Лето, лагерь, полтергейст

      Душно. Спёртый тяжёлый воздух законсервированной на ночь комнатки ватой забивался в лёгкие, затрудняя дыхание, и жалкая щёлочка режима проветривания окна не улучшала ситуацию.       Слава раздражённо сел на кровати, смирившись с тем, что не заснёт. Он нервно взъерошил волосы, словно таким образом мог угомонить ворочавшиеся в голове мысли, и подошёл к окну. Фонари исправно освещали немаленькую территорию лагеря, в сторожке горел свет, а в корпусе напротив, в одной из комнат, очевидно, продолжалась дискотека. Слава фыркнул и распахнул оконную створку. Свежий воздух ударил в лицо, принося некоторое облегчение. Звонок отца неожиданно выбил его из колеи.       Тот интересовался его делами, самочувствием, извинился за столь резкую меру, заставив Славу предательски подумать о том, что отец просто получил нагоняй от мамы. Но он звучал вполне искренне, поэтому ему пришлось отбросить сомнения. Настоящим потрясением для него стало предложение вернуться. Точнее, собственная реакция на это. Слава предполагал такое развитие событий. Лев Семёнович человеком был несгибаемым, ровно до того момента, как появлялась его жена, мама Славы. Единственная, кто бессовестно вила из него веревки и гнула, как прут, во всех направлениях. Ей он сопротивляться не мог, поэтому напомни она ему о том, что у сына должен быть выбор, и Лев Семёнович молодым сайгаком понесется исполнять.       Слава ждал этого момента, но оказался вдруг совершенно не готов. Он отказался. Сказал, что ему нравится в лагере, и он отработает смену до конца. Уточнять, что нравилась ему конкретно Оля, а не весь лагерь, Слава не стал. Злость на отца прошла, и ее место занял целый ворох других абсолютно незнакомых и непонятных эмоций. Апатия, по ощущениям, никуда не делась, словно успела въесться в его существо, раствориться, как сахар в чае, но какое-то новое щекочущее и будоражащее чувство поселилось в груди. Оно заставляло руки дрожать, а губы расплываться в дурацкой улыбке, будто он был незрелым школьником.        Оля завладела его вниманием, пробудила интерес не только к себе, к жизни в принципе. Мир уже не казался таким серым и бессмысленным, когда её белые кудри мелькали в поле зрения, а колкости ласкали слух. Но боль утраты мешала ему в полной мере насладиться упоительным чувством влюбленности. Оно жило на задворках сознания и постоянно напоминало о том, насколько нестабильно его состояние. Откуда-то предательски шептал голос совести, пугавший тем, что Слава увлечется и перестанет помнить. Глупо. Но он и вправду боялся забыть дедушку. С каждым днём он понимал, что всё сложнее воспроизводить в памяти его голос и черты лица. Образ неуловимо становился расплывчатым, неразличимым. Только общий эмоциональный фон оставался прежним, и Слава возлагал на него большие надежды, поэтому ему нельзя было терять голову. Терять себя. Себя прошлого.       Он шумно втянул носом свежий ночной воздух, приятно осевший в лёгких. На подоконник, громыхнув лапами, запрыгнул Мурзик. Кот звучно мяукнул, ткнулся мокрым носом ему в подбородок и выскочил обратно, выжидающе усевшись на дорожке. Славе понадобились доли секунды на размышления, прежде чем он схватил свой халат и, накинув его на плечи, выскочил на улицу.       Дышать сразу стало легче, и ослаб противный узел в груди. Вообще слоняться ночью по территории лагеря без уважительной причины было нельзя. Но строго за этим никто не следил, поэтому Слава решил, что не пойман — не вор. Да и некому его ловить. Сторожу все равно, если только он не попытается покинуть территорию, а вожатые следили за детьми. До него им дела не было. Он собирался посидеть немного на лавке в компании Мурзика, пока не придет сон, но та оказалась неожиданно занята. И не только котом.       Рассмотрев издалека тёмный силуэт, Слава резко развернулся, намереваясь уйти. Вопреки своим желаниям, он собирался держаться подальше от Оли, чтобы всё не испортить. Слава не хотел её обижать. Но глухой всхлип, ударивший по ушам в ночной тишине, заставил его остановиться. Проклиная свою холерическую эмоциональность, он твердым шагом направился к лавке, игнорируя заворочавшиеся в груди злость и беспокойство.

***

      Во всю властвовала ночь, когда Оля обнаружила себя на лавке возле корпусов в одной пижаме: футболке и шортах, прижимающей к уху телефон.       — Нам надо расстаться. Оля ничего не почувствовала.       — Да, я тоже так думаю, — согласилась она, с удивлением обнаружив, как легко удалось это сказать.       — Рад, что мы поняли друг друга, — усмехнулся Стас, и Оля услышала на фоне женский смех, совершенно её не обидевший. — Квартиру я оплатил до конца лета, поэтому можешь не спешить, пока будешь искать новое жильё. Вещи свои я забрал и более тебя беспокоить не буду.       — Спасибо, не стоило, — безэмоционально заметила Оля. — Я вернусь к родителям.       Нет. Только не это. Что она творит.       — Оленька, не надо считать меня бездушной тварью только потому, что мы не сошлись характерами, — в голосе Стаса звякнула сталь. — Ты, очевидно, не та, кто нужен мне, а я тебе. Но мы были вместе. У нас были чувства. Я уважаю тебя, твои проблемы и заморочки, но решать их не хочу.       — А я не хочу подстраиваться под тебя, несмотря на то, что ты мне нравился. Стас понимающе хмыкнул.       — Нам давно следовало поговорить. Спасибо за проведенное вместе время, Оль.       — Спасибо за смелость и честность. Прощай, Стас.       Она отключила вызов и ещё некоторое время бездумно смотрела на слабо горевший экран, прежде чем удалить сначала номер, а потом и чат с перепиской. Никаких эмоций не было, так же как и ожидаемого облегчения. Оля ждала этого разговора, и вот он случился, а она даже не знала, как реагировать.       Ни истерики тебе, ни даже банальной грусти, хоть бы что-нибудь ёкнуло внутри. Ну не могли же эти отношения быть настолько отвратительными, что даже потерять их было не жалко. Рядом приземлился Мурзик, ударив по лавке лапами так, словно был по меньшей мере слоном, и Оля поспешно затащила его к себе на колени. Пушистый недовольно заурчал, что она проигнорировала, теснее прижав его к себе. Её нос упёрся в мягкую макушку, опалив горячим дыханием, и пара слезинок намочила ему шерсть.       Больно. Всё-таки больно. Чувство это было притаившимся хищником, который всего лишь ждал удачного момента для нападения. Оно наскочило на неё, когда Оля уже успела обрадоваться тому, как легко всё разрешилось. Грудь сдавило, выбив из неё весь воздух. Она захлебнулась слезами, уткнувшись в пушистую холку, глуша рвавшийся из горла отчаянный крик. Оля поняла, что не любила. И пусть давно знала это, принятие выбило её из колеи. Она привязалась, привыкла к нему. Стас был нужен ей, чтобы играть счастливую жизнь, и это было эгоистично с её стороны. Тошно от самой себя. Отпустить оказалось нелегко. Ей понадобится время, чтобы свыкнуться с новой реальностью. Принять факт, что мама права. Оля ничего не добьётся.       Мурзик расслабился в её руках, по-человечески тяжело вздохнув. Люди были такими беспомощными. Хуже котят. Это он довольствовался одиночеством, а им так нельзя. Человек один не может. Мурзик считал себя котом-альтруистом, поэтому деловито подставил свой пушистый бок, неохотно соглашаясь недолго побыть утешающей жилеткой. Если не он, то кто тогда поможет бедолагам.       — Не обязательно болеть, чтобы увидеться со мной, — насмешливо заметил голос, и на плечи ей опустился пропахший терпким одеколоном и стерильностью халат.       Оля вскинула голову, уставившись на Славу покрасневшим взглядом, и он поспешил объясниться, решив, что она сейчас пропишет ему прямой в челюсть:       — Чего выперлась в одной футболке? Не май месяц.       — Июнь, — шмыгнула носом Оля, вновь уткнувшись в спину протестующе мяукнувшего Мурзика.       — А на термометре пятнадцать градусов. Как там Аня?       Слава сам не заметил, как с языка слетел вопрос, как до этого старательно не замечал, что мысли иногда возвращались к девочке. Не то чтобы он сильно беспокоился о ней, учитывая не угрожающие жизни травмы, её эмоциональное состояние всё же заботило его.       Профессиональная часть Славы была менее категорична и более внимательна к людям, в отличие от настоящей, которая временами проявляла задатки мизантропии.       — Спит, — пожала плечами Оля, шумно шмыгнув носом. — Я заглянула к ним, когда выходила.       Слава кивнул и сразу же спросил, надеясь, что она ответит автоматически, не успев так резко переключиться на другую тему:       — В честь чего потоп?       Но Оля не ответила, уловив манёвр, а Слава не стал настаивать. Упал рядом, откинувшись на спинку, и устремил взгляд в смоляное небо, усыпанное сахарной пудрой. И не было мыслей, и не было эмоций, только спокойствие. Оно мёдом растекалось в груди, заполняя собой образовавшуюся там чёрную дыру. И он, наконец, чувствовал себя полноценным и свободным.       — Я такая дура, Слав.       Слава неаккуратно повернул к ней голову и скосил на мгновение глаза. Задумался всего на мгновение, прежде чем усмехнуться:       — Весьма самокритично. Оля ощутимо ткнула его локтем в бок и тоже запрокинула голову, плотнее кутаясь в халат.       — Знаешь, а я тоже дурак. Теперь нас здесь двое.             Мурзик у Оли на коленях мяукнул, и она поправила:       — Видимо, трое.       Они одновременно склонили головы набок, встретившись взглядами в тусклом свете фонаря, и глупо рассмеялись. А звёзды смотрели на них, едва различая крошечные фигурки из глубин галактики, и думали, что не всё у этих двоих ещё потеряно, раз смогли они встретиться в необъятной вселенной.       — Как думаешь, — неуверенно начала Оля после долгого молчания, запнувшись в самом начале, — если я озвучу проблему, мне станет легче?       — Да, если верить психологам, — пожал плечами Слава. — Но даже если не станет, я, как минимум, смогу попробовать помочь в её решении.       Оля насмешливо фыркнула.       — Какой ты благородный. Не нужен дракону вроде меня рыцарь на белом коне: я сожру и его, и коня, — Оля не сдержала грустной улыбки, не передававшей и доли той боли, которую она испытывала.       — Кто тебе сказал, что я рыцарь? Такой же дракон с проблемами, как и ты.       — Тогда я могу помочь тебе?       Слава сел ровнее, сцепив руки в замок. Что он творит? Расслабился всего на минуту и ушёл от намеченного плана в сторону Африки. Ему следовало держаться от Оли подальше, а не сближаться. Злость на самого себя вспыхнула внутри, и побелела кожа под крепко сжавшимися пальцами. Изящная ладонь, опустившаяся на его плечо, заставила непроизвольно вздрогнуть и резко обернуться на придвинувшуюся к нему почти вплотную девушку. Светлые пряди больше не вились причудливыми змеями, а обрамляли круглое личико, не отвлекая на себя внимание. Она смотрела серьёзно, участливо, и Слава почувствовал, как увлажнились уголки глаз. Дедушка смотрел также.       — Я рассталась с парнем, с которым встречалась, чтобы создать видимость счастливой жизни. Теперь мне придётся вернуться к маме и признать, что она права.       — В чём? — хрипло выдавил Слава, не совладав с голосом.       Он едва удерживал нить разговора, борясь с желанием сбежать. Невыносимо. Его так давно не разрывало на части от эмоций, что теперь это казалось почти физически болезненным. Но Слава чувствовал, что всё правильно.       — Что я ничего не добьюсь, — пояснила Оля и, окинув его странным взглядом, нерешительно положила голову ему на плечо.       Слава затаил дыхание и силой заставил себя расслабиться. Вожатая всем своим видом демонстрировала, что готова остановиться в любой момент. Но он не хотел, чтобы она останавливалась. Слава честно себе в этом признался, оставалось только принять факт, что было намного сложнее.       — А чего ты должна добиться? — спросил он, вдохнув полной грудью и с удивлением обнаружив, что это незамысловатое действие принесло ему настоящее удовольствие.       — Не знаю, — честно ответила Оля. — Дочь маминой подруги, Настенька, пошла в медицинский, вышла замуж, и всё у нее есть и будет.       Слава скосил глаза, тщетно пытаясь разглядеть недовольную гримасу, которую скорчила вожатая, судя по её интонации.       — Я медицинский закончил, — просто отозвался он. — И девушка у меня была, и друзья, и семья, поэтому я не пытался ничего добиться.       — Совсем ничего? — не поверила Оля, заглянув ему в глаза снизу вверх.       — Ну... — он сделал вид, что задумался, — я хотел, чтобы отец мной гордился. Но потом это как-то забылось, отошло на второй план. К тому же все и так утверждают, что он мной гордится, поэтому я честно не знаю, чего хочу.       — Услышать это от него? — предположила Оля, и он, помедлив, кивнул, потому что это звучало логично и хоть немного совпадало с внутренними ощущениями.       — Мой дедушка говорил, что надо жить и наслаждаться жизнью. Не зависеть от мнений. А мы с тобой сами загнали себя в рамки чужих ожиданий.       Оля улыбнулась.       — Я сказала ей, что буду счастливой.       — Но продолжаешь делать всё, чтобы утереть ей нос, — сделал вывод Слава и, поддавшись эмоциональному порыву, приобнял её рукой за плечи. — Вот и вся проблема.       — Да, пустяк, — съязвила Оля. — Поможешь решить?       И Слава снова сник.       — В чём дело? — искренне взволновалась она. — Тебя так сильно задели мои тараканы?       — Нет. — Он попытался убрать руку, но вожатая её удержала. — Меня задевают мои собственные тараканы.       Оля вновь запрокинула голову, упёршись затылком ему в грудь, и выжидающе посмотрела в глаза. Не держи она, он бы давно ушёл, заперся в комнате и приложил все усилия, чтобы не пересекаться с ней до конца смены. Или же вовсе позвонил отцу и сказал, что передумал, поэтому пусть присылает за ним машину. Но Оля держала его. Он чувствовал тепло и гладкость её ладони, ощущал приятную тяжесть на своем плече и вдыхал дурманящий запах шампуня.       — Я не хочу увлекаться. Боюсь, что забуду дедушку. Знаю, это до смешного глупо, но я не могу отделаться от этой мысли. Она заела в голове, как пластинка.       Слава прикрыл глаза, вновь облокотившись на спинку. Ну вот, он озвучил это. Оля молчала, поэтому ему пришлось вспоминать таблицу умножения, чтобы не позволять мозгу генерировать её возможные реакции, которые точно были бы одна хуже другой. Он ждал, что она согласится и сменит тему, посмеется, молча уйдёт. А потом Оля неожиданно легла на лавку, без лишнего стеснения устроив голову у него на коленях, и осторожно спросила:       — Ты был близок с дедушкой? Что с ним случилось?       Слава посмотрел ей в глаза, но Оля не смутилась, словно каждый день разговаривала по душам с незнакомыми парнями. Или почти незнакомыми. Он ни с кем не обсуждал подробности своей личной жизни, но Оля доверилась ему, поэтому Слава считал, что должен отплатить тем же. В конце концов, может, психологи правы, и ему впрямь станет легче, если выговориться.       — Дедушка, он, ну... — неловко начал он, путаясь в словах, как первоклассник на линейке, читающий стишок. — Я понимал, что люди не вечны. Осознавал, что рано или поздно это случится. Но оказался совершенно не готов.       Ранняя весна была хмурой и грязной. Солнце иногда снисходило до них и ненадолго озаряло своим светом затяжную серость. Впрочем, Слава никогда не зависел от погоды. Закончилась ординатура, началась работа, девушка требовала внимания двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю и выедала ему мозг чайной ложкой, если не получала желаемого, друзья звали на вечеринки и обижались, если он вырубался прямо во время тусовки. Свежими летними ночами они с дедушкой, словно подростки-хулиганы, сбегали колесить по ночным дорогам. Дедушка любил скорость, и Слава невольно перенял эту любовь. Его тихая и размеренная жизнь с яркими всплесками неожиданных и захватывающих приключений текла бурным ручьём, который в один момент резко перекрыл камень.       Дедушка был слаб сердцем, а потом внезапно сдал иммунитет. Он долго болел. Лев Семёнович заботился сам, нанимал врачей, Слава помогал, как мог. И в какой-то момент дедушке стало лучше. Полегчало как по щелчку пальцев, в один миг. И дышать сразу стало легче. Слава, окрылённый тихой радостью, продолжал ночевать в его комнате прямо в кресле, отказываясь отлучаться даже на несколько часов. Он держал дедушку за сухую морщинистую руку, наслаждаясь её теплом. Смотрел ему в глаза, болтая ни о чём и обо всём сразу. Невольно откладывал в памяти изгиб любимой улыбки, один вид которой делал его самым счастливым человеком во вселенной.       Слава не мог простить себе, что послушался тогда дедушку и уехал с мамой на юбилей к её сестре.       — Поезжай, внучок, — улыбнулся он. — Отдохни. Развейся. Нечего молодому парнишке сиделкой быть. Живи и наслаждайся жизнью, — наставил дедушка и строго свёл брови, чтобы Слава даже не подумал возразить.       Слава и не подумал. Гениальный план его состоял в том, чтобы погулять денёк для отвода глаз, а следующим же утром вернуться. И он с достоинством пережил семейный праздник: попробовал всевозможные блюда, которыми его щедро напичкали родственницы, неплохо провёл время за приставкой с двоюродным братом, весело гонял вечером с детьми на велосипедах и, напившись до боли в животе чая с тортом, уснул, мысленно уже находясь по дороге домой.       Мама, изображавшая радость ничуть не хуже него, бесшумно зашла в выделенную ему спальню и заботливо укрыла одеялом. На лице её не было привычной улыбки, а в глазах плескалось беспокойство. Она и сама не могла объяснить его, но тревога колола сердце. Алёна чувствовала приближение опасности, как животные предчувствуют стихийные бедствия. Подземные толчки их жизни были едва ощутимы, вроде незначительных вибраций, оставшихся незамеченными мужем и сыном. Но она уже знала, что скоро их семейство встряхнёт. Поэтому выбирала позицию поустойчивее.       Алёна не отрывала взгляда от лица сына. Даже во сне выражение его было напряжённым, словно он решал задачу. Брови упорно стремились к переносице, и между ними появилась складка, которую она осторожно разгладила большим пальцем. В порыве материнской нежности наклонилась и запечатлела на лбу поцелуй.       Алёна души не чаяла в своих мальчиках. Сначала сердце её покорил Лёва, и она сама не заметила, как из дикой кошки, которая гуляла сама по себе, превратилась в домашнюю. Ласковую и жадную до внимания. Лёва никогда не обделял её им. Подружки завидовали и говорили, что она с ним только из-за денег, но на момент их знакомства Лев был молодым доктором, не стремившимся ввысь по карьерной лестнице. Тихий и неприметный, он проявил удивительную настойчивость, и неприступная Алёна растаяла, как мороженое в жаркий день. Она была очарована им.       Ни один ужин в дорогом ресторане, куда иногда водили её ухажёры, не был сравним с вечерней посиделкой на крыше больницы. Вместо стола — ящик, вместо стульев — куски пенопласта, лапша быстрого приготовления, компот из столовой, ароматизированная свеча, плед на плечах и луна над головой. Этим простым набором и мягкой улыбкой Лев Семёнович покорил её сердце. Мама кричала, что Алёна дура, и вырывала у неё из рук одежду, которую она швыряла в чемодан.       — Да, дура, — покорно соглашалась Алёна, морально готовая к любым жизненным ударам.       Лёва ни в чём ей не клялся, ничего не обещал, даже не кричал о том, что сходит с ума от любви, а лишь шептал на ухо: «Люблю». И она привычно вспыхнула, как огонь. Он не колебался, не сомневался и пусть был неспешен, что Алёну всегда раздражало, но с ним она была готова ждать.       Лёва казался невоодушевлённым, но упорным. Он медленно шёл к намеченной цели, и Алёна чувствовала в нём силу. Лев был из тех безобидных на первый взгляд людей, которые неожиданно смыкали свои стальные челюсти на «куске мяса» и уже не разжимали. Рассмотрев в нём эту черту, Алёна уже сама не смогла его отпустить. Она с привычной для себя яростью обвила его по рукам и ногам, как коала, и рычала на каждого, кто смел оскалить клыки на её собственность. Алёна же для Льва была самой жизнью: яркой, решительной и взрывной. Любила она тоже пылко, воодушевлённо и самозабвенно, отдаваясь чувству целиком.       Они мотались по съёмным квартирам и питались едой быстрого приготовления ни один год, несмотря на то, что отец Льва никогда не отказывал ему в помощи. Но он стремился к самостоятельности и независимости, а Алёна активно поддерживала все его желания и начинания. И была вознаграждена. Из невзрачного докторишки её муж вырос в состоятельного человека. Бизнес, развивавшийся со скоростью улитки, окупил вложенные в него силы и потраченное время. Алёна даже не сразу осознала, что теперь у неё был не только свой муж, чувства к которому не только не угасли, а разгорались только сильнее, но и свой двухэтажный дом, своя машина и много чего ещё.       Потом родился Слава. Алёна не думала, что они могут быть счастливее, но стоило посмотреть в горевшие глаза мужа, и она понимала, что могут. Весь её мир сосредоточился на семье. Алёна нырнула в семейную жизнь с головой и не захотела выныривать. Она отрастила жабры и осталась там: в тепле и любви. Может, за годы Алёна и поумерила характер, стала спокойнее, если кто-то или что-то покушалось на её сына и мужа, она подобно кобре бросалась в бой. Алёна понимала, что есть в мире вещи, ни от кого не зависящие. Она понимала это и морально готовилась. Она должна быть сильной ради мужа и сына. Алёна не в силах ничего изменить, но она может быть рядом, чтобы удержать своих любимых, которые могли не устоять, не готовые к жизнетрясению.       Оно случилось следующим утром.       Слава, вскочивший чуть ли не с первыми петухами, наспех совершил утренний ритуал: ответил на сообщения девушки, посмотрел видео с котиками, выпил кружку чая с куском вчерашнего пирога. Набитый родственниками дом ещё безмолвствовал, и только сонная Алёна, кутаясь в халат, вышла проводить его. Слава покорно позволил поцеловать себя и даже клюнул в щёку в ответ. Загремел ключами от машины, пока пытался обуться, не развязывая шнурков.       У неё зазвонил телефон.       Это последнее, что чётко запомнил Слава из последующих нескольких дней.       Он не слышал, что сказал на другом конце отец, но у мамы всегда была выразительная мимика, и ей даже не пришлось ничего объяснять. Слава так и замер в одном кроссовке. Он ничего не думал и не чувствовал долгую минуту, показавшуюся вечностью. А потом посмотрел маме в глаза, и его накрыло волной. Слёзы хлынули бурной рекой, в горле застрял колючий ком, перекрыв дыхание и вызвав противные хрипы. Если бы не твёрдое плечо мамы, в которое упёрся его лоб, он бы упал не просто на пол, а сразу в бездну. Через час на втором плече Алёны скорбел Лев. А она стояла твёрдая, как скала, и мягкая, как подушка, готовая впитывать любые слёзы и эмоции.       Слава чувствовал, что почва ушла у него из-под ног. Казалось, что он завис где-то в пространстве: пустом и безжизненном. Не стало дедушки, и Слава потерял часть себя. Мир будто разом потерял краски и вкусы. И казалось, никто его не понимал. Он порвал с девушкой, кинул друзей в чёрный список, уволился, чувствуя, что может ненароком сорваться на детей. С родителями не разругался только потому, что они оказались умнее и не лезли на рожон, давая ему время прийти в себя.       Но всему был предел. Прошло больше года, и у Алёны сдали нервы. За какой-то час она выплакала слёз больше, чем за всю свою жизнь, и, сидя в объятиях мужа, тщетно пыталась справиться с душившей паникой. Её Слава, раньше разрывавшийся между учёбой и посиделками с друзьями, превратился чуть ли не в затворника. Оборвал со всеми связи, не покидал не то что дома, из комнаты почти не вылезал. Выбирался временами в тренажёрный зал и только. Компьютерные игры менял с сериалами. У Алёны сердце разрывалось от бессилия. Она предлагала и в отпуск съездить, и к психологу обратиться, а после идеи переехать в деревню Слава вовсе сбежал в гараж до самого ужина.       Лев Семёнович терпеливо выслушал её, успокоил, пообещав принять меры, и не стал сообщать о том, что сын ещё гоняет по ночным дорогам. О своих «варварских» методах воспитания распространяться он тоже не решился. Жена у него вспыльчивая, ещё пропишет хук справа.       А на следующий же день подыскал местечко поспокойнее, но чтобы не заскучать, и отправил Славу развеяться. Если по окончании смены в «Светлячке» никаких изменений не случится, он свяжется со знакомым психологом и попросит Алёну поговорить с сыном. Пустить всё на самотёк Лев Семёнович не мог. Он не хотел потерять сына.       — Соболезную, — глухо отозвалась Оля, успев пожалеть о том, что спросила.       Она совершенно не знала, что говорить в таких случаях. И хотел ли Слава, чтобы она вообще что-нибудь говорила. Он просто сидел, застыв каменным изваянием, совершенно не помогая. Оля осторожно поднялась с его колен и, устроившись на краю лавки, накрыла сухую ладонь своей. В голове у неё не было ни единой мысли, только одинокий таракан, испуганно вопивший на всё сознание. Тело её двигалось самостоятельно, словно по инерции. Взгляды встретились, и она сделала всё, чтобы Слава не разорвал зрительный контакт.       — Ты никогда не забудешь, — припечатала Оля. — Даже если образ в памяти начнёт стираться, сердце будет помнить всегда. Ему уже нанесена рана, которая никогда не заживёт. Она будет болеть и кровоточить до конца твоих дней, поэтому нужно просто жить этой болью. Болью воспоминаний.       — Филологи умеют говорить красиво, — отозвался Слава, гипнотизируя её в ответ. — Но это всего лишь слова.       — Не обесценивай силу слова, — парировала Оля. — Пока я говорю, ты слушаешь, а не тонешь в своей утрате. Надо идти дальше, Слав.       Оля говорила до отвратительного банальные вещи, которые он знал и без неё. Да и едва ли можно было сказать что-то другое. Но Слава осознавал, что слушает её, слышит и верит. Каждому слову, сказанному Олей.       — Тогда, может, пойдём вместе? — не отрывая взгляда, хрипло спросил Слава, накрыв её вторую руку своей.       Никто из них не понял, куда вдруг испарилось пространство между ними. Остались лишь жалкие сантиметры и утробно урчащий Мурзик, свернувшийся пушистым калачом. Но оба они не двигались: замерли, слушая собственные колотящиеся сердца и ощущая на лицах жар дыхания человека напротив. И вновь никто не решался сократить расстояние.       Слава не понимал себя, своих чувств, но впервые за прошедший год подумал, что хочет и может сдвинуться с мёртвой точки.       Апатия, державшая его за горло, ослабила хватку, потому что он этого захотел. «Живи и наслаждайся жизнью», — так сказал дедушка, и Слава давно должен был подчиниться. Разве бы хотел он, чтобы внук так долго горевал? В голове панически металась лишь одна мысль: «Что я творю!», и он просто игнорировал её, как никогда уверенный в том, что поступает правильно.       Оля думала, что начинать отношения сразу через пару минут после окончания прошлых — странно. Также как читать Славе нотации, когда он доверил ей свои переживания. Но в глазах напротив ей мерещились звёзды, и она, вопреки здравому смыслу, знала, что всё делает правильно.       Оба не уследили, кто первый подался вперед, но их разделяли миллиметры, когда Слава закрыл глаза, мысленно уже ощущая сладостный вкус помады, который осядет на его губах.       — Ты слышал?       Он распахнул глаза, поняв, что к губам его прижали пальцы, и мысленно проклял того, кто им помешал. На задворках сознания мелькнула предательская мысль, чтобы лизнуть душистую от крема кожу, но с Оли станется вытереть руку об него, поэтому Слава сдержался. Мурзик рядом завозился и внезапно вскочил на ноги, бросившись в сторону корпуса, и оба они невольно насторожились, проследив за ним взглядами.       Сначала, как бы Слава не напрягал слух, вокруг царила безмолвная тишина: ни шелест листьев, ни крики птиц, ни звуки из открытых окон комнат не заполняли пространство. И в этом мертвенном спокойствии он смог, наконец, различить непонятную возню со стороны административного корпуса, где располагалась его комната. В этот час оно должно безмолвствовать.       Весь первый этаж был отдан в пользование персоналу, который не покидал территории в течение всей смены, тогда как весь второй занимали немногочисленные кабинеты управляющих: директора, художественного руководителя, администрации и нескольких руководителей отдельных секторов, не находившихся в лагере на постоянной основе.       — Не твои шалят? — шёпотом поинтересовался Слава, заранее зная ответ.       — Главные двери закрыты, — покачала она головой, вглядываясь в темноту и неосознанно сжимая его ладонь. — Они могли выйти только через запасную, которой воспользовалась я. Но тогда мы их не пропустили.       Неясный грохот вновь прокатился в ночной тишине, и Оля неосознанно наклонилась вперёд, прислушиваясь.       — Пойдём проверим, — предложил Слава, видя её нетерпение вперемешку с нерешительностью.       Он поднялся первый, протянув руку, в которую она без лишних раздумий вложила свою, подарив ему улыбку, и Слава завис на мгновение, прогружаясь, словно старый компьютер. Все прошлые сомнения разом стали такими глупыми и беспочвенными. «Живи и наслаждайся жизнью», — сказал ему тогда дедушка, и Слава на мгновение вспомнил, что больше никогда не услышит его голос, не увидит его мягкую улыбку, не прокатится с ним в одной машине. Но воспоминание не принесло привычной режущей боли где-то в глубине души, только сожаление. Чувство это было тяжёлым, густым и тягучим, словно патока, и мучительная пустота разъедала кислотой внутренности.       — Ты в порядке?       Слава, провалившийся в себя, споткнулся об её обеспокоенный взгляд и случайно утонул в тёплой, успокаивающей бездне глаз, внезапно оказавшихся так близко к его собственным. Ладошка заботливо легла на щёку, и он прижал её крепче, ткнувшись носом в запястье, подобно слепому щенку.       — Скорбеть — это нормально, — прошептала Оля, словно доверяла ему свой самый сокровенный секрет. — Ты можешь горевать столько, сколько понадобится. Я подожду, обещаю. Но и ты пообещай мне, что не дашь скорби себя убить.       У Славы поперёк горла встал колючий ком, и предательски защипало глаза, поэтому он просто кивнул, уверенный, что Оля поймёт. Едва ощутимое касание губ на его щеке стало тому подтверждением. Или это было всего лишь воображение. И прежде чем между ними успел случиться ещё один откровенный разговор, Оля сцапала его за руку и настойчиво потащила в сторону второго корпуса, со стороны которого донёсся очередной шум. Слава, успевший взять себя в руки, подумал, что дети, если, конечно, это были они, вели себя чересчур шумно. Он уже становился свидетелем разного рода розыгрышей и шуток, поэтому знал, что мелкие могли быть совершенно бесшумными и незаметными, когда это было им необходимо. А вести себя неосторожно в это время было, по его мнению, невыгодно.        Избегая свет фонарей, они, словно преступники, прошмыгнули к пожарному выходу в правом крыле. Дверь, как и ожидалось, оказалась не заперта и чуть приоткрыта. Слава, жестами приказав Оле держаться за ним, потянул дверь на себя, молясь, чтобы она не скрипнула. Коридор встретил их кромешной темнотой. Все сотрудники, проживавшие в этой части здания, очевидно, давно спали, поэтому необходимости в освещении не было. Оля нетерпеливо нырнула ей под руку, и он, убедившись в отсутствии угрозы, решительно шагнул вперёд.       Тьма поглотила их, окутала со всех сторон. Слава не заметил, как задержал дыхание, будто погружался в воду. Вожатая ухватилась за его локоть, заставив вздрогнуть, а потом негромко рассмеялась:       — Не бойся, в тыкву превращаться не буду.       — А в мышь?       — Только после того, как ты станешь слоном, — отбила она, включив фонарик на телефоне.       Он зажмурился, когда свет прорвал плотную стену мрака, слабо осветив им путь. Оля криво усмехнулась ему и на этот раз сама пошла вперёд, помедлив у лестницы. Первый этаж сохранял гробовое молчание, зато со второго послышались отчётливые шаги. Они переглянулись. Слава перенял инициативу на себя и возглавил шествие, замерев у входа, чтобы осмотреть коридор.       — Кто-то в левом крыле, — прошептал он, кивнув в указанную сторону.       — Там кабинет Артёма Степановича, — нахмурилась Оля.       — Это кто?       — Директор лагеря! Он тебя на работу принимал, он часто ужинает в столовой, он речи на мероприятиях говорит! Как можно было его не запомнить?       — Просто ты занимаешь все мои мысли, — усмехнулся Слава, получив полный недовольства взгляд и болезненный тычок в рёбра.       — Ну, теперь хоть что-то будет в твоей черепной коробке. А то она всё пустовала.       — Это у тебя харизма или психическое расстройство?       Оля показала ему язык, но огрызаться не стала, вспомнив, зачем они здесь. Им стоило скорее проверить отсутствие детей, которые могли нанести непоправимый ущерб не только имуществу лагеря, но и психики её и Игоря Васильевича. Она уже успела во всех красках представить, как будет краснеть, если подопечные разрисуют документы неприличными картинками или подправят имидж портретам, висевшим по всему коридору.       Славе, к счастью, тоже хватило ума это понять, поэтому они продолжили свою игру в шпионов, не особо опасаясь чужаков на территории. А в призраков и прочую нечисть они не верили. Оля работала с детьми, поэтому нечисти стоило самой её остерегаться. Слава и вовсе казался скептиком, который при встрече с призраком будет доказывать ему невозможность существования, и, очевидно, преуспеет в этом.       — Гаси свет, — скомандовала Оля, когда на горизонте показался кабинет директора. — Там кто-то есть.       — Может, сторожа?       — Не успеем, — поморщилась она. — Да и я по шляпе отхвачу. Пойдем сами шугнём.       Слава пожал плечами, не выказывая претензий. И оба они почему-то не сомневались в том, что охотятся на расшалившихся детей. Других предположений относительно ночных нарушителей ни у кого не имелось. Даже мысль о том, что Артём Степанович решил вернуться за документами, не пришла в их светлые головы, одна из которых и вовсе была уже забита, потому что часы показывали второй час ночи, а директор, оставшийся в лагере, едва ли стал бы входить через заднюю дверь, когда комната его располагалась на этаж ниже.       Поэтому Оля, особо не церемонясь, открыла дверь нараспашку, не задумавшись, почему та не закрыта на ключ, и щёлкнула выключателем. Люстры вспыхнули ослепляющим электрическим светом, буквально вытолкнув Славу в спасительную темноту коридора, чтобы переждать резь в глазах. Вожатая же, напустив на себя строгий вид и уперев руки в бока, проигнорировала плясавшие перед глазами мушки и осмотрела помещение.       — Не поняла! А где?       — Мяу! — послушно отозвался сидевший на столе Мурзик.       — Мда...В сыщики нас не возьмут, — протянул Слава, тоже посмотрев на пустое пространство, когда глаза немного привыкли к освещению. — Сначала за сквозняком гонялись, потом за котом.       — Какой сквозняк? На улице ни один листик не качается.       Слава пожал плечами, показывая, что не берётся объяснять причуды природы. Но Оля, давно работавшая с детьми, была настроена менее оптимистично. Профессиональный взгляд сразу же выцепил из скудной обстановки кабинета шкаф, который мог вместить как минимум трёх человек, стол, под которым могли укрыться двое, и ещё столько же, возможно, скрывали длинные, до пола, жалюзи. В общем, кабинет в данный момент мог спокойно быть штабом малолетних партизан и скрывать в общей сложности семерых подопечных. И она уже собралась проверить свою догадку, удивленно вскинув брови, когда Мурзик внезапно выгнулся дугой и зашипел на неё, как окрестности оглушил вопль ужаса.       Слава рефлекторно обернулся, словно источник звука находился где-то в поле их зрения, а потом озвучил до смешного очевидный факт:       — Из твоего корпуса кричат. Причём откуда-то с левого крыла, потому что оно ближе всего к администрации.       Оля молча выслушала его, обрабатывая информацию, а потом сердце у неё совершило невероятный кульбит, и она пулей бросилась прочь. Слава, выключивший свет и прикрывший дверь, кинулся следом, заметно отставая. Метаморфоза, случившаяся с вожатой, немало его удивила. Она всего за секунды превратилась в разъярённую тигрицу, на чьё потомство покусился питон. Взгляд её стал шальным, безумным, и всё вокруг словно потеряло значение, потому что подопечным её, очевидно, требовалась помощь. И Слава не мог не восхититься. Оля умудрялась быть одновременно и самой обычной, и самой необыкновенной девушкой, какую он только встречал.       «Живи и наслаждайся жизнью». Что ж, Слава уже начал чувствовать её вкус.

***

      Игорь Васильевич медленно вздохнул. Ему ещё не доводилось так надолго задерживать дыхание. Он ещё какое-то время оставался в укрытии, но внезапные свидетели определенно ушли. Художественный руководитель неловко выполз из-под стола, где чудом успел укрыться, когда неожиданно нагрянули Слава с Олей. Бумаги, вытащенные из ящика директорского стола, жгли руки, но ему пришлось грубо заткнуть совесть, когда он вчитался в документы. Злость кипела в нём так сильно, что Игорю Васильевичу с трудом удалось сдержаться и не выдать себя. Он знал, что не все выделяемые средства уходят на развитие лагеря, но чтобы настолько не все, даже не предполагал. И если раньше Игорь Васильевич колебался: вмешаться или нет, то теперь сомнения оставили его.       — Мяу!       — Умница, Мурзик, — он потрепал кота по ушастой голове. — Сообщник мой.       Когда Игорь Васильевич, наконец, отыскал бумаги и уже собирался уходить, в кабинет ворвался его питомец. Он по-кошачьи ворчал, ходил кругами, недовольно размахивая хвостом, и поджимал уши, всем своим видом демонстрируя беспокойство. Игорю Васильевичу долго думать не пришлось.       Шестому чувству Мурзика он абсолютно доверял: кот уже не раз предупреждал его об опасности. Поэтому он успел нырнуть под стол до того, как стал бы обнаружен незваными гостями.       — Мяу, — повторил Мурзик и сам притёрся к его руке. "Что бы ты без меня делал?"       — Что бы я без тебя делал? — усмехнулся Игорь Васильевич и поднял кота на руки.       — Мя! — поддакнул Мурзик. "И я про тоже. Васильич, ты один меня понимаешь".       Уходя, он поправил бумаги на столе, придвинул кресло так, как оно стояло изначально, убедился, что не оставил следов, и бесшумно выскользнул в коридор, закрыв дверь на ключ. Мурзик забрался к нему на плечи, устроившись поудобнее, и только хвост его подпрыгивал при каждом шаге. Вместе они вернули ключи в канцелярию, припрятали документы и выбрались на улицу через всё ещё открытую запасную дверь, что немало удивило Игоря Васильевича. Вечером она была заперта изнутри на засов. Комната его, как и всего персонала, находилась на первом этаже, поэтому он просто дождался, когда все уснут, и поднялся наверх. Слава, очевидно, вышел через главный вход. Тогда кто и зачем воспользовался запасным выходом?       — Мяу! — вывел его из раздумий Мурзик. "Не тормози, они скоро будут здесь".       Игорь Васильевич кивнул, словно правда мог понимать его, и побежал к детскому спальному корпусу, укрывшись в тени у дальней стены. План его пусть с опозданием и некоторыми погрешностями, но сработал. Он хотел отвлечь внимание и отвлёк, теперь дело оставалось за малым: предотвратить последствия его гениальности. Игорь Васильевич мысленно извинился перед теми, чей крик ужаса недавно пронёсся по округе. Ему честно было жаль, но иногда для достижения благих целей приходилось идти на жертвы.       — Ну, иди ко мне, Белая Дама, — усмехнулся он, и Мурзик, притершись боком к его щеке, согласно мяукнул.