Лето, лагерь, полтергейст

      — А дальше ты знаешь, — закончила Маша. — Сонька этой же осенью перевелась в другую школу, а через год и вовсе переехала. Больше они с Аней не виделись.       — Я думала, тот случай был единичным, — поправила очки Люба.       — Нет. И весь рассказ был к тому, что Аня не пытается нами манипулировать или ещё что-то, что ты себе напридумывала, — фыркнула Машка. — Она просто боится остаться одна. Думает, что мы перестанем с ней общаться только потому, что она всё громит. Беспокоится о нас. Пытается быть угодливой. Отсюда и все безумные идеи вроде флажков.       — Как стыдно-то, — Люба прижала ладони к заалевшим щекам. — А я ей такого наговорила. Мне нужно срочно извиниться перед ней. Машка махнула рукой и двинулась к выходу из парадного зала.       — Не парься. Анька либо проглотит, либо отойдёт. Она на близких не обижается. Говорит, что у нее на такие глупости времени нет.       — А мы ей близкие? — догнала подругу Люба.       — Вроде умная, а такие глупости спрашиваешь, — фыркнула Машка, заглянув в следующую комнату.       В некогда, по утверждению Любы, гостиной царил хаос, порожденный временем и, возможно, кем-то еще. Мягкая мебель была жестоко убита веками. Безжалостно вспоротая временем обивка истлела и обнажила гнилые пружины. Люба тут же представила, как много лет назад грациозные барышни сидели в этих креслах и за неспешной беседой пили чай. В камине потрескивал огонь, а неподалёку на ковре играли дети. Ей почему-то виделись двое мальчишек, которые вели себя тихо только потому, что готовили очередную пакость, а дамы были слишком заняты обсуждением какой-нибудь сплетни, чтобы обратить внимание на своих драгоценных чад.       — А рояль-то пустой, как системные блоки у нас в школе, — весело заметила Машка, сунув любопытный нос в музыкальный инструмент, стоявший в противоположном углу.       Рояль, покрытый толстым слоем пыли, казалось, вот-вот издаст последний погребальный аккорд. А крышка, приоткрытая Машкой, напомнила ей пасть зверя, куда та залезла чуть ли не целиком. Люба вновь почувствовала себя неуютно и поспешила отвернуться. Соблазн оттащить Машу подальше от голодного рояля был слишком велик, но не говорить же подруге, что она боится, как бы её не проглотил древний музыкальный инструмент.На одной из стен висели рамки с фотографиями, и, убедив себя в том, что они не могут за ней следить, Люба шагнула ближе. Стёкла фоторамок потрескались, а чёрно-белые изображения так истёрлись, что лиц запечатлённых на них людей было уже не разобрать. Но это не помешало Любе опознать на фото выпускников. Она вспомнила, как Аня говорила, что одно время в усадьбе была школа. Эти фото, казалось, остались единственным воспоминанием особняка о той эпохе.       — Маш, а почему ты никогда не вступалась за Аню? — решилась спросить Люба, потому что фотографии учеников вновь напомнили ей о школе.       — Бабушка говорила не оказывать ей медвежью услугу, — пожала плечами Маша. — Я сначала не въехала, но после случая с партой поняла, что Аня должна разобраться сама. Это был её жизненный урок. Не мой.       — Не жестоко ли? А если бы она не справилась? Маша не ответила, и Люба поняла, что её тоже мучил этот вопрос.       — Она не могла, — сказала Маша, когда Люба уже не ждала ответа. — Аня не спичка, а огонь. Такие не сгорают.       И вновь замолчала, смутившись. А потом и вовсе с головой нырнула в нутро рояля, чтобы не видеть изумлённого взгляда подруги.       Люба, до глубины души поражённая такими метафоричными высказываниями, несвойственными Машке, не стала более донимать её расспросами. В эмоциональном порыве коснулась пальцами пыльного края рамки и по ощущениям провалилась в пруд, где вместо воды плескалось уныние. Она ушла в него с головой, и противное липкое чувство попыталось заполнить её, заливаясь в рот, нос и уши, отчего Люба на мгновение потеряла ориентацию в пространстве и начала опасаться, что задохнётся. Печаль душила её, разъедала изнутри, как кислота. Она пыталась кричать, но из горла не доносилось даже жалкого писка. В моменте Любе показалось, что это не её эмоции, но обдумать эту мысль она не успела. Что-то громко ухнуло, заставив их с Машкой одновременно вздрогнуть и обернуться на двери.       — Надеюсь, это не какая-то из несущих стен, — непозволительно позитивно заметила Машка, высунувшись из рояля.       Если бы Люба не тратила все силы на то, чтобы бороться с неожиданной тревогой, душившей её в этом старинном месте, она бы давно заставила подругу вылезти оттуда. Не столько из опасений, что та будет съедена, а из соображений безопасности. Доски явно были старше их вместе взятых, и Любе очень не хотелось, чтобы они предательски провалились у Маши под ногами, и она пострадала. Им с такими фокусами и Аньки хватало по самое не хочу.       К счастью, Машке и самой надоело исследовать желудок музыкального инструмента, что было вполне ожидаемо, учитывая её неугомонный нрав, не утихавший даже с годами. Она, не дав Любе в полной мере похандрить на пару с особняком, буквально выволокла подругу в коридор, на буксире потащив дальше по коридору.       Потолки, украшенные некогда пышной лепниной, представлялись скорбящими лицами, и Люба, смотря на них, терялась: сочувствовать или презрительно морщить нос. Белизна их давно сменилась серо-бурой грязной пылью, а узоры — клубки застывших цветов, сплетения листьев и нимфы с искаженными, словно от боли, чертами — оплывали, стекали вниз, как стекает тающий на солнце шоколад.             Сладкий, но противный и уже несъедобный. Треснувший где-то участок потолка висел куском плоти, оторванной самым опасным хищником — временем. Он угрожал обрушиться прямо на них, похоронить под кирпичами и бетонным крошевом, сделать гостей своими гостями навечно, чтобы не так больно было от одиночества. Фантазия Любы нарисовала это так красочно, что она невольно втянула голову в плечи, словно это могло их спасти, и крепче вцепилась Машке в плечо. В поле её уверенности не так сильно тошнило от страха. Анька бы и вовсе разогнала мрак в ближайших метрах десяти вокруг.       — Неуютно здесь, — поёжилась, как от холода, Люба. — Но тихо. Одна разруха и уныние. Можно возвращаться.       Она потянула подругу в обратную сторону.       — Ну нет, — упёрлась Маша. — Мы ещё не всё здесь осмотрели. Если уж взялись за дело, так надо делать его… — она задумалась, вспоминая, — добросовестно! Во! А то Анька нам не поверит.       Люба была вынуждена согласиться. Но она вдруг поняла, что мурашки, устроившие пляски вдоль позвоночника, были вызваны ощущением чужого присутствия. Они были здесь не одни, и Люба надеялась, что гостями помимо них были птицы или мыши. Она согласилась бы даже на крыс. Все мысли о неведомых людям монстрах Люба давила на этапе их зарождения, по опыту знавшая, что главный её враг — воображение.       Комнаты на первом этаже закончились, на удивление, быстро. Ими был обнаружен кабинет, пропитанный затхлым, густым воздухом, словно в потерявшем дверцу шкафу у стены лежала гора нестиранных носков. Причём лежала со времён первых хозяев. Века так с восемнадцатого, если верить Ане. Огромный письменный стол из тёмного дерева с упоением жрал толстый слой пыли, облепив его целиком, как плесень. Люба с ужасом отметила следы от внушительных когтей, избороздившие столешницу, а Маша при виде их пришла в восторг и с разных ракурсов запечатлела на телефон, сетуя на отсутствие Аньки с фотоаппаратом. В углу влачило своё существование кожаное кресло, от которого осталось одно название. Люба с трудом угадала в нём предмет интерьера. Оно больше походило на безумный арт-объект какого-нибудь известного творца, которым все восхищаются, но никто не понимает, что он такое.       — Маш, раз уж мы начали предаваться ностальгии, то ты меня первое время очень злила. Извини.       Люба потянулась было к очкам, но отдёрнула руку, решив, что пора перестать прятаться. Хотя бы от людей, которых она считает близкими.       — Я знаю, — фыркнула Маша и уселась прямо на пыльную столешницу.       — Что? Откуда?       — Это было очевидно. Ты на Аньку так смотрела, будто собиралась ей поклоняться. Неудивительно, что тебя задевало, когда я над ней подшучивала.       — Да оно, собственно, так и было, — призналась Люба, всё же начав натирать краем футболки линзы очков. — До вас у меня друзей не было. В детском саду я близко ни с кем не общалась, в начальной школе была тихоней, которую обходили стороной, а во дворе и вовсе — грушей для битья. Вы были первыми, кто захотел со мной дружить.       — И сейчас ты решила найти подвох? — хмыкнула Маша. — Типа: «Чего вдруг Аня такая дружелюбная? Что ей от меня нужно?»       И Люба вдруг осознала, что именно так и было. Раньше она смиренно сносила все пинки, уверенная, что таково её испытание, предначертанное судьбой. А Аньку считала защитником, ниспосланным в помощь высшими силами. Но после неосторожно брошенной Машей фразы Люба переосмыслила ситуацию и в полной мере осознала свою беззащитность. Она разозлилась на Аню, потому что решила, будто та использует их, как марионеток. Ситуация с флажком показалась ей манипуляцией в чистом виде. И не важно, что Аня делала это из чистых побуждений. Люба, недовольная собственной беспомощностью, выместила злость на первом, кто оказался рядом. Видимо, слишком долго обида сидела в ней, раз хлынула таким потоком, с которым не смогла совладать даже стойкая Аня. Люба сложила, наконец, картину произошедшего и в панике обхватила ладонями щёки, чувствуя, как те пылают от жгучего стыда. «Не дурёха. Дура! Зря Машка не стукнула меня, может, быстрее мозги на место встали», — думала она.       — Не вини себя, — непривычно утешающе заметила Машка, словно прочитала её мысли. Она все также сидела на столе, но вид у неё был необычно отрешённый и задумчивый. — Анька сложный человек.       — Не всем же быть кольчатыми червями, — вздохнула Люба и пристроилась рядом, предчувствуя непростой разговор.       — Анька столько масок носит, что подозрения во лжи были лишь вопросом времени. Ты чувствуешь подвох, но не можешь понять где. А недоверие растёт внутри.       Люба слушала, не прерывая. И вообще боялась сделать лишний вдох, чтобы не спугнуть момент. Машка так редко говорила серьёзно, что Люба стремилась отпечатать в памяти каждый такой раз. Подруга временами была удивительно проницательна и видела то, что не дано было заметить Любе.       — Она нас обманывает?       — Скорее уж себя, — грустно хмыкнула Машка. — Ты сама сказала: улыбчивая и наивная, а по глазам волк. Угадай, что из этого маска?       — Наивность? — предположила Люба, чувствуя подвох, и нервно поправила очки.       — И то, и другое. Она себя слепила из того, что было, — неохотно пояснила Машка на её вопросительный взгляд и наконец посмотрела Любе в глаза. — Ты не знала Аньку до Сони, поэтому не заметила изменений. С ней такая случилась, как её, ну…       — Метаморфоза, — подсказала Люба.       — Да! Эта фигня. Она после ссоры сама не своя была. Ходила, как живой мертвец из её книжек, и ничего её не интересовало. Даже на меня не реагировала, — Машка скривилась, казалось, обиженная этим до глубины души. — А потом всё прекратилось буквально в один момент.       — Она перестала позволять собой манипулировать после инцидента с Соней? — хмурясь, уточнила Люба, никак не соображая, к чему вела Маша.       — Нет. Она приклеила себе улыбку, притащила камеру с книгой по мифологии и стала дружелюбной активисткой.       Машка процедила это сквозь зубы и, ударив кулаком по столу, вскочила на ноги, чтобы с грацией кошки и ловкостью куницы мерить шагами крошечное пространство бывшего кабинета, где сама Люба с трудом поворачивалась, а Анька бы и вовсе уничтожила остатки мебели, только перешагнув порог.       — Я не знаю, что скрывается за этой улыбкой!       — Почему ты думаешь, что там что-то есть? — удивилась Люба, которой улыбка Ани всегда казалась искренней.       — Потому что я видела её настоящую улыбку, — неожиданно окрысилась Машка.       — И потому, что даже тебе, восхваляющей Аньку, показалось, что она просто нас использует. Я хочу, чтобы рядом с нами она не чувствовала необходимости притворяться, — она резко свернула разговор, покинув кабинет.       В бывшую столовую, сохранившуюся почему-то лучше всех, Люба заходить категорически отказалась, уверенная, что там больше всего грызунов. Маша попыталась образумить её. Все мыши и крысы должны быть в кухне. Но подруга оставалась непреклонна, поэтому она была вынуждена оставить осаду крепости.       Библиотека не произвела на них никакого впечатления. Она оказалась совершенно пустой, за исключением убитых рядов шкафов, груды мусора почти у самого входа и обрушенного потолка, в котором зияла огромных размеров дыра, а в ней виднелись очертания комнаты второго этажа. Люба долго обеспокоенно всматривалась туда, уверенная, что заметила движение, но Маша только отмахнулась, с намёком ткнув в дужку её очков.       Зато второй этаж, куда обе поднимались на чистом энтузиазме и удаче, произвёл на них наибольшее впечатление. Из комнат там были в основном спальни, но и хлама они хранили значительно больше. Небольшая свалка из сломанных предметов быта, которые, по мнению Машки, могли натаскать только бомжи, оккупировала всё пространство верхнего этажа. Битая посуда, изъеденные молью ковры, пустые цветочные горшки, не очень целая мебель, громоздившаяся в каждой комнате. Будто кто-то перенес всё с нижнего этажа, тщетно пытаясь вернуть былой уют.       Они почти дошли до конца коридора: им оставалась последняя комната, когда что-то случилось. Люба не столько поняла это, сколько почувствовала. Она и так находилась в жутком напряжении, от которого деревенели конечности, и только сердце ускоряло свой ритм, гулко отдававшийся в ушах, а в тот момент ощутила, что близка к потере сознания. И страшно было то, что Маша тоже это почувствовала. Толстокожая Машка, которая в своей осознанной жизни плакала всего два раза: после просмотра «Хатико» и отказа тренера заниматься с ней, замерла каменным изваянием, боясь пошевелиться.       Усадьба безмолвствовала: ничего не скрипело, не грохотало, не рушилось. Но это и пугало больше всего. Вокруг всё словно вымерло или всего лишь замерло в ожидании бури. Любу буквально парализовало от страха, а в голове в бешенстве билась только одна мысль: «Бежать!» Бежать. Немедленно. Без оглядки. Могильный холод уже лизал кожу, отчего в горле застрял истошный крик, не имевший возможности выйти наружу.       Но Машу таким было не пронять. Она оказалась хуже Аньки, когда шагнула вперёд, навстречу страху, бесцеремонно порвав толстую оболочку опасности, окутавшую их. Люба, испугавшаяся за неё, успела схватиться за край олимпийки, но остановить не смогла, а лишь шагнула следом. Её било крупной дрожью, и плохо слушались ноги, передвигавшиеся на автомате. Воздух в последней комнате, на пороге которой они замерли, был плотным от напряжения, грозясь буквально заискриться, и странно вибрировал, удивив даже Машу. Люба вовсе лишилась дара речи и чуть не воспользовалась запасным матным арсеналом.       Тишина, повисшая ранее, оказалась обманчивой. Люба отчётливо слышала, как она наполнилась низким, пульсирующим гулом, пробиравшим до самых костей. В центре комнаты начала сгущаться ожившая тьма. Она сплеталась щупальцами, клубилась, принимая нечеткие, изменчивые формы. Люба тут же вспомнила все услышанные легенды о Белой Даме и была уверена, что сейчас она возникнет перед ними: высокая, мертвенно-бледная, костлявая, в своём отвратительно белом старомодном платье. Ей бы закричать и броситься наутёк, пока они не встретились с призраком взглядами, да только язык онемел, и ноги приросли к полу.       А тьма меж тем росла, поглощая свет. Шевелилась, словно живая, пульсировала и едва заметно дрожала. Периферийным зрением Люба случайно зацепилась за силуэт на шкафу. Бесформенный, тёмный клубок, но волосы у нее встали дыбом, а грудь сдавило спазмом, будто на неё положили тяжёлый камень.       — Ты тоже это видишь? Или у меня галлюцинации? — перекрикивая гул, поинтересовалась Маша, явно пытаясь скрыть дрожь в голосе, и Люба осознала, что шумит не снаружи, а у них в ушах.       — Маша, бежим отсюда! — выдавила она из себя, но было уже поздно.                   Кастрюлька, запущенная неведомой силой, со свистом пролетела между ними, чуть не зацепив щёку Любы, и это помогло, наконец, сбросить оцепенение. Она заверещала первая, срываясь на хрип, и бросилась бежать, не разбирая дороги. Машка, попытавшаяся было её задержать, с криком ужаса рванула следом.       Они чувствовали подрагивание воздуха. Окружающее пространство противно вибрировало, словно через стены из прошлого продиралась древняя сила. Предметы начали двигаться. Сломанные стулья, столовые приборы, кастрюли, сковороды, осколки посуды — всё это вихрем поднялось в воздух и смерчем понеслось за ними, и, как мышей, загнало в ловушку. Буря неминуемо надвигалась, а они застряли в бывшей детской, где вместо пола распахнула свою пасть бездонная дыра. Маша, инстинктивно закрыв собой Любу, пятилась от мусорного урагана, вращавшегося с такой силой, что он был сродни настоящему природному катаклизму. Маленькому, но не менее опасному и разрушительному.       Она не знала, чем он был вызван, и как скептик сомневалась в собственном здравомыслии. От этого положение её было хуже, чем у Любы. Мозг отказывался верить в происходящее. Маша хотела закричать, броситься в самый эпицентр, чтобы доказать невозможность того, что сейчас видели её глаза. Это было иллюзией, обманом зрения, чьей-то глупой шуткой. Чем угодно, только не реальностью. Она скорее поверит в собственное сумасшествие, но точно не в призрака.       — Этого не может быть, — процедила Маша, на мгновение зажмурившись, в надежде, что проснётся, но над ухом громко вскрикнула Люба, у которой за спиной усадьба распахнула свой зев.       — Этого не может быть, — как заклинание повторила она, обернувшись назад, и с ужасом посмотрела на гору мусора в библиотеке первого этажа.       Если они упадут, в лучшем случае сломают позвоночники. В худшем… Люба, тоже понимавшая это, даже не плакала. Стояла, парализованная страхом, и смотрела на приближавшуюся к ним погибель, не имея сил отвести взгляд. Маша почувствовала вскипевшую внутри злость, какая навещала всякий раз, как её покидала надежда. Когда до финиша ещё оставалось расстояние, а она уже выдохлась до такой степени, что колени дрожали от напряжения и в голове набатом звучал голос тренера, Маша добиралась на силе воли. Она шла, ползла к финишу, питаясь одной только злостью на тренера, саму себя и свою слабость. И всегда пересекала черту.       — «Ни отчаянья, ни стыда, ни теперь, ни потом, ни тогда», — дрожащим голосом забормотала над ухом Люба, и Маша одновременно обрадовалась, что подруга не лишилась рассудка, и разозлилась от отчаяния, которыми ей показалось пропитались строчки.       «Загнанный в угол кот превращается в тигра», — прозвучал у неё в голове насмешливый голос Аньки, чьё дурацкое увлечение она в этот момент проклинала. Но Аня умела засесть в голове, чтобы напоминать о себе и заставлять действовать. Одно её присутствие, даже безмолвное, помогало справиться с отчаянием. Помогло и сейчас.       — Этого. Не. Может. Быть. — Отчеканила Маша, словно вбивала гвозди, и, подхватив в порыве эмоций обломок доски, ринулась на… Нечто.       Люба закричала, когда Машку, нанёсшую удар, невидимой волной отбросило обратно. Она упала к её ногам, поэтому не загремела в пропасть, но сама Люба стояла на самом её краю. Одно неверное движение, и придётся собирать их по косточкам. Страх в этот момент достиг апогея, и она думала о том, что всё это похоже на самозащиту. Смерч, как охранник в магазине, — защитная реакция усадьбы на незваных гостей, вредителей.       Если бы кто-то залез к Любе в дом, она бы тоже стала защищаться, вызвав полицию. Или особняк просто пытался сожрать их, чтобы утолить голод одиночества, терзавший его несколько веков.       В любом случае, всё это было уже не важно. Маша в порвавшейся олимпийке вновь закрыла её собой, показывая, что они, может, и побеждены, но не сломлены. Люба не сдержала горькой усмешки и сняла очки. Ноги её были уже у самого края. Им некуда отступать. Она думала, что в такие моменты жизнь проносится перед глазами, но душу и мысли её терзало лишь сожаление о том, что не успела извиниться перед Аней.Какой же глупый конец. Ни в одном своём плане на жизнь Люба не могла предугадать такого.       Всё закончилось быстро.       В одно мгновение.       Они не успели даже моргнуть.       Смерч прекратился, словно никогда и не существовал. Только мусор был разбросан по комнате, как свидетельство того, что им не привиделось. Из комнаты, где всё началось, донеслось истошное мяуканье, спугнувшее оцепенение. Машка отмерла первая. Не издавая ни звука, сторонясь обломков, она схватила Любу за руку и побежала, не оборачиваясь на подругу. Просто волокла её за собой и едва ли обратила внимание, даже если бы Люба споткнулась и упала. Маша просто продолжила бы тащить её по полу. Но Люба падать не собиралась, удивляя в этот день физическими навыками. Увидь её физрук, проглотил бы свисток.       Они выскочили в вечернюю свежесть и были так рады этому незначительному факту, что не помнили, как покидали территорию усадьбы. Осознали себя только, когда смогли вздохнуть полной грудью, находясь за забором, на склоне у футбольного поля, где на проклятом месте был воткнут нож между ними и Аней.Люба упала в траву, восстанавливая сбившееся дыхание, и была готова расплакаться от одного вида чистого темневшего неба, на которое модница ночь нанесла серебристый блеск — россыпь звёзд. Ноги гудели от усталости, а сердце ещё колотилось от пережитого ужаса, но от охватившего облегчения она чувствовала себя невесомо и счастливо.       Зато Маша, казалось, была не в себе. Основы её мировоззрения пережили кровожадное нападение. Привычный и понятный ей мир вдруг повернулся другой стороной, вывернулся наизнанку, сразу став чужим и пугающим. Люба никогда не утверждала существование паранормального, но и не отрицала. Ей было легче принять изъяны действительности, чем Маше, когда-то узнавшей, что все фото НЛО — подделка, и навсегда уверившейся в отсутствии необъяснимого.       — Этого не могло быть, — бормотала она, сидя в траве и сверля взглядом пространство перед собой. — Что это вообще было? — вспылила она, ударив кулаками по земле, и пружинисто вскочила на ноги, заметавшись из стороны в сторону.       — Но это было, — мягко заметила Люба, стараясь не вызвать ещё большего гнева. — Белая Дама или то, что хотела обнаружить Аня, когда везла нас сюда.       Маша замерла. Сорвала с плеч олимпийку, подаренную ей на день рождения Анькой, и какое-то время сверлила взглядом голубую ткань, а потом просунула руку в образовавшуюся после столкновения с нечто дыру и сжала кулак. Злость в ней распустилась алыми маками, и Люба не столько увидела, сколько почувствовала гневную вспышку.       — Она ничего об этом не узнает, — отчеканила Маша, резко обернувшись и грозно нависнув над ней. Глаза у неё шало горели и подёргивался глаз. — Мы ничего ей не скажем и в усадьбу не пустим. Даже если ради этого придётся запереть её в кладовке до конца смены. Ты меня поняла?       Люба, старавшаяся даже дышать потише, только согласно кивнула, подумав о том, что это будет верным решением. Какая-то её часть отчаянно протестовала, утверждая, что Аня не заслужила лжи.             Пусть и во благо. Но здравый смысл, напомнивший о том, что они чуть не погибли, был громче. А с ним Люба дружила и не спорила.       Решив на этом, они подкараулили «Непосед» у столовой и легко слились с толпой, радуясь тому, что успели прямо к концу ужина. Оля, считавшая своих подопечных, казалось, даже не заметила их отсутствия. Зацепилась за порванную олимпийку, окинула Машу внимательным взглядом, уверяясь в отсутствии травм, и даже ничего не сказала. На дискотеку никто из них, ожидаемо, не пошёл, предпочтя пораньше принять душ и отсидеться в комнате, чтобы прийти в себя. Анька к их возвращению уже спала, уткнувшись носом в стену. Или только делала вид.       Люба не стала её будить.