Она, как кошка, все на ноги падает
3 ноября 2025 г., 12:10
Люба долго не могла уснуть. Сопела на кровати у окна Анька, непроизвольно морщась от света фонаря, бившего в глаза, с которых сползла маска для сна. Обычно Люба перед сном закрывала жалюзи, потому что боялась проснуться, посмотреть в окно и встретиться со взглядом из темноты. Этот страх преследовал её даже дома, и она всегда задёргивала на ночь шторы, несмотря на то, что жила на четвертом этаже. Но сегодня Люба пребывала в смятении после посещения усадьбы и совершенно забыла о своём ритуале. Анька, знавшая об этой её привычке, обязательно бы закрыла жалюзи, но за время пребывания она трижды чуть не сорвала их, поэтому в какой-то момент перестала к ним приближаться.
И вообще комната их благодаря Ане успела за неделю пережить многие изменения, не случавшиеся с ней уже долгое время. В первый день они устроили внеплановую перестановку и силами мальчиков из соседней комнаты вынужденно передвинули туалетный столик к двери. Возле шкафа, удобно встроенного в стену, где он всегда обитал, Анька постоянно за него цеплялась и грозилась убить не только его, но и заодно убиться самой. После третьего синяка, содранного локтя и тихого часа, потраченного на то, чтобы выловить Аню и обработать несчастную ссадину, Маша психанула и за пачку чипсов, изъятую у Аньки, запрягла Кольку с Витькой. На место туалетного столика поставили кровать Любы, которую Аня препятствием не считала. На второй день им ремонтировали ручку двери, внезапно оставшуюся в руках Аньки, вернувшейся с завтрака. Та же участь постигла и дверцу шкафа. Под замену также отправились лампочка, лопнувшая после того, как Аня нажала на выключатель, и её кровать, практически рухнувшая под ней на третий день. Люба грешила на Машку, которая ранее использовала ту в качестве батута, но Аню, ночевавшую на матрасе посреди комнаты, это не сильно утешило.
В общем, невольными стараниями Аньки их временное место проживания получило внеплановый ремонт и сразу, казалось, стало уютнее. Люба уж точно почувствовала себя как дома, и даже лучше.
Машка, взволнованная, казалось, больше неё, громко всхрапнула. Аня инстинктивно попыталась забиться под подушку и ударилась головой о стену, даже не проснувшись. Люба не сдержала умилительной улыбки и перестала думать о том, что она осталась одна этой бессонной ночью.
Люба вздохнула и уставилась в тёмный потолок.
«Она — огонь. Такие не сгорают». Из головы никак не выходили Машкины слова, перемежаясь с воспоминаниями об усадьбе. Перед мысленным взором вновь и вновь возникал мистический мусорный вихрь, слух против воли напрягался, и ей казалось, что она вновь слышит глухой треск досок под ногами. Сердце ускоряло свой ритм, разгоняя по сосудам кровь, и Любу бросало в жар. Но сбросить одеяло или хотя бы высвободить из его плена руку было страшно. Она завернулась в ткань, словно гусеница в кокон, как делала, когда была маленькой, чтобы не утащил бабайка. Люба давно выросла и не верила в него, а привычка осталась. Хотя как давно? Бояться эфемерных монстров она перестала после первой ночёвки с Анькой в пятом классе.
Прошло уже несколько лет, а казалось, словно это было только вчера.
Люба стыдилась себя: своей полноты, плохого зрения, трусливости. Над ней смеялись, и она не говорила ничего против. Сначала потому, что боялась, потом потому, что соглашалась. Но с недавнего времени для Любы стала невыносима мысль о том, что над ней может посмеяться Аня.
Она стыдилась рассказывать ей о своих страхах, мыслях и даже боялась просто ляпнуть какую-нибудь глупость перед ней, поэтому большую часть времени молчала. Люба почему-то была уверена, что если оплошает, и Анька посмеётся над ней, то она просто исчезнет. Не умрёт, а испарится прямо на месте. И даже лужицы не останется от глупой Любы.
Анька стала для неё чуть ли не солнцем над головой. Она возвела её на личный пьедестал, как подобранная с улицы собака своего хозяина, и была готова кланяться ей в ноги. Впервые это чувство возникло в тот момент, когда Аня заступилась за неё на площадке. Она буквально поругалась с лучшей подругой из-за неё, Любы. Ей это невероятно льстило и одновременно тревожило. Люба была уверена, что Аня, добрая душа, поплатилась дружбой, и так сильно переживала по этому поводу, что не могла нормально спать.
Маша, с которой она поделилась своей проблемой, смеялась так сильно, что Люба начала опасаться, как бы она не надорвала живот. И пусть Машка ничего ей тогда не объяснила, зато успокоила: убедила, что в ссоре Ани и Сони её вины совершенно нет. Да и сама Анька никогда тот случай не вспоминала, поэтому Люба успокоилась окончательно.
На той ночёвке, организованной Аней, Люба чувствовала себя как никогда скованно и напряжённо. Аня с Машей веселились и умудрялись не забывать про неё, постоянно расспрашивали, заботились о том, чтобы ей всё нравилось. И она, не привыкшая к такому вниманию, не знала, что думать и делать, а оттого всё больше замыкалась. Но самое страшное случилось, когда пришло время ложиться спать, и весёлая Машка, успевшая вынести Ане весь мозг, без задней мысли погасила свет.
Люба, которая в тот момент была занята злостью на Машу, которая постоянно задевала Аньку, даже не сразу обратила на это внимания. Машка первое время очень раздражала её, потому что постоянно, как она думала, обижала Аню. Люба даже неумело и нерешительно пыталась заступаться за своего кумира, но Анька всегда её останавливала, утверждая, что «всё нормально». Прошло несколько лет, прежде чем подобное стало «нормальным» и для Любы. А в то время она волком смотрела на неугомонную Машу, которая дёргала Аню за косички, говорила обидные, как ей казалось, вещи, и думала, чем Анька заслужила такое.
Как выяснилось в усадьбе, было чем.
Но дело заключалось не столько в ситуации с Соней, сколько в том, что Аня принимала их такими, какие они есть. Она ценила не только их достоинства, но и недостатки тоже. Люба даже заметила, что Аня научилась использовать их, что, собственно, её и задело. Зато Маша радовалась тому, что могла быть полезна. А Аньку подтрунивала только потому, что та стала носить слишком много масок. Она специально злила её, потому что рассерженные люди плохо контролируют себя и выдают самые чистые реакции. А Машке они были нужны, как воздух.
Погруженная в свои мысли Люба не сразу обратила внимание на погашенный свет. А когда вынырнула из уютного нутра собственного сознания, непроизвольно вскрикнула, испугавшись бросившейся на неё темноты. Нога попала в пододеяльник, и, запутавшись, она упала с дивана, который разложили специально для них троих. Свет снова включился. Взъерошенная, как птенец в гнезде, Машка жмурилась у выключателя, пытаясь выяснить причину внезапной тревоги. Анька, помятая, но менее дезориентированная, ударилась мизинцем о диван, споткнулась о подушку, чуть не разбив нос, но помогла ей подняться и сесть обратно на постель.
— Сон страшный? Хочешь чай с шиповником?
Люба могла только качать головой, потому что горло сдавило спазмом.
— Бабайка, — выдавила она, вцепившись Ане в руку, поздно сообразив, что не собиралась рассказывать.
Она ожидала, что та сейчас рассмеётся, а Машка вслед за ней. Чужой смех уже звучал в ушах, но Аня только непонимающе моргала.
— Ты его видела? — наконец спросила она, и Любе даже показалось, что глаза у неё загорелись.
— Нет, — паника остановилась на начальной стадии и больше не двинулась, слишком ошеломленная чужой реакцией. — Бабушка в детстве говорила, что если я не буду спать, то меня утащит к себе бабайка. Он под кроватью обитает, — смущённо добавила Люба и опустила глаза в пол.
Машка прыснула было, но наткнулась на пристальный взгляд Ани и сделала вид, что подавилась слюной. А потом и вовсе залезла под диван. Под удивлённым взглядом Любы она вытащила оттуда кошку, погрызенный карандаш, фантик, личный дневник Ани, который она тут же принялась судорожно прятать в комнате, пока Машка без зазрения совести рассматривала вытащенный на свет блокнот с рисунками, тут же отправленный красной, как помидор, хозяйкой в мусорное ведро.
— Больше ничего, — доложила Маша и упала лицом в подушки.
— Не было никакого бабайки, — твёрдо заявила Аня, посмотрев Любе в глаза. — Каждый сам себе монстр. Нет никаких бабаек вокруг нас, они только внутри.
— А как же такие вот «добрые» бабушки, которые запугивают собственных внучек? — подняла на них голову Машка, невинно хлопнув глазами, за что тут же получила от Аньки подушкой.
— Не говори глупостей. Лучше принеси ночник. Он в верхнем ящике комода. Комод в коридоре.
— Игла в яйце. Яйцо в утке. Утка в зайце, — фыркнула Машка. — Сама сходи.
— Трусиха, — в тон ей отозвалась Анька.
Машка разразилась недовольной тирадой. Ворчала: «Чья бы корова мычала, а твоя б молчала. Что ни медосмотр, то спектакль одного актёра, что ни прививка, то кратковременный инфаркт». Припомнила пару постыдных случаев с врачами аж со времён детского сада, отчего Люба испугалась, как бы Анька не врезала не в меру болтливой подруге. Она бы лично врезала. Нет. Заперлась бы в комнате и не выходила на улицу ближайший месяц, чтобы о ней забыли, после таких постыдных, как она думала, подробностей.
Но Аня на провокацию никак не отреагировала. Разгромив, судя по звукам, прихожую, она вернулась с ночником в виде котика, уронив его по дороге, когда запнулась о ковёр. Люба навсегда запомнила его: белого и смешного. Воткнула в розетку. Как её только током не ударило.
— Но даже если бабайка и нападёт, можешь рассчитывать на нас с Машей.
— Мы набьём ему морду, свернём в трубочку и засунем обратно под кровать, — пообещала Машка, ударив кулаком по своей раскрытой ладони.
Люба, сраженная тогда до глубины души, подумала, что это метафора. Но как же она ошибалась, позабыв о том, что Маша не умеет говорить завуалированно.
Шумно. В классе очень шумно. И многолюдно. Большая перемена в самом разгаре, поэтому кабинет пропах колбасой, ароматным чаем из термосов и... солёными огурцами? Люба поморщилась и открыла окно, опасаясь, что её может стошнить от амбре, пропитавшего, казалось, даже стены кабинета. Сама она уже успела перекусить парой яблок и выпить воды. Яська зря распускала слухи о её неуёмном голоде.
Люба ела три раза в день и не перекусывала, а проблемы с весом были генетической предрасположенностью. У неё в семье не было стройных и высоких, начиная с прабабки. И это Люба не узнавала о пра-прабабке. Она думала, что обязательно займётся своей фигурой, но пока за ней пристально следила бабушка, которой, по мнению Машки, с такими волевыми качествами целым морским флотом управлять надо, возникали трудности даже с тем, чтобы просто выйти с утра на пробежку.
Люба, подвинув стул ближе к окну, чтобы не так сильно свербило в носу от запаха ненавистных ей чипсов, попыталась сосредоточиться на книге. Продолжение её любимого фэнтези, о котором она никогда не слышала, оказалось у Ани на полке, и та без лишних разговоров вручила ей бесценный фолиант, разгромив при этом половину гостиной. Люба была в таком восторге, что чуть не вывихнула Аньке плечо, когда бросилась её обнимать. Она второй день не могла оторваться от истории и читала даже на уроках, пока учителя не замечали и не забирали книгу до перемены. Поглощённая сюжетом, Люба совершенно не обращала внимания на происходящее вокруг, поэтому Яське пришлось дёрнуть её за длинную косу, чтобы Люба отвлеклась.
— Булка, а какого цвета линия на доске? — не скрывая усмешки, протянула Яся, указав в сторону маркерной доски.
Яська любила придумывать одноклассникам клички. И обычное «Булка» из её уст звучало наихудшим оскорблением. Настоящим надругательством. Любе порой хотелось схватить её руками за горло и сжать.
— Зелёная, — буркнула она, оторвав взгляд от чужой тонкой шеи, и вернулась к книге.
Но дружный ржач одноклассников вновь заставил её отвлечься.
— Булка, да ты дальтоник, — всплеснула руками Яся и загоготала. — Линия синяя. Ребят, подтвердите.
И все, как один, принялись утверждать ей, что линия, нарисованная маркером, синяя. Люба не заметила, как её вытолкали к доске, чтобы ткнуть носом в синюю полоску. И она бы согласилась с ними, чтобы отстали, но язык будто парализовало. Одноклассники окружили плотным кольцом, казалось, перекрыв воздух, и смеялись. Тыкали пальцами и противно гоготали. Взгляды. Они были направлены на Любу. Лапали её, облепляли со всех сторон и жгли. Больно. До слёз.
Не важно: скажет она синяя или зелёная. Они всё равно выставят её дурой. Сделают клоуном, чтобы просто посмеяться, потому что Люба не сможет им ответить.
— Э, а нам шутку рассказать? — выросла вдруг перед Любой Машка.
Круг одноклассников стал заметно шире, а она смогла вздохнуть. Только сердце продолжало бешено колотиться в груди.
— Да пожалуйста, — усмехнулась Яся, но жуткая гримаса с головой выдала её недовольство. — Булка у нас дальтоник. Синий от зелёного отличить не может.
— За Булку и в нос можно получить, — автоматически ответила Маша и одновременно с Анькой, вовремя вернувшейся из столовой, посмотрела на доску.
Повисло недолгое молчание. Яся с нетерпением ждала реакции Аньки, которая бесила её. Начиная с глупых косичек и заканчивая вниманием, которое ей уделял Максим. Он даже пересел от неё к Машке, чья парта стояла за Анькиной, чтобы иметь возможность дёргать ту за дурацкие «крысиные хвосты». И если бы Аня подарила ему хоть одну кокетливую улыбку, Яся втоптала бы её в землю незамедлительно. В эту же минуту. Но Анька то ли не понимала намёков, то ли была равнодушна к Максиму. И у Яськи никак не появлялось возможности отвадить его.
Но идея, пришедшая ей на ум после рассказа историка про эксперимент с белыми пирамидками, казалась беспроигрышной, чтобы раз и до конца школы сделать Аньку шутом. Яся знала, что хорошая девочка Аня превращалась в настоящего монстра, когда кто-то посягал на её близких. Нет, она не бросалась на людей, как дикий зверь, иначе бы не училась в обычной школе. Она не кричала и не мстила. Аня просто ставила на место. Легко и непринуждённо до зубовного скрежета. И всегда делала это по-разному. Невозможно было предугадать, что Анька выкинет.
Сейчас Ясе казалось, что она поставила её в безвыходное положение. Скажет, что зелёная, все ответят синяя и будут смеяться. Скажет про синюю, все покрутят пальцем у виска. И даже её бешеная собака Машка не спасёт.
Яся с замиранием сердца ждала следующего Анькиного хода, но уже мысленно считала себя победительницей и наслаждалась собственным триумфом. Эта партия будет за ней. Шах и мат. Воображение рисовало, как Максим, вдоволь насмеявшись, вернётся к ней за парту...
— Она красная, — невозмутимо заявила Аня и выжидающе уставилась на Ясю, верно определив зачинщика.
Аня в шахматы играть не умела. Знала только, что самый сильный ход — удар доской. Класс, к ужасу Яси, растерялся и не засмеялся.
— Я не знала, что сумасшествие заразно, — нашлась Яська, намекнув на то, что Аня с Любой соседки по парте, и театрально всплеснула руками.
Она бросила короткий взгляд на Анжелу, снимавшую всё на телефон из-за широкой спины Лёшки, и та как бы невзначай обронила:
— Смотря ещё, кто у кого заразился.
В этот раз класс поддерживающе заржал. Люба ссутулилась и сдёрнула очки, принявшись натирать чистые линзы, чтобы ни на кого не смотреть.
— Смеяться будете на контрольной, когда я никому не дам списать, — в тон реплике отозвалась Аня, и всеобщее веселье сразу утихло.
Отличница и активистка Аня тащила на себе не только их класс, но ещё и параллель, потому что ответы на все тесты и контрольные плавно утекали за пределы их маленькой общности. Яся зря надеялась, что сделав из неё посмешище, Максим вернётся. Он был не настолько дураком, чтобы покидать место, где ему подсказывали на уроках.
— Тоже мне напугала ежа голой жопой! — не сдавалась Яська, сложив руки на груди в неосознанном защитном жесте, что не осталось без внимания Ани. — Ещё психички и дальтоники мне угрожать будут.
— Дальтоник здесь только ты, Ясь, — отбила Аня, не пуская с лица короткую улыбку, призванную быть дружелюбной, а на деле являющуюся маской акульего оскала. — Не можешь красный от синего отличить.
Яся вытаращилась на неё, раздув ноздри, как разъярённый бык. Аня пожалела, что школьная форма не позволяла ей носить красные вещи, которые она очень любила. Было бы символично. Бык и красная «тряпка». Яся хотела выставить Любу дурой: посадить в её затравленной душе сомнения и надавить со стороны, всем на потеху. А она бы уже утянула за собой на дно Аню.
Но только поставила в неловкое положение саму себя, вовремя не включив мозг. Где-то на моменте зарождения идеи. Хотя можно ли было её винить? Яська, видимо, случайно потеряла где-то свой мозг. Иначе бы она вспомнила о том, что Анька больше не глупая девочка с косичками у Соньки под боком. Аня изменилась. Аня выпустила личного монстра на коротком поводке, чтобы он защищал настоящую: наивную и скромную Анюту.
— Она вообще зелёная! Это была просто шутка, которую ты испортила! — дала заднюю Яся и внутренне похолодела, напоровшись на её взгляд.
Так кошка смотрит на мышь, которую отпустила, чтобы поиграть, а потом сожрать. Так тигр смотрит на кролика. Яся чувствовала себя жертвой. Она поняла, что Аня не даст ей так просто уйти. Маленькая и мстительная.
— Линия красная, — протянула Анька, зыркнув на неловко толпившихся одноклассников, а потом на Машку, которая всё это время увлечённо рисовала на доске то, что недавно учительница заставила оттирать её с собственной парты.
— Линия красная. — живо поддержала её Маша. — Такая же, как кровь, когда я разобью ваши рожи, — она ударила кулаком по раскрытой ладони.
Мальчики, не раз получавшие за драку с Машкой, быстро слиняли, не желая снова оправдываться перед директором. Зато девчонки были не прочь повыдирать волосы и Маше, и Ане. Они так и остались стоять рядом с Ясей, превосходя их числом. Люба, испугавшись, попыталась оттащить подруг и замять спор, готовая согласиться со всем, что скажет Яся. Но у Ани с Машей были другие планы.
Они всерьёз настроились драться. Маша шало улыбалась, оценивая противников, и показательно разминала руки. Аня, не теряя короткой улыбки, от которой так и веяло превосходством и уверенностью, стянула с учительского стола метровую деревянную линейку. Она делала это так лениво и медленно, что одновременно и руки чесались врезать ей, и душила тревога. А потом вдруг шагнула прямо в стаю бешеных собак, скаливших клыки, и те от неожиданности не бросились на неё, а расступились.
Аня неспешно подошла к своей парте. Вытащила из пенала маркер. Вернулась к доске. Приложила линейку. И провела поверх зелёной линии красным цветом.
— Я же сказала, что она красная, — с раздражающе беззаботно улыбнулась Аня, обернувшись к ним, но улыбка привычно не коснулась её глаз, направленных прямо на Ясю.
Она, скорчив лицо, отвернулась, невольно признав поражение.
Прозвенел звонок. Серьёзно настроенные одноклассницы облегчённо выдохнули и, ворча, расползлись по своим местам. Они тоже сели за парты, и Машка ободряюще стукнула Любу кулаком в плечо. Но она даже не заметила этого, потому что смотрела на Аню, которая была готова рисковать ради неё, Любы. Конечно, не только она. Маша тоже никогда их не бросала. Но Люба тогда ещё плохо понимала её, поэтому почти всё обожание доставалось именно Ане.
«Каждый сам себе монстр», — вспомнила Люба, подумав о том, что поняла.
Но знала бы она, что Аня ненавидела своего внутреннего монстра, а следовательно, и себя.
Машка забормотала что-то во сне, а чуткая к посторонним звукам Аня, казалось, не просыпаясь, раздражённо рыкнула на неё и забралась с головой под подушку. Люба не сдержала грустной улыбки, понимая, что сильно обидела подругу, так много сделавшую для неё. Совесть недовольно заскреблась, и она твёрдо решила, что утром же извинится. Успокоив себя этой мыслью, Люба закрыла глаза, но провалиться в мягкие объятия Морфея ей было не суждено...
