясь дышать, надеясь, что тот, кто там стоит, уйдёт, подумает, что дома никого нет. На минуту всё стихло, но после постучали ещё пару раз. — Блять, — прошептал Хан, медленно поднимаясь с пола. Ноги сильно затекли, не давая нормально передвигаться. Минхо не должен здесь быть. Нет, это не он. Минхо ненавидит его. Минхо думает, что он лжец. Минхо должен был вычеркнуть его из жизни, как Джисон вычеркнул себя сам. — Я слышу тебя, просто открой, — раздалось с другой стороны. Сердце пропустило удар, а к горлу подступила тошнота. Джисон медленно упёрся лбом, кладя одну ладонь рядом, а вторую на ручку, не решаясь провернуть замок. Наконец он сглотнул, провёл дрожащей рукой по лицу, пытаясь собраться. Щёлкнул замком, приоткрыл дверь. Минхо стоит на пороге. В домашней толстовке, с взъерошенными волосами — будто тоже не спал. — Привет, — говорит Минхо. Коротко. Без объяснений. — Ты... — голос Джисона не слушается, он на грани. — Ты зачем? — Нам нужно поговорить. Мне уйти? — Ли приподнял бровь, кивая в сторону своей квартиры. — Заходи, — Хан отошёл с прохода, закрывая за парнем дверь. Свет включать не хотелось, небольшой светильник над плитой освещал достаточно. Лицо Минхо промелькнуло в жёлтом свете, тут же скрываясь в тени. Парень отодвинул стул, садясь за кухонный стол. — Почему ты пришёл? — Джисон начал говорить первым, садясь на противоположный край круглого стола. — Помнишь нашу вторую гонку? — через пару секунд кивнул Ли, будто переводя тему. — К чему это? — Джисон слегка поморщился, приподнимая бровь. — Мне пробило колесо, и я проиграл тебе, — неожиданно на лице появилась мимолётная улыбка, будто связанная с приятным воспоминанием. — Помню. — Это были люди Иоши, — чуть тише, но всё ещё чётко произнёс парень. — Он даже тогда не оставлял попыток прикончить меня, представляешь? — в голосе звучала то ли нервная дрожь, то ли насмешка. — Это похоже на него, — пожал плечами Хан, невольно вспоминая ту ночь. — Ты пришёл, чтобы рассказать мне об этом? — Нет. На кухне вновь нависла неприятная тишина, звенящая в ушах. — Я долго думал над тем, что ты рассказал мне тогда. — И? — в интонации читалась привычная грубость, без особой надежды. — Я тебе верю, — слова ударили куда-то под рёбра, вспарывая свежую рану. Вот так просто. — Блять, — Хан прикрыл глаза, чувствуя сильное жжение на месте татуировки. — Но я хочу знать всё, — продолжил Ли, слегка откидываясь на стуле. — Что именно? — Почему ты так долго скрывал всё это? За столом повисла минутная тишина, которая по ощущениям длилась вечность. — Я чувствовал вину, — наконец сказал он, не веря, что произносит что-то такое вслух. — Я думал, что защищаю тебя. Думал, что от этого если не обоим, то хотя бы кому-то из нас должно стать легче, — уже тише начал говорить Хан. — На самом же деле даже я не принимал себя с этой правдой. Тогда почему это должен сделать кто-то другой? — И ты решил, что молчание — это лучший способ защиты? — голос Ли звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение, с трудом сдерживаемое за привычной маской спокойствия. — Джисон, я думал, что ты… — он осёкся, не договорив. Хан поднял на него глаза. В тусклом свете кухонной лампы они казались почти чёрными, но в глубине плескалось что-то такое, от чего у Ли перехватывало дыхание. — Думал, что я — кто? — Джисон усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Твой враг? Предатель? Часть всего этого дерьма, что творилось вокруг тебя? — Я думал, что ты — единственный, кому я мог доверять, — перебил его Ли, подаваясь вперёд. Локти упёрлись в столешницу, взгляд стал пронзительным, почти болезненным. — А ты знал. Всё это время ты знал, кто стоит за той аварией, и молчал. — Потому что боялся, — вырвалось громче, чем он планировал. Он тут же сжал губы, словно пытаясь загнать слова обратно, вновь не веря, что вспарывает грудную клетку перед ним, выкладывая на стол все внутренности. — Боялся, что если скажу тебе, ты полезешь в это дерьмо с головой и не выберешься. Боялся, что потеряю тебя окончательно. Боялся, что ты посмотришь на меня так, как смотришь сейчас. Ли замер. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на растерянность. — Как я смотрю? — Словно я чужой, — тихо ответил Джисон, отводя взгляд. Его пальцы нервно теребили край футболки. — Словно между нами теперь пропасть, которую ничем не заполнить. Ли смотрел на него — на то, как Джисон упрямо сжимает челюсть, как подрагивают ресницы, как он весь подобрался, словно ожидая удара, как пытается держать уверенность, которая прилипла намертво за все эти годы. — Ты идиот, — выдохнул Минхо неожиданно мягко. Хан резко вскинул голову, в глазах вспыхнуло возмущение, готовое выплеснуться наружу. — Что? — Я говорю, ты чёртов идиот, Джисон, — повторил Ли, но в его голосе не было злости. Только усталость и что-то ещё, чему он сам боялся дать название. — Думаешь, я не понимаю? — он провёл рукой по лицу. — Блять, да я злюсь на тебя. Сильно. Но не за то, что ты скрывал правду, а за то, что ты решил, будто я не справлюсь, будто я сломаюсь, будто не заслуживаю этой правды. Хан поднял на него взгляд. В кухне стало слишком тихо. Слишком напряжённо. — А ты бы справился? — тихо спросил Джисон, наконец поднимая глаза. — Если бы узнал тогда, сразу? Когда всё вокруг и так рушилось? Ли открыл рот, чтобы ответить, и закрыл. Потому что правда заключалась в том, что он не знал. Тот Минхо, каким он был несколько лет назад — более вспыльчивый, более доверчивый, более живой — и правда мог сломаться. — Не знаю, — честно признался он. — Но это не давало тебе права решать за меня. — А что мне оставалось? Я просто хотел защитить тебя. Даже ценой того, что ты возненавидишь меня, когда узнаешь. Я никогда не чувствовал чего-то подобного, только в детстве, глядя на мать. Мне хотелось защитить незнакомого человека. Бред. Ли смотрел на его напряжённую спину, на то, как вздрагивают лопатки под тканью, и чувствовал, как злость медленно уходит, оставляя после себя что-то другое. Что-то, чему он боялся дать название всё это время. — Повернись, — попросил он тихо, поднимаясь с места. Джисон не двигался. — Джисон, повернись, — повторил Ли, делая шаг к нему. Медленно, словно через силу, Хан обернулся. В его глазах блестело то, что он отчаянно пытался скрыть, и от этого у Минхо кольнуло где-то внутри. — Я не ненавижу тебя. Злюсь до скрипящих зубов, но не ненавижу. — Должен бы, — глухо отозвался Джисон. — Должен, но, видимо, не в этой жизни, — усмехнулся Минхо, но усмешка вышла кривой. — Потому что если бы я тебя ненавидел, мне пришлось бы ненавидеть и себя. За то, что всё это время мнимая неприязнь к тебе держала меня на плаву. Знал ты правду или нет. Звучит отвратительно, да? Джисон замер. — Что ты несёшь? — выдохнул он, не веря. — Не будь таким придурковатым хотя бы сейчас, думаю, я это заслужил, — на лице сверкнула та самая кошачья ухмылка, которую он так давно не видел. — Я скучал, — прикрыл глаза Джисон, отпуская ситуацию на произвол чувству, перекрывающему кислород. — И это всё? — Нам этого пока достаточно, — Хан шумно выдохнул, чувствуя, что невольно начинает тонуть в чужом взгляде. — Сейчас я сделаю ещё одну глупость, — слова звучали по-детски просто, но выражение лица и интонация сбивали с толку. Джисон не успел ничего ответить, потому что чужие губы почти сразу коснулись его щеки, оставляя горящий шрам, гармонирующий с чёрной лилией, прямо как перед той гонкой: невесомо и слишком быстро, чтобы что-то понять, но этого хватило. И если бы Джисону в день их первой гонки сказали, что всё сложится именно так, он бы только рассмеялся, закатив глаза, но почему-то сейчас он окончательно утонул, и если бы от поцелуя можно было умереть, он бы ни о чём не жалел.

***