Лето, лагерь, полтергейст

      День клонился к ночи, а голова Славы к поверхности стола, которая с каждой минутой становилась всё привлекательнее для его уставшего организма. По ощущениям, он за день написал столько, сколько не писал за всю свою жизнь Пушкин. Перед глазами у него уже рябило от букв печатных и прописных. И сознание, словно издеваясь, воспроизводило образ Оли. С их первой и единственной встречи прошло несколько часов, а мысли вновь и вновь возвращали его в тот момент, когда они сидели на лавке. Было в этом что-то необычно приятное для такого простого, казалось бы, занятия.       Слава отложил ручку и полностью отдался гравитации. Щёку неприятно сплющило о твёрдую поверхность, когда он всё-таки прилёг на стол. Взгляд зацепился за кушетку, которая, казалось, взывала к нему, молила: «Иди ко мне. Я так одинока. Приляг». Слава резко выпрямился так, что перед глазами зарябило. Видимо, он всё же переработал.       — Мяу! — рявкнул у него за окном Мурзик, и Слава дёрнулся, чуть не упав со стула, покатившего на своих маленьких колёсиках в вечность.       — Мурзик, чтоб у тебя хвост облез, — проворчал он, но окно открыл. — Чего тебе, морде усатой, неймётся?       — Мяу, — ответил Мурзик и требовательно ткнулся мокрым носом ему в руку. «Это не мне, а моим любимым и близким на месте не сидится», — читалось в глазах кота.       — Моей вот родне тоже, — вздохнул Слава, принявшись наглаживать ушастую макушку, и бросил короткий взгляд на мобильник. — Отец телефон оборвал. Я бы его отключил, но маму волновать не хочу. А ему отвечать.       — Мяу, — поддержал кот. «Васильич мой задумал что-то. Боюсь, как бы ему за кражу сметаны хвост не прижали. А Домовой вообще помирать собрался. Вот что мне с ними делать?»       — Знаю, что глупо, — взъерошил себе волосы Слава, не поняв тяжёлой кошачьей жизни. — Но не могу я с ним говорить. Не хочу! Я не обижаюсь, просто ещё злюсь. Мне остыть надо. Он ведь не со зла. Я знаю. Волнуется. Помочь хочет, — он посмотрел коту в глаза и невесело усмехнулся. — А я просто никак не могу свыкнуться с мыслью, что дедушки больше нет.       — Мяу, — жалобно протянул Мурзик и притёрся мордой к его плечу. «Мне жаль», — говорили его глаза.       Их прервал стук в дверь. Или, скорее, грохот. Кто-то долбил в лучшем случае ногой, в худшем пытался проломить дверь прикладом. Слава закрыл створку и инстинктивно крикнул: «Войдите», а Мурзик сбежал, уже зная, кому так сильно требовался его любимый собеседник. После Игоря Васильевича, конечно.       — Слава! — вломилась в кабинет Оля. — Выручай. Анька упала.       И она слишком радостно для всей ситуации вытолкнула вперёд девчушку с косичками. Оля светилась, явно обрадованная встречей с ним, и он не сдержал ответной улыбки. Внутри у него всё вдруг перевернулось, взорвалось, разлетевшись в разные стороны глупым конфетти, да так и осталось лежать убогими цветными кучками, которые никак не получалось собрать воедино. Они с ней замерли на долгие мгновения, зацепившись взглядами, и пытались понять не то самих себя, не то друг друга. Оба не преуспели.       Аня в этот момент не могла оторвать глаз от Славы. Тревога, бурлившая в ней, как вода в кастрюле, достигла температуры кипения, стоило попасть в поле зрения её главному триггеру, белому халату, и она выплеснулась обжигающей паникой.       — Оля, у меня что-то голова кружится, — едва слышно выдавила она, чувствуя усиливавшуюся дурноту.       Вожатая вроде что-то сказала, но Аня не разобрала ни слова, потому что в ушах у неё, по ощущениям, бушевало море. Она слышала только шум, какой бывает, если приложить ухо к ракушке. У неё такая лежала дома на комоде. Люба привезла им с Машкой сувениры с каникул. Холодный пот противно облепил тело. Обзор сузился до двух небольших точек, и Аня видела только отвратительно белый халат. И он резко метнулся в её сторону. Ей бы закричать, но голос пропал, словно его украла морская ведьма. Она инстинктивно попыталась отшатнуться, но тело не послушалось, похороненное под волной слабости. Сердце громко бухнуло о рёбра, пробившись сквозь гул в ушах, и размытая картинка перед глазами резко потемнела.       — Мать моя, Достоевский! — выругалась Оля, успев подхватить подопечную до того, как её затылок встретился с плиткой. — Аня! Ты меня слышишь? У неё обморок. Слава! — рявкнула она, и врач, прикидывавшийся истуканом, отмер.       Подскочил к ней с выпученными глазами и попытался уложить Аню на пол для проведения сердечно-легочной реанимации, а когда Оля послала его за нашатырем, запутался в ногах и чуть не расшибся сам.       — Ты пьяный, что ли? — возмутилась вожатая, положив Аню на кушетку и похлопав её по щекам. — Нашатырь неси!       — Ищу я! — огрызнулся Слава, потроша аптечку подрагивавшими руками.       Оля, едва помня себя от стресса, проверила пульс. В сознании у неё рявкнула преподавательница, проводившая практику по оказанию первой помощи, и она вспомнила, что сначала надо оценить собственную безопасность. Оля мысленно влепила себе подзатыльник, а руки уже автоматически заняли позиции для проверки дыхания.       Ладонь легла на лоб, два пальца подцепили подбородок, запрокинув голову. Она наклонилась к лицу Ани так, чтобы видеть грудную клетку, как учили на практике, и мысленно начала считать до десяти. Девочка дышала. Естественное, казалось бы, действие, но Оля второй раз за день чуть сама не лишилась чувств от облегчения. Она снова похлопала Аню по щекам и, не добившись реакции, бросилась открывать окна, несмотря на то, что в кабинете было достаточно свежо благодаря работавшему кондиционеру.       Слава знал, что вожатыми работали студентки педагогического университета, которых как будущих педагогов учили оказывать первую помощь. И Оля, несмотря на волнение, показывала на практике всё, чему её учили. Она не терялась, не паниковала и была сосредоточена больше, чем он.       На пол посыпались упаковки бинтов, жгуты, коробки с активированным углем, тюбики с мазями, но нужный бутылёк никак не желал находиться. Слава чувствовал, как у него самого начинается паника. Её только не хватало. Полтора года без практики оставили свой отпечаток.       Растерялся в экстренной ситуации, как первокурсник. Ему срочно требовалось собраться. Врач он или кто?       «Врач, не уверенный в своих силах, не сможет добиться успеха», — прозвучал в сознании голос дедушки, любившего цитировать великих, имена которых Слава никогда не запоминал.       Проблема была как раз в том, что он никогда не стремился к успеху. Тем более во врачебном деле. Просто дед с отцом были врачами, и он, преуспевавший по этой причине в естественных науках, без лишних колебаний, но и энтузиазма, пошёл в медицинский. Честно отучился, умудряясь совмещать хорошую учёбу со всякими развлечениями вроде клубов, выходных на природе, велотуризма и стритрейсинга. В гонках по ночным дорогам его неизменно сопровождал дедушка, которой и подарил внуку BMW вопреки возмущениям мамы. Радовались машине они вместе.       Слава был убежден, что работа является лишь способом заработка и не может приносить удовольствия. И несмотря на то, что дедушка его, казалось, искренне наслаждался, возясь с больными детьми, мнения своего он не изменил. И при всей своей вспыльчивости Слава перенял от отца усидчивость, поэтому рутина в поликлинике его не раздражала, а даже успокаивала. После ординатуры он отработал год и поработал бы ещё, если бы не иссякшая мотивация к любым занятиям. Кроме сна и гонок. Жизнь тогда потеряла смысл.       Зажёгся экран телефона. Слава зацепился периферийным зрением за селфи с дедушкой, стоявшим на обоях, и взбесился на собственную ничтожность.       Слава успел подрастерять навык общения с детьми, но пока он нёс ответственность за их здоровье, у него не было права на ошибки.       — Я сейчас позову ту безграмотную тётку с озокеритотерапии, — разозлилась Оля, не сумев вспомнить в смятении больше ничего с лекций по первой помощи. И Слава окончательно взял себя в руки.       — Ноги выше уровня головы, — бросил он, наконец найдя искомое. — Кофту свою сними, сверни и под ноги ей положи.       Оля спешно принялась выполнять указания. Слава преобразился на глазах. Словно сбросил лягушачью кожу и превратился в настоящего врача: собранного и уверенного профессионала. Когда он запаниковал, Оля испытала ужасное огорчение. Она знала Славу один вечер, за который они сказали друг другу слов меньше, чем говорит среднестатистический трёхлетний ребёнок, но он произвёл на неё впечатление человека серьёзного и решительного.       Поэтому его поведение разочаровало её, а Оле тяжело давалось принятие собственных ошибок. И у неё даже не было возможности свалить всю вину на Славу, потому что он не был виноват в иллюзии, которую она создала. Оля была рада узнать, что не ошиблась на его счёт.       — Мочки ушей ей разотри, — приказал Слава, пока сам возился с нашатырным спиртом, пытаясь капнуть немного на ватку и не разлить ядрёную жидкость.       Пока Оля следовала его инструкциям, он поводил ватным облачком у Ани перед носом. Действие быстро возымело эффект: она медленно начала приходить в себя.       — Что с ней случилось? — облегчённо выдохнув, спросил Слава, принявшись растирать девочке руки.       — Скатилась по склону у футбольной площадки, — сосредоточенно отозвалась вожатая. — А если это сотрясение? — всполошилась Оля. — Она не говорила, что ударялась головой, но вдруг… Может, в скорую?       Слава не успел ответить.       — Нет! — простенала Аня, уверенная, что умрёт, если на неё нападёт толпа людей в одежде с красным крестиком.       Бригады скорой для неё представлялись стаями бешеных собак. Они не носили отвратительных белых халатов, но красные плюсы, вышитые на их униформе, вводили в ужас не меньше. В школе учили, что плюс на минус даёт минус, поэтому при встрече врачей скорой мысленно принималась умножать их на минусы. Но они, к её огорчению, не спешили распадаться на атомы.       — Обычно сознание теряют сразу после падения, — проигнорировал её Слава, нахмурившись, словно мысленно сверялся с текстом учебника, и бросил вопросительный взгляд на Олю.       — Когда я прибежала, она была в сознании, — отозвалась вожатая, скосив взгляд на Аню. — Ни головокружения, ни тошноты.       — Лучше перестраховаться и вызвать скорую. Пусть на КТ отвезут, — он встал, чтобы взять телефон, но вновь был прерван.       — Не надо! — истерично взвизгнула Аня, сев одним рывком, чем вызвала у Оли приступ острой паники. — Я в порядке! Я ничем не ударялась!       — Полегче, — среагировал Слава, инстинктивно подавшись в её сторону, чтобы подстраховать, но Аня шарахнулась от него, как дикий котёнок.       — Не подходите!       Она отшатнулась к стене, вжавшись в угол между ней и ширмой, скрипнувшей от напора, но устоявшей на месте. Слава рефлекторно отскочил назад, напоролся на стол, больно ударившись бедром об угол и даже не поморщившись, неосознанно схватился за сердце. Они испуганно таращились друг на друга долгую минуту, а у Оли в голове билась мысль: «Сейчас подерутся». Она перевела опасливый взгляд на Славу, вновь переживавшего метаморфозу. Первичный испуг сменялся гневом, застилал глаза белой пеленой ярости. Оля почувствовала топот мурашек, пробежавших вдоль её позвоночника, а в груди наперекор инстинкту самосохранения приятно заныло. Слава будил в ней чувства, о которых она даже не подозревала, и её детское любопытство медленно открывало глаза, тянуло носом сладкий аромат, подобно кошке, почуявшей жареную рыбу. Оно урчало внутри и тянулось к Славе.       Оля тряхнула головой, прогоняя морок. Вернула контроль над эмоциями и выражением лица. Напряжение в комнате грозилось заискриться сломанной розеткой, а она ничего не знала об электрике, поэтому безрассудно ткнула вилкой прямо в эту розетку:       — Ты сегодня в скорую позвонишь или нет?       — Нет! — надрывно вскрикнула Аня и сильнее прижалась к стене, почти слившись с ней из-за неестественно пугающей бледности.       — Тут не скорую, а психбригаду вызывать нужно, — недружелюбно заметил Слава, скорчив оскорбленную гримасу.       — Заткнись! — процедила Оля. -— Ты врач вообще?       — Да. По образованию.       — Но, видимо, не по призванию.       — Отпустите меня! — истошно закричала Аня и громко разревелась, закрыв лицо руками, словно это могло помочь ей исчезнуть из ненавистного кабинета.       Она чувствовала себя лимоном, из которого безжалостно выжимали сок. Последняя дощечка здравомыслия, удерживавшая бурный поток паники, сломалась под напором, и её накрыло истерикой. Перед глазами не переставая маячил белый халат, раздражая психику, а вновь и вновь произносимое «скорая» — как ножом в сердце. Её бросало то в жар, то в холод. Голова шла кругом, и недавний ужин, казалось, рвался наружу вверх по пищеводу. Аня чувствовала, что элементарно задыхалась в этой отвратительной белой комнате, пропахшей стерильностью, хлоркой и медикаментами. Её собственная клетка, из которой не вырваться. Из горла рвался отчаянный крик о помощи. Она бы звала маму или папу, но даже они не помогут ей. Никто не поможет ей, кроме себя самой.       Аня помнила день, когда возненавидела «белые халаты». Помнила в мельчайших подробностях.       Душно. Коридор напоминал улей. Люди, забившие его до отказа, копошились, бубнили, причитали, создавая неразборчивый гул. Под фикусом у окна мальчики играли в машинки. Неподалёку дрались за место в очереди две мамаши. Перестав ругаться друг с другом, они объединили усилия и наехали на молодого паренька, казалось, пытаясь задушить его своими внушительными грудями, которыми вскармливали чад. Слева от них сухонький старичок читал газету, периодически бросая взгляды то на дверь процедурного кабинета, то на пухлощёкого внука, вязавшего морской узел на своих шнурках. Справа какая-то бабушка самозабвенно вещала хнычущей внучке:       — Ну-ну, не плачь, не позорь старуху. Смотри, никто не ревёт, одна ты у меня, — она тяжело вздохнула и любовно погладила девочку по голове. — Медсестры не любят плакс! Вот она как разозлится, как возьмёт, как воткнёт иглу…       — И что? — шмыгнула носом внучка, испуганно вытаращившись на неё.Аня с мальчиком тоже заинтересовались, навострив уши.       — Попа болеть будет. Сидеть не сможешь, — пригрозила она. — Так что прекращай лить крокодильи слёзы. Прекращай, кому сказала! И в кабинете реветь не смей!       Девочка, вопреки наказам бабушки, захлебнулась собственными слезами. Уткнулась лицом в ладони, пряча лицо, и буквально взвыла, обратив на себя внимание не только присутствующих детей, но и родителей. Из кабинета, как по заказу, раздался душераздирающий крик, будто свинью заживо резали, и Аня теснее прижалась к маме, вцепившись пальчиками в её одежду.       — Это все страшилки в вашем арсенале или будет что-то ещё? — недовольно поинтересовалась Елена, обняв Аню.       — А что я не так сказала? — искренне удивилась старушка.       Елена скривилась, как лимон проглотила, и пробормотала что-то настолько нечленораздельное, но, очевидно, неприличное, что Аня даже не стала пытаться разобрать. Она спрятала заложенный нос в теплом шарфе, который отказалась снимать, несмотря на комфортную температуру в помещении. Горло саднило, словно его обрабатывали наждачкой, а дополнительный элемент одежды хоть немного сглаживал отвратительные ощущения. Может, не физически, но морально уж точно.       Из кабинета вывалился длинноногий мужчинка. Одной рукой он пытался удержать ревевшего белугой и извивавшегося ужом сынишку, второй неуклюже салютовал шляпой-федорой, а третьей у него не наблюдалось, поэтому дверь он закрывал ногой, не сильно преуспев. Сын его, светловолосый мальчишка в джинсовых шортиках, не прекращал подавать сигналы SOS, перепугав всех детей в очереди. Аня смотрела на него широко распахнутыми глазами, даже не представляя, какие пытки совершались над беднягой за деревянной дверью, куда уже волочила свою внучку бабуля, вновь причитая что-то успокаивающе ужасающее. Девочка отчаянно сопротивлялась: вопила и упиралась ногами в пол, вынуждая тащить себя, как вол плуг.       — Мама, мне страшно, — Аня дёрнула её за рукав. — Давай уйдём.       — Котёнок, ты чего? Не слушай никого. Ничего страшного нет.       Вопреки её словам из пыточной снова раздались мученические стенания, а после бабушка вынесла на руках невменяемую зарёванную внучку, почему-то благодаря кого-то в кабинете. Пока Аня неотрывно наблюдала за этой картиной, внутренне содрогаясь от ужаса, Елена успела встать и теперь настойчиво тянула её за собой.       — Я боюсь, — замотала головой Аня, как собачка на приборной панели.       — Я буду рядом.       Елена привычным движением заправила за ухо выбившуюся из укладки прядь, намереваясь отвлечь внимание дочери, и, присев перед ней, приглашающе раскрыла руки. Улыбка у неё была мягкой и такой родной, что Ане пришлось прикусить изнутри щёку, чтобы не поддаться на чары. Она не попадется на эту удочку. Уж кто, а Аня свою маму знала. Та всегда получала желаемое, даже если речь шла о действиях и реакциях людей. Но дочь, пусть и маленькая, видела её насквозь. Кровь от крови. Собственное отражение не обманешь.       — Я не пойду, — отчеканила Аня и сжала губы в тонкую линию, как делала мама, чтобы казаться грозной.       — Не используй мои приёмы против меня, — по-доброму усмехнулась Елена, подавив вспышку в душе. — Анют, скажи: ты взрослая?       — Да! — незамедлительно отозвалась Аня, не заметив подвоха.       Елена задушила совесть и дала пинок материнскому инстинкту, требовавшему защищать своего детёныша. Это была грязная игра. Она знала слабое место своей дочери и нагло этим пользовалась. Обычно Елена не обременяла себя лишними моральными терзаниями, идя к намеченной цели. Если требовалось пройти по головам, она без лишних колебаний наступала грязной подошвой на чужие макушки. И жизнь, и люди никогда не были к ней благосклонны, поэтому Елена научилась выживать. В школе она без раздумий колотила всех, кто смел дразнить её громоздким «безотцовщина», в колледже совмещала работу с учёбой, едва сводя концы с концами, а потом лучшая подруга увела парня. И это был первый раз, когда судьба улыбнулась ей, потому что иначе она бы никогда не встретила Игоря, с которым почувствовала себя полноценной. Будто она всё время была пазлом с недостающей деталью. И стоило той встать на место, Елена обрела душевное спокойствие. Вторым подарком судьбы стала Аня.       Дочка была её уменьшенной копией. Даже «волчий» взгляд из-под бровей выходил в точности, как у неё самой. Характером, конечно, Аня пошла в отца: покладистая, ответственная, рассудительная. Зато решимости, бараньему упрямству и риску она научилась у неё. Елена не знала: радоваться ей или начинать пить успокоительные.       — Взрослые иногда делают то, что они не хотят, — заметила она.       — Зачем?       — Их вынуждают обстоятельства, — пожала плечами Елена. — У тебя, например, воспаление лёгких. И нам надо делать… — она замялась, подбирая слово помягче, чем «укол», — инъекции, чтобы скорее поправиться.       — Всё равно не хочу! — протестовала Аня, отказываясь подчиняться логике. — Это больно!       — И вовсе нет, — ласково увещевала Елена, незаметно обвивая дочь руками.       Она не то чтобы врала. Скорее приукрашивала действительность. Для неё самой какой-то укол не выглядел катастрофой вселенского масштаба. Приятного мало, но точно не смертельно. Только Елена забыла, что взрослые и дети живут в разных мирах: то, что пустяк для неё, для дочери целое испытание.       Впоследствии она много раз прокручивала в голове тот день, анализировала свои действия и думала, можно ли было сыграть по-другому сценарию. Но мысленно двигая фигуры, меняя слова и действия, Елена всегда приходила к одному и тому же концу: Аня начинала панически бояться врачей. Она даже обращалась к психологу, которая долго объясняла, что виной случившемуся была не Елена, а целый ряд факторов. Повлиять на все просто невозможно. Ей пришлось принять тот факт, что прошлое не изменить, и месить его, как грязь в луже, занятие бесполезное. Нужно оставить и двигаться дальше. Действовать в настоящем и надеяться на будущее.       Но тот день они с дочерью все равно будут вспоминать с содроганием.       — Нет! — запротестовала Аня и тут же оказалась в крепкой хватке матери. — Пусти! — запищала она, изворачиваясь змеёй, но Елена только крепче сомкнула руки.       — Котёнок, пожалуйста, — выдохнула она. — Потерпи всего минутку. А я тебе потом конфетку дам.       — Это точно не больно? — поддалась Аня.       — Если только совсем чуть-чуть, — призналась Елена, войдя в кабинет. — Но я буду рядом. Обещаю.       Знала бы она, чем всё это обернется в будущем, бежала бы вместе с дочерью без оглядки подальше и от поликлиники, и от медсестёр. Сводила бы в частную клинику или попросила кого-нибудь из знакомых с медицинским образованием. В общем, сделала бы всё возможное, чтобы Ане не пришлось переживать маленький кошмар, внезапно вылившийся в настоящую хроническую фобию. Но Елена тогда даже представить не могла, что её гибкая характером дочь может сломаться.       Аня не слушала разговора мамы с женщиной в белом халате, занятая осмотром помещения, тщетно пытаясь убедиться в собственной безопасности. У мамы на руках она чувствовала себя защищённой, но холод кабинета, пропахшего чем-то резко смердящим, кусал за оголённые участки кожи. На стене красовались плакаты, из которых Аня вычленяла пару известных ей букв. В противоположном конце громоздились шкафы со стеклянными дверцами и стояла ширма. Она крепче обняла маму, почувствовав новый приступ тревоги. Сердце, по ощущениям, упало в пятки и продолжало испуганно биться уже там. В животе неприятно сжималось и вибрировало, может, щекотало, но ей это определённо не нравилось.       — Проходите, — безэмоционально бросила обитательница холодной комнаты, и Аня обратила на неё внимание.       Худощавая, как глиста, и костлявая, как рыбий скелет. Острые скулы могли придавать её лицу величественности, но волосы были так сильно стянуты в пучок, что она походила на богомола.       Аня однажды нашла такого на площадке и не расплакалась от страха только потому, что кошка схватила его раньше, чем он успел напасть. Котов Аня любила. Насекомых — нет. Говорила медсестра сухо и с хрипотцой, вызвав у неё острое отвращение.       — Мне страшно, — прошептала Аня, когда мама проследовала с ней за ширму и усадила на одинокую кушетку.       — Не переживай, Котёнок, — улыбнулась она, присев напротив на корточки. — Сейчас быстренько со всем закончим и пойдём смотреть мультики.       — И конфету, — напомнила Аня.       — И конфету моей девочке, — поддержала Елена, чмокнув её в нос, — в награду за смелость.       — Можете поторопиться! — неожиданно проскрежетала медсестра, нависнув над ними с огромным шприцем в руке. — Вы у меня не одни.       Аня невольно зацепилась взглядом за остриё и вспомнила, как упала в куст шиповника. Шипы были совсем маленькими, но очень колючими. Было больно. Она исцарапала руки и посадила занозы, которые мама с папой вытаскивали весь вечер. Здесь игла была одна, но большая. Аня почувствовала, как к глазам невольно подступили слёзы.       — Извините, — съязвила Елена, не чувствуя и капли раскаяния, — мы немного волнуемся. Нельзя ли повежливее?       — У меня нет времени!       Елена пружинисто вскочила на ноги, закрыв собой дочь. Она слегка опустила голову и нахмурилась. Когда Лена была меньше, то мама всегда смеялась, стоило ей показать свою угрожающую маску. Но прошли года, и никто больше не смеялся, видя её в гневе.       — Если вы не нуждаетесь в наших услугах, то попрошу закрыть дверь с другой стороны, — медсестра поставила ей шах и мат, и не важно, что Елена играла в шашки.       Она бы применила самый сильный из известных ей ходов и ударила доской, но богомол в белом халате была права. Они находились на её территории. Они пришли за помощью. Устраивать скандал, когда дочь себя плохо чувствовала, Елена посчитала нецелесообразным, поэтому молча отступила, напоследок резанув взглядом по чужому лицу, словно высеченному из камня скульптором-неумехой.       — Мамочка, — дрогнувшим голосом позвала Аня, и она тут же обратила на неё всё своё внимание.       Кушетка была холодной и противно пахла антисептиком. От напряжения, висевшего в воздухе и пропитавшего её насквозь, разболелась голова. Тело охватила нервная дрожь, и как Аня ни пыталась, успокоить её не получалось.Ей хотелось как можно скорее покинуть неприятное место, поэтому она послушно ждала конца процедуры, чтобы быстрее получить вознаграждение.       Когда холодная вата облизала широкий участок кожи, Аня лишь немного напряглась. Мама стояла рядом, мягко гладя по голове, пока она сжимала её вторую ладонь. Страх немного отступил, и Аня почти позволила себе расслабиться, поздно поняв, что совершает ошибку.       Она вскрикнула так, что у старушки, сидевшей в коридоре, чуть не случился удар. Игла, по ощущениям походившая на осиновый кол, вошла резко и беспощадно, прорвавшись сквозь тонкий слой кожи. Вспышка боли была яркой, ослепляющей, буквально выбившей из неё дух и слёзы. Аня в смятении попыталась сбежать, но стоило ей только двинуться, как руки пригвоздили к кушетке.       — Мама! — завопила она, захлебнувшись слезами.       — Потерпи немного, котёнок, — бессмысленно утешила Елена, удерживая её на месте, и позорно отвела взгляд. Она не могла смотреть, не могла слышать       терзаний дочери. Но что ещё ей оставалось?       — Мама, мамочка, хватит! Пожалуйста!       — А ну тихо! — рыкнула медсестра. — Если сейчас же не успокоишься, маму за дверь выгоню.       Аня извернулась, чтобы посмотреть на лицо мучительницы, но рассмотрела только подол белого халата и горько взвыла. Словно волчица, скорбящая по своей стае, которую перебил охотник. Не от физической боли. Жжение под кожей Аня уже не чувствовала, убитая страхом и обидой. За что с ней так? Она ведь была послушной девочкой. Мама пыталась ее успокоить, умоляла потерпеть немного, кажется, даже прикрикнула на медсестру. Но Аня не слышала ничего. Для неё существовала только боль. И мама, позволявшая причинять её. Она была слишком мала, чтобы понять и принять реальность.       — Всё, закончили, — выплюнула медсестра. — Хватит реветь. Голова раскалывается.       Аня её не слышала. Истерика буквально душила, сжав ледяные руки на шее. В глазах двоилось, а в ушах противно звенело. Она не осознавала себя в пространстве. Сердце колотилось в груди, ходившей ходуном от прерывистых вдохов, не наполнявших лёгкие.       Перед внутренним взором продолжал стоять белый халат. Он преследовал её наяву и в кошмарах. Люди, носившие его, были разными: милыми, нетерпеливыми, добрыми, уставшими, но халат обезличивал их для Ани. Она видела его, и боль с обидой тут же окунали её с головой в тот день. Всё вокруг переставало существовать. Весь мир сужался до одного элемента одежды, перед которым Аня была бессильна. Никакие кикиморы, бабайки и домовые не вызывали у неё такого ужаса. Она никогда их не видела, а белые халаты следовали за ней по пятам.       Аня знала, что им нельзя доверять. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Это было главным правилом выживания. Они приносили только боль: физическую и душевную.       — Эй, ты чего? — изумился Слава, вновь превратившись в истукана.       — На «эй» зовут лошадей, — вызверилась на него Оля, тоже не знавшая, как подступиться к Ане. А Слава не только не помогал, но ещё и раздражал. — Анют, что такое?       — Не подходите!       — Да в чём дело? — вспылил Слава и отлип от стола, решительно двинувшись к кушетке. — Я должен тебя осмотреть и вызвать скорую, и я это сделаю!       Аня, заметив его приближение, стянула кроссовок и замахнулась, как на муху, и он поспешил отскочить подальше. Не то чтобы Слава боялся обуви, но, получив однажды от матери сапогом, больше сталкиваться с ботинками не желал.       — А ну цыц! Не буянь! — прикрикнул он, и действие даже возымело эффект.       Аня замерла с занесенной вверх рукой и перестала всхлипывать. Но продлилось это ровно мгновение, прежде чем она залилась слезами с удвоенной силой.       — Ещё раз крикнешь, я тебе язык вырву, — прорычал Оля, схватив его за футболку на груди, и буквально выволокла за дверь.       — Ты что творишь? — взбесился Слава, попытавшись вызволить свою одежду из цепкой хватки.       Лицо его превратилось в жуткую гримасу. Выпученные глаза впились в неё, словно ножи. Губы изуродовал животный оскал, словно он собирался вцепиться зубами ей в горло. Меж нахмуренных бровей образовалась складка, и Оле нестерпимо захотелось надавить на неё пальцем. Что она и сделала, выключив режим мгновенного убийства. Слава опешил, растеряв запал, и Оля воспользовалась этим, продолжив воспитательный процесс.       — Это что ты творишь! — припечатала она, ткнув его пальцем в грудь. — Тебя где с детьми обращаться учили? Или ты диплом в подворотне купил? Она и так напугана, а ты ещё и голос повышаешь. Соображалка работает или нет? Если думаешь, что Аня маленькая и с ней можно не церемониться, то спешу тебя разочаровать: не выйдет! Я лично прослежу, чтобы ты был любезен, обходителен и вежлив.       — Может, не будешь учить меня, как работать? — взвился он. — Я тебе не ребёнок, чтобы со мной так разговаривать.       — А может, будешь нормально выполнять свою работу, чтобы мне не приходилось тебя учить!       Слава сложил руки на груди и отвернулся. Он терпеть не мог, когда его отчитывал кто-то кроме родителей, и всегда остро реагировал на замечания: злился, вступал в споры. Пару раз даже доходило до драк.       — Потише, Ане, очевидно, нелегко. Не надо так резко, — смягчилась Оля, решив, что переборщила, и положила ему руку на плечо.       Слава почувствовал, как стихает внутри него буря. Поднимавшаяся лава резко сменила курс и двинулась в обратном направлении, решив не уничтожать Помпею.       Оля, беззастенчиво ткнувшая его носом в совершенную ошибку, как безмозглого котенка в молоко, погасила привычный пожар. Было в ней что-то, мешавшее рявкнуть в ответ. Она не собиралась ему уступать, но и обидеть тоже не стремилась. То, что он принял за попытку покушения на профессионализм и гордость, оказалось всего лишь заботой о других. Он ведь уже понял, что Оля любит детей. Ему и вправду следовало быть сдержаннее, а не показывать характер маленькой девочке, которая едва ли могла успокоиться по щелчку пальцев.       Слава замер, словно Оля огрела его по голове чем-то тяжёлым, очевидно, неоспоримым фактом. Вся ярость и негодование вместе с паникой, которую они неосознанно прикрывали, исчезли с его лица также быстро, как и появились. Оля даже незаметно ущипнула себя, чтобы убедиться в реальности. Мимика у Славы оказалась очень живой, когда он потерял маску угрюмости. Оле казалось, что она может читать его мысли только по одним движениям бровей.       — Что ты сказала? — безэмоционально переспросил он и вопреки голосу порывисто схватил её за плечи. Хорошо хоть трясти не начал.       — Что тебе нужно быть сдержаннее, — процедила Оля, пытаясь поумерить собственный пыл. — Аня боится, а ты только больше её пугаешь.       Славу вновь перекосило. Брови зажили своей жизнью и поползли куда-то вверх, стремясь в стратосферу, глаза округлились до размеров блюдец, и Оля отчётливо прочитала по выражению, как Слава мысленно обозвал себя дураком. Или это были её собственные мысли? Губы его растянулись в зубастой улыбке Чеширского кота, словно у него парализовало лицевые мышцы. Оля напряглась и приготовилась бить прямой в челюсть, потому что Слава выглядел не то маньяком, не то самым счастливым человеком на планете, что, впрочем, было равнозначно. Поэтому она искренне испугалась, когда воображение нарисовало красочную картину того, как она в этот момент обхватывает его лицо ладонями и прижимается губами к губам.       — Эврика! — вскричал Слава, спугнув навязчивый образ в голове напротив, чем неосознанно спас себя от тяжелых увечий. — Оля, ты гений! Обожаю тебя. — В радостном порыве он прижал её к своей груди, обдав горячим дыханием макушку.       — Рада стараться, — съязвила она, когда Слава через мгновение выпустил её, чем вызвал внезапное расстройство. — И буду признательна, если ты поделишься со мной своим озарением.       Оля попыталась взять под контроль собственное лицо, потому что непонятное ей недовольство лезло наружу, словно требовало немедленно его удовлетворить.       К счастью, Слава в этот момент был слишком воодушевлен собственной догадкой и не замечал её метаний. А она внутренне злилась и представляла, как с силой колотит кулаками боксёрскую грушу. Славу тоже хотелось ударить. Разбить ему нос до крови, чтобы больше не смел огорчать, а потом прижать к себе, поцеловать и никому не отдавать. Оля ощутимо ударила себя ладонями по щекам, оставив красные следы. Всё её существо требовало крови Славы, требовало забрать его себе, как котёнка, и душить любовью, даже если он будет сопротивляться.       Она хотела себе этого непонятного эмоционального мужчину. Он умудрялся быть одновременно и самым здравомыслящим из всех, и полным психом. В нём удивительным образом совмещались робкий романтик и страстный мачо, от одних яростных движений которого у неё учащалось сердцебиение и текли слюни, как у собаки, увидевшей мяч.       Неужели сумасшествие «Светлячка» было заразно?       — Синдром белого халата, — со знанием заявил Слава, гордо уперев руки в бока.       — Чего? — Она панически боится врачей. Сейчас увидишь.       — Помнишь, что я сказала про крик, — посчитала нужным напомнить Оля, и он, улыбнувшись ей, утвердительно кивнул, толкнув дверь.       Оля поверила ему.