Лето, лагерь, полтергейст

      Слава спал. Единственным источником света служила настольная лампа, плевавшая рассеянный жёлтый свет на стол, поэтому в кабинете стоял приятный полумрак. Удобно устроившись на холодной кушетке, подложив под голову сложенный халат, он пытался достать то время, которого ему не хватило ночью. Медицинский работник на мероприятии дежурил, поэтому беспокоиться Славе было совершенно не о чем. После богатой на события ночи он морально чувствовал себя значительно лучше. Пребывание в «Светлячке» перестало казаться ему таким тягостным и невыносимым. Больше не возникало желания лечь на кровать и подниматься с нее. Если бы Слава выспался, то непременно посмотрел конкурс самодеятельности, но глаза буквально слипались. Не хотелось прервать чье-нибудь выступление своим храпом.       — Вячеслав Львович!       Дверь с размаху впечаталась в стену, наверное, оставив на ней трещину. Он подорвался, как ужаленный, сонно уставившись на внезапных посетителей. Но рассмотрев перепачканную в крови Аню, резко взбодрился. Вскочил, поспешно натягивая халат, и тут же бросил это занятие, затолкав тот в ящик стола, когда Аня отшатнулась, укрывшись за спиной подруги. А Машка смотрела на него с таким выражением лица, что Слава начал опасаться за сохранность собственного лица.       — Всё, убрал, — заверил он и кивком головы пригласил зайти, пока зажигал общий свет. — Чего вламываешься, знаешь же, что боишься. Хоть бы предупредила.       — Я забыла.       — Что?       — Забыла, что боюсь, — словно дурачку, пояснила Аня, неловко устроившись на кушетке.       Маша замерла рядом, по-прежнему храня молчание, но непрерывно напоминала готовящегося к прыжку хищника.       — Сядь и не мозоль глаза, — бросил он ей, указав на стул у двери. — Пока я убивать никого не собираюсь, но не смогу ничего обещать, если будешь меня раздражать.       — Когда Аня сама изъявила желание пойти к вам, я думала, что вы как минимум ангел во плоти, — съязвила Маша, заняв предложенное место.       — Я он и есть, — пожал плечами Слава, улыбнувшись ей, и Машка немного оттаяла. — И что случилось? Репетировали акробатический номер?       — Только Аня.       Он только закатил глаза и вернул внимание к пострадавшей, осторожно забрав у неё платок. Аня зажмурилась, когда руки в перчатках обхватили за подбородок, повертев голову в разные стороны, осматривая. Щёлкнул фонарик, света которого она предпочитала не видеть. Аня впилась противно запотевшими ладонями в свои бежевые брюки, стараясь думать только о том, как бы скорее вернуться к Любе. Одна она не справиться. Оставалось надеяться только на помощь Оли, если кто-нибудь всё-таки сообщил о случившемся.       — Радуйтесь, нос не сломан, — констатировал он, и Аня распахнула глаза, посмотрев на него. — Ушиб, к счастью, не сильный. Кровь сейчас остановим и вперёд на сцену.       — А можно побыстрее? — поинтересовалась Машка. — У нас там Любаня одна осталась. Она сейчас там со страху в обморок грохнется, кто её откачивать будет?       — Медсестра, — отрубил Слава. — Никто не уйдет отсюда без моего разрешения. А разрешу я только тогда, когда буду уверен, что травма не представляет опасности.       — Но нам правда надо скорее, — пролепетала Аня, невольно сжавшись от его грозного тона.       Слава тяжело вздохнул и заставил себя смягчиться, вспомнив, что они всего лишь дети, которые едва ли научились верно расставлять приоритеты:       — Я постараюсь.       Аня благодарно ему кивнула, успокоившись, ровно до того момента, как в руках у него оказался ватный тампон и перекись. Она не успела закрыть глаза, поэтому страх захлестнул её мгновенно. Накатил морским прибоем, накрыл с головой, перекрыв воздух. Маша среагировала быстро, очутившись рядом, и ненавязчиво, но крепко обняла, очевидно, отрезая пути побега.       — Насколько страшно по шкале от одного до десяти? — нахмурившись, осведомился Слава, отложив всё.       — Семь.       — Если я пообещаю, что это не больно?       — Два стакана киселя, — выдавила она нервную улыбку.       — Ну и расценки у вас, — насмешливо заметила Маша. — А мне тогда ватрушку.       — Ни стыда ни совести, — цыкнул Слава, параллельно смачивая вату перекисью. — А теперь не дёргайся и не пугайся, — предупредил он, прежде чем аккуратно ввести тугой тампон в носовой проход.       Аня недовольно замычала.       — Уже всё, не ворчи. Кровь почти свернулась. Минуток пять подождём, на всякий случай, и потом на все четыре стороны.       — Спасибо, — негромко отозвалась Аня, стыдливо опустив глаза. Опять она раздувала из мухи слона. А им нужно было спешить.       — Обращайся.       Он прилепил ей на переносицу пластырь с котёнком и потрепал по голове. Посмотрел на заинтересовавшуюся Машу, которая была близка к тому, чтобы ткнуть в него пальцем, и прилепил ей такой же, с кроликом. Она скосила глаза, потрогала и так широко улыбнулась, что Слава не сдержал ни собственной улыбки, ни руки, растрепавшей светлые волосы. Как мало, оказывается, нужно было детям для счастья. Ради таких моментов определенно стоило жить.       — На боксеров похожи, — не сдержался он, кротко рассмеявшись.

***

      С того момента, как ушли Маша с Аней, прошло совсем немного времени, которое для Любы было вечностью. Выступления начинались и заканчивались, она едва успевала следить за этой вереницей. До их выхода оставалось всего два номера, поэтому Люба, замерев за шторой, мысленно просила подруг поторопиться. Она вполуха слушала бурные аплодисменты, которые предназначались не им, сердце отбивало тревожную дробь где—то в горле, заглушая звуки, но Люба всё равно различила, как ведущий объявил об отмене одного из номеров. Едва не лишившись чувств, она нашла глазами диджея, который впервые стянул объемные наушники и теперь с хмурым видом колдовал над компьютером. Танцевальный номер «Ленивцев» перенесли в конец по техническим причинам, а на сцену пригласили Алёну с Викой. Теперь они выступали следующими.       Катастрофа.       Она неосторожно опустилась на пол, чувствуя слабость в ногах. Мысли хаотичные, обрывистые кружились в голове, не оформляясь во что—то удобоваримое.       Она не могла, пусть сама подписала себе смертный приговор. Все смотрят. Они все смотрят. В ушах начал нарастать легкий, но навязчивый звон. «Ничего страшного, — попыталась успокоить себя Люба. — Они успеют. Маша ведь обещала».       — Любаня, готовьтесь. Вы следующие, — как гром ударил её голос Оли, показавшейся за кулисами. — Где подружек потеряла?       Мир для Любы замер. Звук пропал полностью, сменившись оглушительной тишиной, в которой пульсировала только одна мысль: «Одной. Мне придется выйти одной».       — Оля! — она бросилась к вожатой, вцепившись в неё, как собака в кость. — Спаси меня! Анька упала, и Маша повела её Станиславу Львовичу. Они не успеют прийти.       — Почему мне не сказали?       — Не нашли тебя. Что мне делать?       — Отменим, — решительно заявила Оля.       — Нельзя! — ещё больше запаниковала Люба, чувствуя, как влага скопилась в уголках глаз. — Я не могу подвести Аню. Оля, пожалуйста, придумай что—нибудь!       — Придется импровизировать, детка! — вздохнула Оля, обняв её за плечи. — Я потяну речь ведущего, а ты придумай, что будешь говорить. Прочти стихотворение, расскажи анекдот. Что хочешь, только с таким видом, будто задумано.       — Как это?       — Выходишь уверенно, спина ровная, смотришь в зал, голос не дрожит, — проинструктировала Оля. — Не думай о том, что можешь ошибиться. Думай о том, что это весело.       — Но это не весело, — запротестовала Люба. — Они смотрят, следят за каждым моим действием, чтобы потом воспользоваться.       — Одна половина из них смотрит в телефоны, а вторая болтает, — хмыкнула Оля. — Поверь, им по большей степени всё равно. Если люди захотят, они найдут, за что высмеять, как бы ты ни старался этого избежать. Нельзя же трястись из—за этого всю жизнь.       В её словах было здравое зерно. Люба не могла не согласиться. Она и сама так думала. Но одно дело — думать, и совсем другое — делать.       — Я попробую, — решилась Люба, выпрямившись.       — Уверена, что справишься? — засомневалась Оля, оставив руки у нее на плечах. — Всё ещё можно отменить.       Заманчиво.       — Нет. Я хочу выйти и выступить. Девочки рассчитывают на меня.       Оля окинула ее оценивающим взглядом и осторожно обняла, молча выражая поддержку и давая свое одобрение.       — Я верю в тебя. Повеселись. И рассчитывай на меня. Если поймёшь, что не справляешься, просто скажи: «Спасибо за внимание», а дальше оставь всё мне.       — Спасибо, Оль, — не сдержавшись, шмыгнула носом Люба.       Оля подарила ей улыбку, погладила по плечу и убежала объявлять их номер, дав ей время на подготовку.       Паника, которую Люба знала, была лишь слабой тенью того, что обрушилось на нее сейчас. Раньше был страх забыть слова или движения, но был хоть какой-то каркас, план. Теперь не было ничего. Только зияющая пустота и пустая сцена, на которую ей предстояло выйти в одиночестве.       Импровизировать. Легко сказать! Это слово звенело в ее голове, как погребальный колокол. Что она может рассказать? Она не умеет шутить! Ее голос на публике превращается в тонкий, дрожащий писк. Руки немели, а ноги становились деревянными. Мозг отказывался работать и не мог выжать из себя даже самой маленькой, миленькой идеи. В попытках отыскать что-нибудь полезное вокруг, Люба зацепилась взглядом за оставленную Аней книгу. Она бросилась к ней в надежде найти подсказку. Крошечный намек. Хоть что-нибудь.       «Домовой» — только и успела прочитать Люба, когда объявили их выход. Она и подумать не могла, что несколько минут бестолково пялилась на страницы в попытке понять, почему Аня вдруг заинтересовалась этой темой.       Захлопнув книгу, Люба сделала несколько вдохов и, себя не помня, медленно выползла на сцену. Все наставления Оли и Ани в это же мгновение покинули её память.       Паника достигла своего пика, когда она столкнулась взглядами с комиссией, сидевшей в первом ряду. И они смотрели на неё. Медсестра, несколько вожатых, Игорь Васильевич. Нет, художественный руководитель не смотрел. Он, отвернувшись, разговаривал с кем-то по телефону, выглядя ужасно серьезно. Она ещё не видела его таким. Впрочем, почему это волновало её именно в этот момент.       Дыхание перехватило. Люба стояла, как столб, не в силах издать ни звука. Сердце колотилось так, что ей казалось, его слышно в последнем ряду. Во рту было сухо, как в пустыне, язык прилип к нёбу. Она бросила взгляд на Олю, ободряюще улыбнувшейся ей, и Люба тоже попыталась улыбнуться. Получилась лишь жалкая гримаса. Зал затих в ожидании. В этой тишине ей почудилось шипение: «Что она делает? Почему молчит?»       «Стих… стихотворение…» — лихорадочно рылась она в памяти. В голове, как назло, всплывала только считалочка из детского сада. Это было бы унизительно. Люба ведь столько читала, сколько не читал ни один из ребят, сидевших в зале. Так почему на ум не приходит ничего здравого.       По ощущениям прошла вечность, наполненная её позором. На самом деле — секунд десять. В зале послышался сдержанный смешок. Чей-то кашель. Эти звуки обожгли ее, как раскаленное железо.       И тут, в самый центр этого паралича и ужаса, из глубины памяти раздался голос Ани: «Ничего не бойся. Улыбнулась, спину выпрямила». «И почесала, Любань», — добавила у неё в голове Машка.       Люба закрыла глаза на секунду, забыв о зале, и сделала несколько неровных вдохов. Она поднесла дрожащую руку к микрофону и что-то неуверенно пробормотала, заставив диджея прибавить звук. Поймала взгляд Игоря Васильевича, отложившего телефон и теперь с улыбкой смотревшего на неё. Голос стал крепче:       — Вы когда-нибудь задумывались, куда пропадает второй носок? — вспоминала Люба на ходу их разговор с Машкой про домового, который завела когда-то Анька.       — Или кто шуршит ночью на кухне? Говорят, это не мыши и даже не кошка. Говорят, это он — невидимый смотритель наших очагов. «Домовой», — объявила она. — Стихотворение Эдуарда Асадова.       Услышь её Мурзик, он бы понял, что надежда есть. Смог бы тогда отговорить Домового. Но Мурзика впервые не было рядом с Игорем Васильевичем. Мурзик был в усадьбе, где судорожно рылись в хламе Артем с Богданом, не чувствуя опасности, пропитавшей здание.       Поблёкший, словно иссохший, как изюм, Домовой пристально следил за ними, бормоча что-то нечленораздельное, пока из старой печи бежали тараканы. Трубы печь давно лишилась, а потому шансов на благоприятный для здания исход не было. Ещё немного, и блеснут в печи первые искры.       Мурзик жалобно мяукнул, привлекая внимание Домового, но тщетно. Тот даже ухом не повёл. И кот не выдержал. Спрыгнул на пол, громыхнув лапами, и бросился за помощью. Он должен был сделать хоть что-нибудь. Ему никак нельзя было потерять друга.       — А город строился, обновлялся: Все печи — долой и старье — долой! И вот наконец у трубы остался Последний в городе домовой.       Люба читала выученный когда-то и зачем-то стих. Она ни на кого не смотрела, ни о чем не думала. Слова сами срывались с губ, и ощущение это было таким приятным.       — Средь старых ящиков и картонок, — подхватила внезапно Аня, вскочившая на сцену прямо из зала. —Кудлатый, с бородкою на плече,       Сидел он, кроха, на кирпиче И плакал тихонечко, как котенок.       Люба бросила на неё взгляд, в котором мешались удивление, восхищение, нотки обиды, а Аня просто подмигнула ей, предлагая продолжить. Коля с Игорем тем временем вытащили на сцену пустые коробки, и Маша, успевшая разжиться где-то кудрявым париком и длинной бородой, видимо, от костюма Деда Мороза, сопровождала повествование пантомимой.       — Затем, бородою взмахнув, как шарфом,Взлетел и исчез, растворясь за шкафом, И всё! И теперь у меня живет!       Люба с чувством зачитала последние строки, Аня схватила её за руку, чтобы вместе поклониться, а Машка, за неумением летать или тем более растворяться, подала сигнал мальчишкам, которые явно пытались услужить им после своей выходки, и те сначала подсадили её на стол, где она показательно раскланялась одновременно с подружками, и после уволокли его вместе с ней за кулисы. Раздались аплодисменты, строгие судьи с каменными физиономиями что-то отметили в своих бланках, плакала от счастья Оля и свистел в знак одобрения Слава, затесавшийся на скамейке меж «Непосед».       Стоило им избавиться от всеобщего внимания, втроём они устало сели, кто куда. Машка развалилась на столе, Аня улеглась прямо на полу сцены, свесив голову с края, Любаня культурно устроилась на стуле. Некоторое время царила тишина, прерываемая только тяжёлым дыханием, а потом девочки переглянулись и рассмеялись, переваривая напряжение. Только в этот момент Люба почувствовала и поняла, как это — получать удовольствие от публичных выступлений. Особенно, если рядом твои люди.       — Артистов на сцену зовут, — заметила Машка, закрыв бутылку с водой, из которой пила воду. — Идём.       Люба кивнула, поднявшись. Аня последовала их примеру, но снова свалилась со сцены, в этот раз даже не набив лишних синяков. Стукнув кулаком по земле, злясь на свою неуклюжесть, она уже поднималась, когда из какой-то тени выскочил Мурзик. Взъерошенный, хвост трубой, глаза шальные, как у человека, а зрачки почти затопили радужку. Аня сама себя не поняла, когда сразу же бросилась вслед за ним. Напрямик, через кусты и заросли травы, сажая новые царапины поверх старых, они выбежали прямо к усадьбе. Уже издалека было видно, что здание горит. Аня даже притормозила перед забором, с ужасом наблюдая, как едкий дым валит из окон второго этажа. Калитка, обычно закрытая на тяжёлый навесной замок, оказалась не просто открыта. Кто-то сорвал замок, бросив тот искорёженный валяться неподалёку.       Она уже хотела бежать звать взрослых, но Мурзик на ее глазах кинулся в здание, и Аня, почувствовав первородный ужас, когтистыми лапами сжавший её сердце, молниеносно схватила его до того, как он успел пересечь хотя бы забор. Аня знала, что не полезла бы за ним в горящее здание, опасаясь надышаться дымом, поэтому тихо порадовалась удаче.       Кот забился в её хватке, затрепыхался. Он царапался, отбивался задними лапами, несильно прикусил за руку, требуя, чтобы его отпустили. Аня стойко проигнорировала все его попытки. Завернула в подол футболки и поспешила отойти подальше, когда на плечо ей легла рука.       — Нифига себе! — изумилась Машка. — Давно горит?       — Анна! — истерично взвизгнула Люба, пытаясь отдышаться. — Ты совсем спятила?! Я расскажу твоим родителям! Это уже не смешно.       — Да я за Мурзиком! — возмутилась она. — Я не собиралась внутрь заходить? Не надо считать меня настолько сумасшедшей. Пошли на помощь звать, пока тут всё не сгорело.       Шумиха поднялась довольно быстро. Неподалеку внезапно оказался Игорь Васильевич, который даже лишился ненадолго дара речи, увидев их рядом с горящим зданием. Но, наскоро выяснив подробности, успокоился, не преминув в качестве профилактики напомнить о технике безопасности, и начал звонить в экстренные службы.       Пожарные приехали оперативно. Огонь даже не успел перебраться на первый этаж, который, в отличие от второго, был выстроен из кирпича, а не дерева. Потушили довольно быстро. Следом приехали скорая, за ней неожиданно подъехала полиция. Девочки успели отойти на достаточное расстояние от ограды, вместе с толпой воспитанников оккупировав площадку. Вожатые выгнали бы всех в корпус, но они знали, что в таком случае дети просто начнут сбегать, чтобы поглазеть. Пришлось им расположиться на безопасном расстоянии и молча позволить наблюдать за работой пожарных. Не будь Игорь Васильевич занят с полицией, куда под конвоем усадили директора и сторожа, как только их, перепачканных в саже, выпустили из скорой. Кому-то показалось, что мужчина в форме сказал: «Вам предъявлены обвинения в коррупции», но утверждать никто не стал.      — Интересно, кого мы видели в усадьбе? — негромко поинтересовалась Маша, наблюдая, как заливали из шлангов  усадьбу. — Эти двое? Они устроили пожар?       — Мне кажется, это был домовой, — Анька смотрела, как под вой сирен и крики пожарных огонь дожирал целый этаж величественной некогда усадьбы, и лицо её сделалось непривычно печальным. — Люди уехали, не позвав его с собой, и осталась у него только эта усадьба да Мурзик.       Она встряхнула кота, лежавшего у неё на руках и не подававшего признаков жизни. Если бы пушистый бок его не вздымался при дыхании, можно было бы решить, что тот давно мертв. Маша с Любой обменялись скептическими взглядами. От Ани они слышали и не такое, но в этот раз она была слишком серьёзна. Их подруга всегда кипела идеями, словно переживала личную трагедию.       — Он поэтому был таким злым? — в той же манере поинтересовалась Любаня, вызвав у Маши возмущение. — Обиделся на людей?       — Не думаю, — нахмурилась Аня. — Дети часто забирались в усадьбу, но он никого не трогал. А потом её собрались снести, и ему пришлось встать на защиту своего дома.       Аня внезапно замолчала, задумчиво уставившись на догорающую свой век усадьбу.       — Девчонки! Целые!       К ним подлетела Оля. Отчества её она так и не вспомнила. А может, Оля его никогда и не называла. Маша не знала, почему вдруг обеспокоилась этим вопросом. Вожатая сгребла их с Любой в охапку, с силой прижав к себе, словно хотела убедиться, что они реальны, а не галлюцинация.       — Куда вас понесло? — следом за ней появился Слава, сжимавший от злости кулаки, и практически зарычал на них. — Это было опасно! Вы могли пострадать! Чем вообще думали ваши дурные головы?       Любаня вздрогнула от крика, Маша сложила на груди руки и скорчила недовольное лицо, только Анька не отреагировала, кажется, вовсе не слыша их.       — Слава! — Прикрикнула на него Оля, и он заставил себя замолчать, сцепив зубы, но вскоре его внутренний врач взял верх.       — Поумерь пыл, они не лезли в горящее здание. Просто первые увидели дым и пошли посмотреть.       Слава скорчил недовольное лицо, но был вынужден согласиться. Никаких действий, угрожающих жизням, они и вправду не совершили. Наоборот, сообщили о пожаре, к усадьбе вроде как не приближались. Иначе Игорь Васильевич давно бы их за уши отходил. Их с Олей. За то, что не уследили.       — Никто не ранен? — на всякий случай уточнил он, окинув их оценивающим взглядом и уложив Ане руки на плечи.       Они отрицательно покачали головами, а она внезапно вскрикнула:       — Его надо позвать!       И прежде чем кто-либо успел среагировать, опустила кота и побежала по направлению к усадьбе. Машка кинулась следом, за ней с грозным рыком Слава. Поторопился он с выводами. Люба сделала было шаг, но Оля удержала её на месте, а вот Мурзик вдруг ожил и нагнал всех троих.       Аня, нырнув в лаз меж прутьев, взбежала по лестнице парадного входа и, не став заходить внутрь, пусть огонь уже был потушен, громко позвала: «Хозяин мой, пойдём со мной».