Лето, лагерь, полтергейст

      Солнечный диск всё ещё полз за горизонт, когда Оля вела Аню в сторону медицинского корпуса. Саму её то и дело охватывала дрожь, поэтому с каждым шагом приходилось сильнее стискивать челюсть, чтобы сохранять видимость спокойствия. Удавалось с трудом. Сердце не переставало нервно колотиться от пережитого ужаса, и периодически подкашивались ноги. Оля мысленно порадовалась, что не надела туфли после того, как Слава её переобул, иначе она давно бы упала.       Оля не впервые выезжала в лагерь вожатой, но имеющегося опыта было недостаточно, чтобы спокойно реагировать на подобного рода происшествия. Она вообще сомневалась, что к такому можно привыкнуть. Научиться не паниковать — да. Не ловить остановку сердца всякий раз, как ребёнок оступится — нет. Такой выдержкой Оля не обладала, поэтому чуть не лишилась чувств, когда Маша сказала, что Аня упала. Вид она при этом имела взъерошенный и несколько безумный, отчего Оля почти сразу уверилась, что одна из её подопечных как минимум убилась. Она последний раз так быстро бегала, когда гналась за автобусом, потому что опаздывала на экзамен. Автобус Оля обогнала, жаль только, что это был не её.       Она неосознанно покрепче сжала ладонь Ани, напоминая себе, что девочка жива и относительно цела. Ручка у неё была маленькой даже в сравнении с её собственной и холодной. Почти ледяной. К вечеру, конечно, похолодало, но не настолько, чтобы превратиться в ледышку.       Оля обернулась на Аню и снова испытала приступ тревоги. Она встрепенулась в груди, как птица на ветке, решившая, что в кустах мелькнул хвост кошки. Его на самом деле не было, но осторожная птица на всякий случай переместилась на ветку выше. Оля тоже решила перестраховаться. Аня выглядела пугающе бледной, почти прозрачной и мелко дрожала, только зубами не стучала, чтобы казалось, будто они идут по снежной пустыне.       — Анют, замёрзла? — как можно ласковее спросила Оля, мысленно костеря себя за слабость голоса.       Аня не ответила, казалось, просто не услышав её. Мысленно она явно была где-то далеко и двигалась только потому, что её буквально на буксире тащили за собой.       Оля забеспокоилась ещё сильнее, подумав, не ударилась ли Аня головой. Не хватало ещё сотрясения. Она заставила себя отогнать навязчивые мысли и, сняв ветровку, накинула на плечи девочки. Аня отмерла.       — Ольга, — она споткнулась на отчестве, которое отказывалось всплывать в памяти, словно его никогда не называли, и спросила иначе:       — Оля, а куда мы идём? Вожатая её заминки не заметила.       — Как куда? — с лёгким смешком спросила она. — К врачу, конечно. Ты упала. Травмировалась. Тебя должны осмотреть.       Ане показалось, что её окатили ледяной водой, и инстинкты сработали быстрее мозга. Она наскочила на Олю со спины, обхватила руками за талию и, уткнувшись лицом ей в спину, громко заревела. Действие это могло показаться несколько театральным, но играть на публику Аня умела, поэтому собственное отчаянье, которое она вкладывала в каждый свой жест, не позволяло сомневаться в её искренности. Казалось, Аня из тех детей, что закатывают «концерты» в магазинах, не получив требуемую игрушку, но к ней это не относилось.       Анечка всегда была девочкой простой, даже наивной. Энергичной и дружелюбной, но точно не жадной и не капризной. Имея две конфеты для себя и Сони, свою она без лишних колебаний отдавала Машке, лишь бы та улыбалась. Если маленькая Аня не получала желаемого в магазине, что случалось крайне редко, она принимала это как данное. Взрослая Аня и вовсе не любила ходить по магазинам. Её считали примерным ребёнком, образцом хорошего поведения. Родители получали хвалебные отзывы на дочь и в детском саду, и в школе, и в художке, чему, конечно, безмерно радовались. Но в мире нет ничего идеального. У всего есть недостаток, изъян.       Образцовая девочка Аня превращалась в настоящее исчадие ада, стоило ей на глаза попасться хоть одному белому медицинскому халату.       Маша была права, когда говорила, что страх появился ещё в детском саду. Ни она, ни воспитатели при всём желании не смогли бы забыть Анькиных эмоциональных всплесков, когда в группу заглядывала медсестра. И если бы Аня боялась одна… Но она обладала удивительной способностью заражать своим энтузиазмом окружающих. А Анюта, будучи девочкой ответственной, если бралась за какое дело, то с воодушевлением и полной отдачей. Ревела она так, что через пару минут к ней присоединялись не только товарищи по группе, но и взрослые, которые буквально головой бились от бессилия успокоить детей и проклинали медсестру, неосторожно показавшуюся на глаза.       — Аня, ты чего? Что случилось? — запаниковала Оля, и Аня, продолжая заливать её одежду слезами, даже посочувствовала вожатой.       Оля ведь не знала, что истерика была лишь вынужденным спектаклем. И если она не купится на него сейчас, то вскоре станет свидетелем истерики настоящей. И её контролировать Аня уже не сможет, поэтому за последствия отвечать придётся Оле.       — Они меня бросили! — вскричала она, жалобно заглянув снизу в глаза вожатой, развернувшейся в тисках её рук. — Маша с Любой ушли, и в этом виновата только я.       Под растерянным взглядом Оли, Аня разревелась сильнее и спрятала лицо в складках её футболки в районе живота.       Слёзы — один из способов манипуляции, который Аня освоила в совершенстве.       Ещё в детстве она научилась определять, когда и как надо плакать. Тихо и жалобно ронять слёзы, робко утирая их платочком, чтобы разжалобить чувствительное материнское сердце. Навзрыд, чтобы привлечь побольше внимания и напугать медперсонал, потому лучшая защита — нападение. И пятилетняя Аня, вспоминая волка из передачи про животных, нападала самоотверженно и яростно. Каждую свою истерику она устраивала с расчетом на то, что та войдёт в историю не только местного медпункта, но детской поликлиники, и будет передаваться из уст в уста медсестрами с врачами, чтобы они боялись её больше, чем Аня их. Этот факт придавал ей моральных сил пережить плановые прививки и внеплановые посещения травматолога, которые с её «ловкостью» случались чаще необходимого.       И сейчас она следила за тем, чтобы крокодильи слёзы не высыхали и казались как можно искреннее. Врала Аня плохо, но драматизировала виртуозно. «Верю!» — буквально кричали глаза всех, кто хоть раз становился зрителем её маленьких выступлений. Ложь — это ведь намеренное искажение правды, а Аня всерьёз была расстроена тем, что обидела подруг.       Правда, чувство это не предполагало столь бурной реакции. Оно выжирало её изнутри безмолвно, и она не собиралась об этом кричать. Но ситуация требовала эмоций, поэтому пришлось изменить собственным принципам и воспользоваться тем, что было при себе. Из двух зол Аня выбрала наименьшее. Признаться в собственной ошибке, которой она ожидала, казалось проще, чем в фобии, с каждым годом все сильнее затягивавшей удавку на её гордости. Она ведь ещё была у неё?       — Они ушли, потому что пришло время ужина, — заметила Оля. — Останься они, Игорь Васильевич ругался бы. И разве ты можешь быть виновата в том, что упала?       — Да! — неожиданно пылко даже для самой себя выпалила Аня. — Я всегда всё только порчу!       — С чего ты взяла? — искренне удивилась Оля.       Аня, проглотив очередную порцию слез, замялась. Она чувствовала, что теряет контроль над ситуацией. Задушевный разговор не входил в её планы, но вожатая выглядела так неравнодушно, что Аню охватило непреодолимое желание рассказать ей всё. Она сейчас была как никогда уязвима. Одно лишнее слово и гордость рухнет песочным замком. Но ей всего лишь нужно было потянуть время…       — Соня… — выдавила Аня и выдержала паузу, баюкая неприятно нывшую руку. — Я считала её лучшей подругой. Она всегда нуждалась в моей помощи, терпела меня, даже несмотря на то, что я постоянно её роняла.       — Как это? — удивилась Оля и, бросив короткий взгляд на её кровоточащие колени, невзначай потянула дальше по дорожке.       Следовало как можно скорее обработать ссадины, но пока Аня не хотела ускоряться, заставлять её силой было как минимум непедагогично, как максимум не в принципах Оли. Портить отношения с подопечными — величайшая глупость. Пока они находились под её ответственностью, то она была для них и мамой, и папой, и другом, и надзирателем. Оступишься хоть раз: перегнёшь палку или не доглядишь, и детки сожрут тебя, не оставив даже косточки. А Аня, давясь слезами и кутаясь в ветровку, рукава которой едва не тащились по земле, рассказала свою душещипательную историю дружбы, начиная с детского сада.       — Ты же не считаешь себя виноватой в ссоре с Соней? — уточнила Оля, когда они оказались напротив нужного корпуса, и Аня встала на месте.       — Что? Нет! Конечно, нет, — уверила Аня. — Она была не очень хорошим другом. Но я думаю, вдруг Соня была права? Нет, она права. Я неуклюжая. Во всех смыслах. Из меня вышла не только отвратительная подруга, но и человек такой себе, — она закрыла лицо руками.       — Откуда такие выводы? — изумилась Оля и, присев на корточки, чтобы компенсировать разницу в росте, заставила её отнять ладони от лица и заглянула в глаза.       Она слушала Аню вполуха, слишком поглощённая переживаниями о её здоровье, но сейчас вдруг поняла, что возможные травмы не могут быть страшнее душевных ран. Её похоронило под лавиной воспоминаний, тяжесть и внезапность которой оказалась столь сильна, что Оля сама чуть не пустила слезу.       В обычно светлом и тёплом зале с любимыми противно желтоватыми обоями и двумя коврами на стенах, оставшимися от бабушки, было зябко и неуютно. Впрочем, как и всегда, когда маму переклинивало после встречи с подругой. За окном бесновалась зима, и Оля, кутаясь в плед, пыталась сосредоточиться на истошном вое вьюги, чтобы не слышать причитаний матери. Оля безмерно любила её, но в такие моменты «помутнений», как она называла периоды маминых стенаний по поводу несовершенства собственной дочери, с тяжестью на сердце считала врагом номер один. Она бросила взгляд на часы над входом и мысленно прокляла их, будто они были виноваты в том, что время тянулось со скоростью улитки, отдаляя час возвращения с работы папы. Рыцаря в серебряных доспехах, который закрывал дочурку щитом и бесстрашно направлял копьё на дракона, которым временно становилась мама.       — Господи, за что мне такое наказание? — голос Нины Ивановны пробился сквозь заунывные напевы непогоды, казалось, спугнув снежную бурю, как собаку у помойки. — Кого я вырастила?       — Человека, — пробурчала Оля так, чтобы мама не услышала, и поковыряла ногтем пластырь на переносице.       День не задался с самого утра. Вечером предыдущего дня подружка и заодно соседка по парте слегла с температурой, одним этим действием подпортив успеваемость по химии всему классу, включая её саму.       Оля хоть и была круглой отличницей, мозгом не блистала. Её верными спутниками выступали ответственность, обаяние и смекалка. Учителя Олю любили. А как можно было не любить: она принимала участие во всех школьных мероприятиях, не прогуливала уроки, писала олимпиады, не раз проходя на муниципальный этап. Правда, только по русскому и литературе, но в их сельской школе и это было предметом для гордости. С алгеброй, геометрией и физикой Оля, скрипя зубами и уча наизусть формулы, справлялась. Пожилая преподавательница биологии в Оле, зубрившей наизусть целые параграфы, души не чаяла и без лишних раздумий рисовала пятёрки. А все гуманитарные предметы Оля просто обожала, поэтому проблем ни с ними, ни с учителями, которые их вели, не имела.       Камнем преткновения стала химия. Умничка Оля, потерявшись в таблице Менделеева где-то между кальцием и мышьяком, поняла, что стремительно летит в бездну прямо с верхушки лестницы, по которой она так долго и упорно взбиралась. Ступени, тысячи ступеней, пройденных ею, проносились перед глазами, пока она неслась со скоростью света вниз, на дно. Обаянию преподавательница-скряга отчаянно не поддавалась, а благодаря окулярам в очках, с помощью которых мальчики выжгли на парте неприличное слово, списать у неё было практически невозможно. Оля была в бешенстве от отчаяния. Химию ей не удавалось не только понять, но и выучить, как она поступала со всеми предметами, где её заточенный под анализ литературных произведений и запоминание правил орфографии мозг выдавал ошибку.       Отчаявшись самостоятельно сделать домашнюю работу, Оля решила списать у кого-нибудь на перемене и села почитать перед сном. Очнулась она после звонка будильника с прочитанной книгой в руках и слипавшимися глазами. Опоздав на физкультуру, Оля получила мячом в лицо, пропустив по этой причине второй урок и перемену перед химией, на которой была внеплановая контрольная работа. Собрав рекордное для неё число неудов в количестве двух, она заснула на географии, сорвав своим храпом урок, а вишенкой на торте стала «драка» с Вовкой, которому она поставила фингал за порванную книгу.       Родителей вызывали в школу.       — Где? Оля, скажи мне, где я ошиблась? — театрально взмолилась Нина Ивановна, замерев в проёме с полотенцем на плече и поварешкой в руке. — Где я недоглядела? Почему ты у меня такая?       — Какая? — машинально огрызнулась Оля, крепче закутавшись в плед.       — Взбалмошная! — отрезала мама. — Настенька вот, дочка Маринки…       — Лекарство от рака открыла? — недовольно брякнула Оля, меньше всего сейчас желая слышать про «Настеньку».       — Написала региональную олимпиаду по химии, — смерив дочь уничижающим взглядом, закончила Нина Ивановна. — Учится целыми днями и с молодым человеком встречается. Из Бауманки. А ты что? Взрослая девушка, а всё дерешься, как мальчишка.       Оля прикусила кончик языка. Гадкий металлический вкус осел во рту, принеся запретное удовольствие.       — Сам виноват. Нечего было у меня книгу отбирать. Я предупреждала, что за Достоевского и двор…       — Какой Достоевский? — вскричала Нина Ивановна, схватившись за голову. — Оля, одумайся! Пора к поступлению готовиться. Медицинский ждёт. А у тебя по химии — дохлая тройка! Настенька трудится в поте лица, думает о своем будущем, не пора ли и тебе оставить книжки и задуматься. С таким отношением ты ничего не добьёшься!       Оля вновь до боли прикусила язык, чтобы не сорваться. Она стремилась быть хорошей: подругой, ученицей, дочерью. Но постоянно терпела крах.       Настенька — дочь маминой подруги. Идеал, образец, эталон поведения. Она с самого детства обижала и унижала Олю, даже не осознавая этого. У неё всегда были собраны игрушки, чистая тарелка в обед, чтобы не приготовили. Настя рано научилась читать, считать, писать. В три она говорила на английском, в семь ознакомилась с трудами Платона и Аристотеля, в десять давала концерты фортепиано и устраивала художественные выставки, в пятнадцать исполнила мечту Нины Ивановны и решила стать врачом. Маленькая Оля была уверена, что мама Настю любит больше, поэтому к первому классу научилась и читать, и писать, и считать до десяти на пальцах. Семь лет ходила в музыкальную школу, пока не сдали нервы. У её папы. Одной грандиозной истерики Оли хватило, чтобы он вышел против мамы и сказал своё твёрдое слово. Человеком он был мягким, как пуховая перина, но внутри него скрывался железный стержень.       Оля чувствовала, что вся её жизнь представляла сплошную гонку. Чтобы она ни делала, Настенька всё равно оказывалась на ступень выше и получала хвалебные оды Нины Ивановны. И Оля решила остановиться. Она стучалась не просто в закрытую дверь, а долбилась головой в глухую кирпичную стену. Глупое и бессмысленное ведь занятие.       — А я не пойду в медицинский, — сказала вдруг Оля и посмотрела матери в глаза.       Это были самые громкие секунды тишины. Соседям следовало постучать гаечным ключом по батареям, чтобы утихомирить их. Оля чувствовала, как колотилось от страха сердце, но на душе у неё, наверное, никогда ещё не было так легко. Губы предательски пытались растянуться в довольной улыбке кота, наевшегося краденой сметаны.       — Как? — Нина Ивановна схватилась за сердце и осела в кресло.       Это был нож в спину. Самое настоящее предательство. Покушение на святое — семейную традицию. Родители Оли были врачами. Бабушка с дедушкой тоже. А ещё прабабка и муж её двоюродной сестры. Про остальных предков она не выясняла, но почему-то была уверена, что те также носили белые халаты. Оле мама тоже прочила будущее в больнице. И до этого момента она не думала спорить, в глубине души ещё надеясь сыскать материнское признание.       Оля вдруг подумала, что живёт так, как хочет мама, а не она сама. Она никогда не желала быть первой, её не интересовали отличные отметки, и медицинский ей даром был не нужен. Пахать ради него Оля тем более не хотела. Нина Ивановна хвалила Настеньку, сокрушалась на своё чадо, и Оля, как хорошая дочь, делала всё, чтобы не расстраивать маму. Но разве хорошая мать не желает своему ребёнку счастья?       — Я не хочу быть врачом, — повторила Оля, пробуя протест на вкус.       Он ей понравился. Она впервые чувствовала, что поступает правильно. Разум её протестовал, но сердце кричало, чтобы не останавливалась.       — И кем же ты хочешь быть?       Оля не думала об этом. Но молчание означало бы безоговорочную капитуляцию. Она больше не могла позволить себе слабость. Иначе так и останется безвольной марионеткой в умелых руках кукловода. В голове, словно озарение, возник образ преподавательницы по литературе, поддержавшей её в борьбе за Достоевского, и Оля выпалила:       — Учителем! Я буду учителем!       Нина Ивановна побледнела не то от злости, не то от близости инфаркта.       — С ума сошла? — выдавила она. — Мячом сильно ударило? Учителем ты ничего не добьёшься!       Оля вскочила с места и бросилась в прихожую. Бежать. Не важно куда. Лишь бы не видеть маму, которой достаточно будет пустить пару слезинок, чтобы она дала на попятную. Почувствовав вкус свободы лишь раз, Оля уже не сможет послушно сидеть на поводке.       — А мне ничего не нужно! — кричала она в ответ, впопыхах обматывая вокруг шеи шарф и путаясь в рукавах пуховика. — Я буду счастливой!       — Ты ничего не добьёшься! — догнал её на лестничной клетке исступлённый голос матери, но Оля оборвала его, хлопнув дверью.       В тот день в снежном буране пропала без вести хорошая девочка Оля. Вместо неё вернулась бунтарка. Нет, она не ударилась во все тяжкие. Закончила школу с золотой медалью, сдала экзамены, поступила в педагогический. Но Оля больше не пыталась соответствовать ожиданиям матери. Нина Ивановна злилась, попрекала её, давила морально, предрекала темное, беспросветное будущее и клялась, что на её помощь дочь может не рассчитывать. Оля, помня зачем-то, что сила действия равна силе противодействия, в упрямстве маме не уступала. Каждое действие, как удар в спину, назло матери.       Оля чувствовала, что поступила правильно. Это была её жизнь. Её выбор. И она была вольна быть такой, какой хотела, пока её поведение не противоречило закону и социальным нормам. Но привитое с детства правило: мама всегда права, прочно сидело в голове вместе с заевшим, как пластинка, «Ничего не добьёшься!»       Оля больше не смотрела маме в глаза. Не могла. Если бы не поддержка отца, она бы сдалась. Но пока он верил в неё, Оля продолжала идти. «Я всего добьюсь и докажу ей, как она ошибалась», — каждое утро убеждала Оля своё отражение, позабыв о том, что собиралась просто быть счастливой.       «Ничего не добьёшься!»       Оля была уверена, что оборвала все ниточки. Тогда почему ей казалось, что её продолжают дёргать то за руку, то за ногу, заставляя действовать против воли.       «Я буду счастливой!»       — Ты хороший человек! Слышишь? — Оля схватила Аню за плечи, не позволяя разорвать зрительный контакт. — И подруга ты тоже замечательная. Конечно, ты совершаешь ошибки. Мы все их совершаем. Это личный опыт, который нельзя извлечь из чужих ошибок. Но они не делают тебя плохим человеком. Запомни! Пока ты любишь и заботишься о любимом, пусть неуклюже и неумело, плохой никогда не станешь.       — Но ведь я фальшивка, — опустила глаза Аня. — Сплошной обман. Я всегда на позитиве, улыбаюсь и активно общаюсь с окружающими, чтобы никто даже не заподозрил о том, что мне может быть не весело. Не понял, что у меня есть слабости или недостатки. Я обманываю.       — Но разве это не естественно? — нахмурилась Оля, чем привлекла внимание Ани. — Менять манеру поведения в зависимости от собеседника, чтобы не обидеть. Адаптироваться к ситуации. Все лгут в разных обстоятельствах. Почему умение находить с людьми общий язык считается неправильным? Что есть «настоящее» лицо?       — Но ведь это остаётся обманом, — запротестовала Аня. — Оттого, что я меняю манеру поведения в зависимости от круга общения, я не перестаю быть неуклюжей, наивной, трусливой, эгоистичной и ещё целый список длинной в мою жизнь. Я продолжаю лгать друзьям.       — Ты не доверяешь им?       — Доверяю, — покачала головой Аня. — Просто боюсь, что я настоящая им не понравлюсь.       — А какая ты настоящая? Я услышала только набор недостатков, — заметила Оля. — А достоинства? Все люди в той или иной ситуации бывают трусливы и эгоистичны. Это не порок.       Аня подняла на неё изумлённый взгляд, словно Оля открыла ей тайну мироздания.       — Ты ведь думаешь о чувствах Любы и Маши?       — Да, — проблеяла Аня.       — Значит, уже и не законченная эгоистка, — заключила Оля. — Ты вступилась за Любу, точно зная, что больше не сможешь общаться с подругой детства?       — Да, — уже увереннее ответила Аня.       — Значит, уже не трусливая, — припечатала Оля. — И последнее: зачем ты улыбаешься?       — Чтобы окружающие были рады.       — Тогда в чём твоя проблема? — улыбнулась Оля. — Не загоняйся. Весь мир может считать тебя плохой, ты сама можешь так думать, но всегда найдутся люди, которые будут считать тебя лучшей.       Аня молчала. Смотрела пристально ей в глаза, словно искала в их глубине сокровища, и молчала. По выражению её лица нельзя было сказать, что она чувствовала или думала, но Оля кожей ощущала, как изменилась атмосфера вокруг девочки. На мгновение ей показалось, что воздух стал плотнее и едва вибрировал, как после дождя в жаркий день. Она выпрямилась, посмотрела на Аню целиком и проглотила чуть не сорвавшийся с губ вскрик.       Оля моргнула, прогоняя морок, и облегчённо выдохнула. На месте Анюты с невинными косичками ей почудилось собственное отражение несколькими годами младше. В ней было столько же решимости напополам с энтузиазмом, что они просто витали вокруг, не помещаясь внутри. Окружающих бросало в дрожь от давления, исходившего от неё. Оля по-своему любила ту версию себя, но Ане становиться такой не желала. Где теперь была та Оля, верившая, что может свернуть горы?       Она перегорела. Думала, что всё ещё ярко горит, а на самом деле уже просто тлела.       — Оля, — позвала Аня. — Думаешь, я хорошая подруга?       — Наверное, — легкомысленно пожала плечами вожатая. — Что вообще значит «хороший»? Надёжный или удобный? Решать тебе.       Аня кивнула и порывисто обняла её. Оля, не сдержав ласковой улыбки, осторожно обняла в ответ, и сердцем, и разумом чувствуя, что поступает правильно. Научиться бы ей ещё прислушиваться к собственным советам.       — Может, не пойдём к врачу? — заговорщицки прошептала Аня, всё ещё не теряя надежды избежать встречи с человеком в белом халате.       — Это ещё почему?       — Ну… — протянула Аня, ища достойную отговорку, — не доверяю я им.       Оля нахмурилась, чувствуя подвох, но не находя его. Она уже собралась объяснить, что медперсонал лагеря — профессионалы своего дела и переживать не стоит. Тем более из-за содранных коленей. Но тут, как назло, на лавке сидела одна из врачей, запомнившаяся Оле только потому, что она проводила озокеритотерапию, над названием которой они постоянно хохотали с другими вожатыми. Морщинистая, как черепаха, и вечно недовольная, она разговаривала по телефону, восседая на скамейке неподалёку от входа. Её чёрные, тщательно прорисованные брови удивительным образом изгибались, мешая верно истолковать эмоцию: не то злится, не то забавляется. Тёмные волосы у неё мелко вились и пушились, словно одуванчик, напоминая объемные парики клоунов в цирке. Только вот шутить она совсем не умела.       — Чё хотела-то! — рявкнула она в трубку так, что даже они услышали. — Ну, говори, ёкарный бабай. У меня работы непочатый край. Эти дети, процедуры всякие, бумажки. Голова кругом! Ещё глисту в скафандре прислали. Но парень толковый. Ты лучше скажи, чё хотела-то? Что? Ихний дом?       Оля как филолог испытала культурный шок и еле удержалась от того, чтобы закрыть Ане уши. Лучше бы она матюкнулась. Дети знают, что ругаться матом плохо. А вот о том, что быть безграмотными ещё хуже, им едва ли кто-нибудь скажет. За нецензурную брань штрафуют, а за «ихние» и «ехай» образованные и безрассудные люди, которые осмеливаются делать замечания, могут не досчитаться зубов. Аня обратила на Олю наполненные мольбой глаза и протестующе вцепилась ей в руку.       — Думаю, она сейчас занята, — нашлась Оля, тоже не горевшая желанием обращаться к этой женщине. — Но я знаю, кто может нам помочь!       Мысль у неё в голове загорелась, словно лампочка, и, не видя паники в глазах Ани, Оля решительно потянула её в сторону главного входа. Она смутно представляла месторасположение кабинета Славы, но почему-то не сомневалась, что найдёт его с первого раза. В ней взыграло непривычное воодушевление, от которого чаще билось сердце, покалывало кончики пальцев и тянуло глупо улыбаться.       — Какие удивительные в своей глупой искренности девушки, — промурчал Мурзик, следя за ними с подоконника. — Такие и Домовому помочь смогут.