Лето, лагерь, полтергейст

      Домовой качался на полуотвалившейся дверце навесного шкафчика, противно скрипя на всю усадьбу, и наблюдал, как недовольно хмурился жалкий человечишка, рывшийся в мусоре. Мурзик, старательно вылизывавший свое сокровище, громко мяукнул, заставив жертву эволюции инстинктивно дёрнуться и раздражённо на него шикнуть. Мурзик и ухом не повёл, показательно продолжив наводить марафет. Домовой довольно оскалился.       — Мурзик, подь сюды! — гаркнул он, заставив зазвенеть остатки посуды в серванте, а Богдана заозираться. — Брось сей постыдный акт гигиены! Дело есть!       — Мр-р-р! — лениво отозвался Мурзик, даже не повернув головы. — Что надо, старый? Не видишь, занят?       — И так блестишь, аки самовар! — отмахнулся Домовой. — Подь сюды, говорю!       Мурзик неохотно оторвался от своего занятия и снисходительно посмотрел на Домового. Сам не моется и ходит, как чучело, народ честной пугает, и ему не даёт. А деревенские кошечки хорошенькие. Перед ними в грязь лицом падать нельзя. Но Мурзик котом был добродетельным и считал, что сирым и убогим надо помогать. Это он может гулять где хочет, а Домовой по собственной воле усадьбу не покинет. Сидит бедняга в развалюхе совсем один, по батареям ложками стучит, дверьми от скуки хлопает и мелких пугает, когда они к нему со своими светящимися ящиками лезут. Если бы не Мурзик, он бы с голоду окочурился, а так даже почти не одичал. Кот грациозно прыгнул с подоконника, громыхнув по полу лапами, словно весил несколько тонн, и с удовольствием отметил, как дёрнулся Богдан, решивший, что упал шкаф.       — Чего хочешь? — промурчал Мурзик, пристроившись рядом с Домовым на навесном шкафчике, откуда с грохотом выпала битая тарелка.       Богдан недовольно сплюнул, продолжив разбирать обломки.       — Вишь человека?       — Ну?       — Пугать надо!       — На кой-чёрт? Он наших мышей не ловит, — незаинтересованно фыркнул Мурзик, потянувшись.       — Так ведь положено! Мы же дом с призраками! — всплеснул руками Домовой, зацепив очередной горшок, со свистом полетевший вниз. Они с Мурзиком проводили посуду взглядом и одновременно уставились на вздрогнувшего Богдана. — Сам же мне рассказывал: сидят вожатые тут у огня вечернего и сказы страшные ведают! О призраках! О Даме Белой! В моем доме! Аз вот здесь стою, слушаю и мыслю: «Какие вам призраки? Вы мне тут таковой бедлам учинили, что мертвецы в домовинах перевернутся, узрев сей бардак!»       — Скучно тебе? — с жалостью спросил Мурзик, и отхватил по ушам.       — Тать он, — со знанием заявил Домовой, сунув коту под нос указательный палец. — Аз его сокровища затулил. Ищет теперича.       — Чем докажешь? — нагло поинтересовался Мурзик, и взвизгнул, когда его бесцеремонно дёрнули за усы.       — Не положа, не ищут. Нашел шапку на полочке, — решительно заявил Домовой коту, обиженно потиравшему лапой морду.       — Надо его… бу! Сделать!       — Бу? — насмешливо мяукнул Мурзик и недовольно выдернул хвост из-под чужого лаптя. — Смотри, чтобы тебя самого не напугали.       Домовой обиженно надулся, отвернулся, сложив руки, и в усадьбе зазвенели стёкла.       — На обиженных воду возят, — ничуть не смутился Мурзик, лизнув лапу. — Нечего на правду злиться. Засиделся ты. Другие времена настали. Никто в тебя уже не верит, никто тебя не боится. А меня не станет, кормить некому будет, и совсем исчезнешь от голода.       Домовой даже не повернулся, но сгустившуюся атмосферу почувствовал даже Богдан, подозрительно осмотревший потолок и стены на предмет обрушения. Его интуиция била тревогу, но корысть и жадность были сильнее. Мурзик только снисходительно фыркнул на откровенный драматизм и извиняюще боднул Домового в спину. Притерся к грязному и изодранному рукаву некогда белой рубашки, подлатать которую в доме было нечем. И вообще состояние усадьбы ярко отражалось на внешности Домового, и сколько Мурзик не слизывал грязь с его лица, её пятна вновь упорно появлялись на щеках.       — Не подлизывайся! — рыкнул Домовой, но кота по голове всё же погладил. — Издай грозный рык, аки дикий зверь.       — Рык?! — удивился Мурзик. — Ещё что удумал! Я кот, а не лев. Могу мяукнуть жалобно, чтобы кефиром поделились. М-я-я?       — Какое м-я-я?! — нахмурился Домовой. — Грозно! Р-р-р-р! Понял? Мурзик бестолково хлопнул глазами.       — Тьфу на тебя, шкура ленивая, — махнул рукой Домовой. — Слушай план! Аз начну… скрипеть! Вот тут, под полом!       — Мышь ловить? — обрадовался Мурзик.       — Не мышь! — дёрнул его за ухо Домовой, чтобы не отвлекался. — Скрип, чтобы напугать! А ты… Вишь чугунок на шкафу? Прыгни и столкни его!       Мурзик недоверчиво посмотрел на него, но спорить с юродивым не стал: послушно устроился за чугунком, только хвост торчал. Из-под пола раздался скрип, только Богдан, ожидаемо, даже не обратил на него внимания. Оглянулся лишь, когда внизу что-то громыхнуло, но, убедившись, что обветшалые половицы рушиться не собираются, продолжил копаться в мусоре. Зато забеспокоился Мурзик.       — Ты живой там? — мяукнул он.       — Да! Головой ударился, — выполз Домовой, отряхивая и так грязную одежду.       — Туфта! Не испугался двуногий, — фыркнул Мурзик и грациозно столкнул чугунок, пролетевший в паре сантиметров от головы Богдана, который разразился гневной тирадой, проклиная кота.       — Не получилось! — махнул рукой Домовой, забравшись обратно на дверцу и продолжив наблюдать за человеком. — Там балка мешается! Ладно! Мы сейчас… яблоками кидаться будем! — Он радостно хлопнул в ладоши, и висевшая на соплях картина слетела со стены.       Мурзик прикрыл лапами морду, явно испытывая испанский стыд. А Домовой, окрылённый идеей, полез на подоконник и, роняя из рукавов ржавые ложки, потянулся к яблоне, бессовестно просунувшей ветку в окно. Грушёвка была ещё зелёная и твёрдая, но обещала налиться соком и цветом уже через пару недель. Домового это не шибко волновало. Яблоки его интересовали в качестве снарядов, не более. Надёргав в подол столько, что ткань затрещала по швам, Домовой, наконец, успокоился и полез обратно к коту. Старый навесной шкафчик к дополнительной нагрузке оказался не готов и опасно накренился, грозясь занять более устойчивое положение уже на полу, поэтому обоим пришлось срочно перебираться на ветхую, но ещё крепкую жардиньерку. Площадь её была мала даже для пузатой вазы, чудом хранившей свою целостность чуть ли не целый век, и не предполагала места для жирного зада кота и толстенного от яблок Домового. Ваза разлетелась ярко. Взорвалась фейерверком осколков, в которых красиво отражались последние вечерние лучи.       — Чёрт! — Выругался Богдан.       — Сам такой! — Огрызнулся Домовой, бросив в него яблоко.       Богдан, потирая затылок, удивлённо вытаращился на ветку яблони, мёртвым ужом свисавшую из окна, и снова сплюнул. Он был слишком занят, чтобы обращать внимание на такие мелочи, как законы физики: без посторонней помощи яблоко с ветки до него долететь не могло. Но Домовой не отчаивался. Пока Мурзик гонял яблоко по полу, словно мышь, он продолжал незаинтересованно, скорее по привычке, бросать заготовленные снаряды в ржавый таз, уже не дожидаясь реакции человека. Яблоки звонко бились о дно, и противный, ритмичный металлический звон разносился по всей усадьбе, словно монотонное тиканье часов, которое может довести до ручки особо нервного человека, заставив взяться за топор и разнести ходики в труху. Домовой знал, что никто его не тронет, поэтому спокойно продолжал выводить Богдана из себя, чтобы не повадно было награбленное в его доме прятать.       — А ещё громче можешь? Чтобы не только Игорёк, но и весь лагерь услышал, — недовольно заметил Артём, замерший на пороге.       Мурзик с Домовым переглянулись и вновь заняли наблюдательную позицию на шкафчике.       — Это не я, — буркнул Богдан, — а убогая усадьба, которая на глазах разваливается. И дрянной кот.       В сторону Богдана полетело ещё одно яблоко.       — Это тебе за убогую! — показал кулак Домовой и, прыгнув вслед за Мурзиком на полку, сбросил оттуда увесистую книгу, плашмя упавшую на пол и издавшую звук, в полупустых помещениях сравнимый с раскатом грома.       — А это за дрянного, — поддакнул Мурзик и с визгом перескочил на платяной шкаф, забившись в угол, когда в него швырнули какой-то тряпкой.       — Брысь! Чёрт блохастый! — скривился Артём, отряхнув руки. — Игорёк прикормил, а мы мучайся.       — Не пойму, почему ты до сих пор его не уволил?       — Потому что пользы от него больше, чем вреда. Я, по-твоему, дурак, чтобы собственноручно лишать себя выгодного источника прибыли. А вообще, торопиться надо, — нахмурился Артём, шагнув ближе и пнув носком лакированного ботинка какой-то хлам.       — Есть проблемы? — вскинул бровь Богдан, по интонации поняв, что дело пахнет жареным.       — Игорёк весточку принёс, что усадьбу сносить собираются, потому что на реставрацию денег нет, а оставлять здание в аварийном состоянии на территории лагеря опасно.       — Ты ж говорил, что это историческое здание! — возмутился Богдан. — Его нельзя трогать!       — Оказалось, что можно, — процедил Артём, довольный не больше него.       — И когда сносить собираются? — Богдан поумерил пыл и в попытке занять руки принялся разбирать остатки завала, в которых, впрочем, искомого не обнаружилось.       — В конце смены.       — Это же через пару недель! — вспылил Богдан, пнув со злости одно из яблок.       Возразить Артём не успел. Только открыл рот, чтобы заставить брата взять себя в руки, как с улицы донёсся гул. Крики детей слились в один пронизывающий, оглушающий шум, от которого закладывало уши. И было не понятно: весело им или кто-то достал дробовик. Артём бросился к окну, всматриваясь в толпу. Издалека дети казались ещё меньше, напоминая муравьёв, скопившихся вокруг кусочка сахара. Они толкались, пихались, бесцеремонно лезли друг на друга, чтобы оказаться ближе к центру, где произошло что-то интересное: вышедшее за рамки лагерных будней.       — Что там? — незаинтересованно буркнул Богдан, вывалив хлам из какой-то ветхой шкатулки, но напрягся, когда брат выругался.       — Чёрт! Уходим! Мелочь расшумелась, и Игорёк из своей берлоги вылез. Ещё сюда притащится.       Богдан раздражённо закатил глаза, но послушно последовал за Артёмом в сторону выхода. Не копайся он в мусоре утро напролёт, обязательно бы остался, и никакой Игорёк не смог бы ему помешать. Только усадьба ему уже порядком надоела. Атмосфера разрухи настолько приелась, что начинало подташнивать, а паранойя Артёма только усугубляла ситуацию: ему казалось, что на него всё время смотрят. И пусть времени у них было немного, Богдан считал, что заслужил пару часов отдыха.       — Ты в порядке? — Мурзик обернулся на подозрительно притихшего Домового, когда шаги пришлецов стихли.       Тот ответил не сразу. Молчал некоторое время, смотря в одну точку. Усадьба тоже будто замерла во времени. Стихла. Смолкло мышиное шуршание под полом, прекратила болезненные стоны мебель, даже птицы, казалось, прервали свое щебетание. Или это у Мурзика заложило уши?       Тихий и беззаботный вечер в усадьбе в одно мгновение стал тяжёлым и мрачным. За оградой продолжала кипеть жизнь: шумели дети, сплетничали вожатые, трудились на кухне повара. Территория усадьбы же словно вымерла. Полумрак загустел, как сливки. Потемнел и обрушился на старое здание, готовое сложиться под его тяжестью карточным домиком.       — Они хотят ломать мою хату! — взревел Домовой, и Мурзик почувствовал, как шерсть у него на загривке встала дыбом. — Не позволю!       Прогремел гром. Остановившееся время не просто возобновило свой ход, а понеслось верхом, до изнеможения загоняя коня в попытке нагнать мгновения ступора. Пыль взметнулась с поверхностей, закружилась безумным вихрем. Взмыли в воздух вещи, ударяясь и разбиваясь о стены, на которых змеями расползлись новые трещины. Это был крик. Безмолвный, но отчаянный. Копившаяся веками боль выбила дверь смирения, вылетев наружу хаосом.       Мурзик забился в угол, свернувшись в маленький дрожащий комок, которым его годы назад подобрал Игорь Васильевич. Жалкий и беспомощный. Он кот. Не ему бояться Домового. Но Мурзик боялся. Не потому, что его могло пришибить увесистым куском какого-нибудь хлама. Мурзик кожей чувствовал злость и одиночество, исходившие от Домового. Плотные и, казалось, осязаемые, они ползали по комнатам, крушили стены, били то, что некогда было посудой, бессовестно лапали его пушистое тело и дёргали за хвост.       Мурзик и рад бы успокоить Домового, но животный инстинкт сковал его, не позволяя двигаться.       — Ты тоже это видишь? Или у меня галлюцинации?       — Маша, бежим отсюда!       Мурзик обернулся. В дверях, как вкопанные, замерли две девочки. Он их знал. Обычно они ходили втроём, но сейчас Мурзик был несказанно рад отсутствию дополнительной проблемы. Та, которая в очках, бледнела на глазах, с ужасом наблюдая за творившимся в комнате хаосом. Девчонка в олимпийке была смелее. Огни интереса в её глазах мешались с опасением, что Мурзик считал хорошим знаком.       Битая кастрюлька со свистом пролетела мимо них, обдав щёку Любы лёгким ветерком, и она, на мгновение задержав дыхание, громко закричала, бросившись бежать. Опешившая Маша хотела её остановить, но буйство неведомой силы словно напало на них, и вихрь вещей неожиданно последовал за ними, играя в кошки-мышки. Мурзик видел, что их загнали в угол: комнату, где вместо пола зияла зубастая пасть, падение в которую могло в лучшем случае обеспечить сломанный позвоночник, в худшем… Они были вынуждены затормозить на входе, пока бешеный торнадо из пыли, обломков и домашней утвари неминуемо настигал их, собираясь толкнуть в бездну. Мурзик как-то слишком ярко для своего кошачьего воображения представил поломанные, словно фарфоровые куклы, тушки, которые поутру обнаружат в обломках на первом этаже, и верх взял уже совершенно другой инстинкт.       Не думая больше ни секунды, он прыгнул на Домового, роняя их обоих на пол, и, проигнорировав боль в лапах, заорал тому прямо в лицо:       — Немедленно успокойся!       Подействовало. Звеня и гремя, крошечный смерч рассыпался на составные части: забрякали о пол остатки посуды, загрохотали обломки и осела кучками потревоженная вековая пыль. В установившейся тишине Мурзик громко мяукнул, спугнув остатки оцепенения, и девочки, даже не находя сил кричать, выскочили на улицу.       — Они хотят разрушить мой дом! — взвыл Домовой, схватившись за голову, и Мурзик утешающе потёрся о его плечо. — О, горе-горе! Как же я теперь буду?Усадьба, словно в подтверждение его слов, заскрипела, зашумела, разделяя горечь и боль. — Здесь же вся моя жизнь! — вцепился Мурзику в пушистые бока Домовой. — Душа моя в этой усадьбе. Столько веков… Смотрел, как они рождались и умирали, уезжали, приезжали другие. И так век за веком, чтобы в благодарность меня… всего лишили! Прав ты, Мурзик. Никому я не нужен.       Домовой внезапно отстранился, оставшись сидеть на полу и сверлить пустым взглядом пространство перед собой. От гнева он сразу перешёл к стадии депрессии, и Мурзик почему-то думал, что до принятия они не дойдут. Домового ему было искренне жаль.       — Мне нужен, — заявил кот и, пристроившись рядом, лизнул его грязную щёку. — Я тебя не брошу. И вообще, я не серьёзно говорил. Ну, что ты исчезнешь. Ляпнул, не подумав.       — И вновь был прав, — безэмоционально отозвался Домовой.       «Это мы ещё посмотрим», — подумал Мурзик и, напоследок боднув его в плечо, убежал.       Он не умел читать, но картинки различал. И одна конкретная иллюстрация в книжке девчонки с косичками из крайней комнаты, чья подружка кормила его молоком, могла ему помочь. Оставалось самое сложное: заставить её понять.