Цена династии

***

Эймонд Боги имеют странное чувство юмора. Иначе почему Эймонд просыпается от странных, а порой и жутких снов каждый раз, стоит сомкнуть глаз. Вот уже семь дней. Всё началось в первую ночь после возвращения в Красный замок. Когда, так и не добившись ничего, он покинул покои пленницы. В нём бушевал гнев. Мейстер утверждал, что принцессе нужны забота и уход. Что, возможно, со временем её разум прояснится. Будто ему было хоть какое-то дело до её разума. Мейстер говорил так, будто не понял, кто перед ним. Будто не знал, что Эймонд убил её жениха. Так, словно время можно повернуть вспять. После долгого дня он заснул почти сразу, стоило лишь сбросить верхнее одеяние. И увидел её. Не ту, которая сидела в крошечных покоях всеми забытая. Другую. Загорелую. В рваном шелковом платье. За решёткой железной клетки. Его взгляд замер на ней. Её волосы уложены странно. Пальцы, с выкрашенными медной краской ногтями, цепляются за прутья. Она дёргает их. Бранится. На чужом языке. Слова непонятны. Ему кажется, что она проклинает его. Глаза сверкают безумной яростью. Эймонд делает шаг назад. Но вдруг она останавливается. Тишина. Она смотрит на него пристально. Подол её полупрозрачного платья намокает от крови. Кровь стекает на землю. Сквозь решётку. Её лицо становится мертвенно-бледным. А затем она произносит. Тихо. Но так, будто её голос звучит в самом его сознании. — Это всё ты. Эймонд не дышит. Вокруг — эта клетка. Кровь и голос. Или нет? …И Эймонд подскакивает на своём ложе, весь взмыленный. Словно жеребец после долгого забега. В его покоях темно и отчего-то жарко. Хотя пламя в камине давно погасло. Лишь тлеют угольки. Он раздражённо сбрасывает шкуры на пол. Сердце колотится как безумное. Босыми ногами он ступает по каменному полу, до кувшина с водой. Умываясь, возвращается на своё ложе. Тишина в его покоях отчего-то раздражает. Бесовской сон не желает идти из головы. Пальцы правой руки невольно ощупывает шрам на груди. Вскоре, не в силах ни уснуть, ни успокоиться, Эймонд покидает свои покои. Желая найти виновницу его кошмара. Взвинченный и едва одетый. Со свечой в руке он ступал в темноте коридоров Красного замка. Скучающие на входе в покои племянницы стражники вытянулись по струнке, лязгая доспехами. Отворив тяжёлую дверь, он шагнул внутрь. Она была там. Лежала на простом ложе, уставившись пустым взором в потолок. Не спала. Увидав её, Эймонд поначалу замер на пороге. Шрам запульсировал. Почему она не спит? Помедлив, Эймонд пододвинул кресло поближе к кровати и устроился на нём. Не сводя с неё тяжёлого взгляда. Племянница, замершая на ложе как изваяние, даже не пошевелилась. Лишь изредка моргая. Бледная кожа в тусклом свете свечи кажется серовато-синей. Карие глаза во тьме походят на блестящие провалы. Волосы разметались по подушке, руки лежат вдоль туловища. Она ведь и вправду обезумела. Подумать только — и это она кинулась на него с ножом на Дрифтмарке. Он кривится, снова пытаясь отогнать думы о своём сне. Желает сказать что-то колкое, но понимает, что это бесполезно. Будто вести беседу с самим собой. Вскоре он разворачивает кресло в сторону потухшего камина и просто смотрит в одну точку. Это место было похоже на склеп. Тихий и жуткий. Подходящее место для безумных принцесс. Занятый сими неблагоприятными мыслями, принц-регент и сам сдаётся в объятия сна. На следующую ночь его сон повторяется. На третью ночь он не ждёт, когда его разбудит глупый кошмар, а идёт к племяннице сразу. Едва вечно испуганная служанка скрывается за дверью, он ослабляет свой пояс с кинжалами. Только что закончившая со своей похлёбкой племянница была всё там же — на своём ложе. Уродливое коричневое платье, сшитое из простой ткани, облегает её тощую фигуру. Волосы заплетены в косы. Ни дать ни взять — крестьянка. Сейчас очнётся и вспашет поле. Эймонд морщился. Стронг действительно испортил им кровь. Впрочем, девица, что он приставил к Джекейре, действительно старалась. Племянница и впрямь выглядела гораздо лучше, чем в лагере. Мейстер, пришедший к нему доложить об осмотре, её нахваливал. Не её вина, что он не распорядился об одеяниях раньше. Взгляд Эймонда скользит по завязкам на платье пленницы. Мысль о том, чтобы снова взглянуть на её шрам, отчего-то будоражит его разум. Есть ли между ними какие-то отличия? Хмыкнув, принц резко отошёл подальше от пленницы. Подспудно отгоняя непрошенные мысли. Вскоре, вновь устроившись на кресле около её ложа, смотрел на огонь, пока глаза не закрылись сами собой. На пятый вечер его ждала приятная картина. Племянница сидела на ложе, держа в обеих руках надкусанную дольку яблока. Однако, когда принц понял, что из его рук она ничего не возьмёт, это на мгновение вывело его из себя. Наглая девица и не осознавала, в чьих руках её судьба. Ему ведь ничего не стоит отправить её в чёрную темницу. На седьмой вечер ему кое-что взбрело в голову. С утра он велел слугам раздобыть ему платье. Полупрозрачный шёлк приятно лёг в его мозолистую ладонь уже к обеденной трапезе. Он представил, как она будет выглядеть в нём. Совсем как во сне. Что-то похожее на предвкушение неожиданно кольнуло его сердце. Служанка, осторожно осмотрев платье, безропотно переодела «гостью» за разделительным экраном. Медленно освобождая её из тисков корсета и зелёного бархата. Эймонд всё это время, стоящий у окна, делал вид, что его совершенно не интересует происходящее. Когда она вывела племянницу, он молча разглядывал её какое-то время, потом вновь отвернулся. Она выглядела почти точно так же, как и во сне. Ткань платья обволакивала её тело словно вода. Без рукавов и с глубоким вырезом — оно открывало шрам на её груди на его обозрение. Отпустив служанку, он развернулся к ней. Именно в этот момент отсетливо ощутив, что пустой взгляд её ему неприятен. **** Он как раз думал о том, что вполне мог бы повесить Ланнистера за бесконечные споры, как вдруг снаружи послышалась возня. А позже дверь отворилась, и в зал Малого совета вошёл рыцарь. Поклонившись, он прошёл прямиком к напрягшемуся Эймонду. — Ваша милость, там служанка… рвётся внутрь. Мгновенно смекнув, о ком он говорит, Эймонд повернулся к остальным за столом с коротким: — На сегодня всё. Пытаясь держать себя в руках, он стремительно вышел за дверь, даже не замечая облегчения на лицах собравшихся. Служанка выглядела так, словно увидала призрака. Смотря на него большими глазами и сжимая ладони в просящем жесте, она кивнула в сторону северных покоев. Эймонд ринулся туда быстрым шагом, почти сожалея, что она немая и ничего не может объяснить. Неужели она пришла в себя и всё вспомнила? Отгоняя непрошенные мысли, Эймонд шагал через узкие коридоры замка и, лишь достигнув северных покоев, замер. Дверь была приоткрыта. Рядом с ней почему-то стояла ночная ваза. Завидев его, стражники выпрямились, виновато переглядываясь. Резко толкнув дверь одной рукой и удерживая другую на рукоятке меча, Эймонд вошёл внутрь. Вдовствующая королева сидела на ложе Джекейры. Сердце сжалось, когда она повернула голову к нему. Она смотрела на него так, будто видела призрака. В её взгляде смешались потрясение, недоверие и что-то ещё более опасное. Едва завидев его, она вскочила с кровати, заставляя замереть на пороге в ожидании. Сделала пару шагов в его сторону. Затем замерла. Негодование окрасило её глаза янтарным огнём. Она вдруг нелепо махнула рукой в сторону сидящей на ложе Джекейры и молча уставилась в его сторону. Эймонд молчал, решив сначала дать ей высыпать свои обвинения на него. Взгляд его задержался на шелковом платье, что было надето на племянницу. На секунду он укорил себя за беспечность, понимая, как это выглядит со стороны. Наконец, взяв выражение лица под контроль, Алисент произнесла, сложив руки на груди в защитном жесте: — Что с ней? Обвинительный тон её ввинтился в его разум, будто ржавый гвоздь в доску. — Мейстер Эдвий подтвердил, что племянница повредила разум при падении в воду и назначил ей лечение, — произнёс он холодно, видя, что совершенно её не убедил. — Как же принцесса попала сюда? — продолжает наступление она. — Пираты из Триархии продали её мне, — отвечает принц-регент спокойно. Взгляд её тяжелеет. — И сколько Ваша милость намеревались молчать о столь важном госте? — Столько, сколько нашёл бы необходимым, — парирует он невозмутимо. Матушка вновь повернулась к Джекейре, безмятежно разглядывающей стену напротив. — Подобное одеяние было необходимо? — наконец спрашивает она с укором, заворачивая уродливое обвинение в простой вопрос. На сей раз огонь негодования пробуждается в Эймонде. — Если вдовствующая королева желала обвинить меня в распутстве, то обратились не к тому сыну, — говорит он хлёстко и наблюдает, как она кривится в ответ. Алисент В комнатке, что по ошибке именуется покоями, было мрачно. Окошко, выходящее на гавань, было крошечным и, похоже, не открывалось. Не темница — и то благо. Правда, как служанка умудрялась проветривать её, оставалось загадкой. Когда Аллисент позвала её и велела переодеть Джекейру, та увела дочь Рейниры за разделительный экран, мягко направляя. Похоже, она была единственной, кому удавалось достучаться до принцессы. Когда та переодевалась, Алисент повернулась к Эймонду, смотря на него с укором. Но сын не шелохнулся, игнорируя её взгляд. Взамен он упрямо уставился прямо на разделительный экран. Так, словно для него в порядке вещей находиться в «покоях», когда та переодевается. Возможно, так и было — да вот только никто не подтвердит. Служанка и та немая. Алисент уже давно не знала, чего ожидать от своего сына. Хотя к подобному даже она не была готова. Когда первичный шок от происходящего сошёл, она принялась разглядывать дочь Рейниры. Отмечая общую болезненность и пугающую отстранённость. Вдовствующая королева ждала, когда прибудет мейстер Орвилл и осмотрит её. Она не доверяла словам Эймонда о болезни — и тем более о том, что он её не тронул. Подобные платья не надевают просто так. Мысль о том, что он воспользовался девушкой в подобном состоянии, вызывала тошноту. Как и то, что он привёл её в замок тайно, явно собираясь и дальше молчать о её судьбе. Хотя, возможно, после того как он сжёг целый городок, ей не стоит ничему удивляться. Джекейра — любимая и единственная дочь Рейниры. Её первенец, её гордость. Коротала дни, сидя на своём ложе, вперив пустой взгляд в стену. Вызывая у вдовствующей королевы жалостливую тоску. Рейнира не пришла через три дня. Вместо этого её драконьи семена полетели на битву при Глотке во главе с принцессой. Воспоминания об ужасе, что она испытала, узнав о гибели Джекейры, были свежи в её памяти. Она понимала, что сделке с Рейнирой конец. Представляя, что та испытывает, потеряв свою дочь. Ту самую, о которой мечтала ещё с последнего бремени своей матери Эймы Аррен. Прошло две луны, а она всё ещё не наступала на столицу. Вероятно, видела во всём этом предательство. После того как Триархия напала на Глотку, Эймонд улетел на Вхагар за войском. Но Рейнира ничего не предприняла. После гибели принцессы в совете всерьёз опасались за жизнь Хелейны, но Аллисент знала, что Рейнира не отдаст приказ убить собственную сестру. Даже если, по её мнению, вдовствующая королева предала её. И вот теперь Джекейра сидела перед ней. Сломанная и потерянная. Однако, возможно, это был её шанс на возобновление переговоров. Вот только как заставить Эймонда действовать? Мейстер Орвилл подтвердил вердикт мейстера Эдвия, а позже септа осмотрела принцессу, подтверждая, что она не подвергалась бесчинству. Эймонд, стоящий у окна тесной комнатушки, при этом даже не взглянул в сторону матери. Уставившись во двор за окном нечитаемым взглядом. Наблюдающей за ним тогда Алисент совершенно не понравился этот взгляд. Как и то, что он отказывался делать официальное заявление о принцессе. Они столкнулись на этой почве не один раз за последние дни. Принц-регент был непоколебим, не желая настраивать против короны сторонников зелёных. Вдовствующая королева находила это первосортным вздором. Слухи уже, вероятно, ходят по замку. Если они настигнут Рейниру прежде, чем их ворон — будет только хуже. Но Эймонда было невозможно переубедить. Действовать за его спиной Аллисент пока не решалась. После попытки побега Эйгона он стал вдвойне подозрительней. Лишь одна Хелейна искренне радовалась тому, что племянница находилась в замке. Она приходила в эти ужасные покои почти каждый день. Молча сидела за шитьём, пока их «гостью», как её называла Аллисент, купали, кормили и причёсывали. Иногда она приводила с собой Джехейру. И они втроём занимались своими делами. Хелейна разглядывала диковинных насекомых. Джехейра возилась с деревянными игрушками — и всё это прямо на кровати кузины, что смотрела в стену. Вдовствующая королева, наблюдающая за ними, внутренне содрогалась от того, как они были похожи в этот момент. Сломанные и погружённые в себя — женщины этого треклятого дома. Только теперь она, кажется, начала понимать, отчего Рейнира так отчаянно стремилась сломать порядок вещей. Иногда, к её удивлению, отстранённая, избегающая лишних прикосновений дочь садилась рядом с никак не реагирующей Джекейрой и ложила голову ей на плечо. Эта картина, так напоминающая её юность подле Рейниры, вызывала грусть. Эймонд, впрочем, не разделял атмосферу покоя, подёрнутого печалью. От Аллисент не укрылось то, что ему не по душе частое присутствие Хелейны в покоях племянницы. Было что-то жуткое в его нечитаемом взгляде, которым он смотрел на свою сестру, шепчущую свои небылицы Джекейре. Она знала, что Эймонд охладел к сестре после их последней конфронтации, но не думала, что настолько. Понаблюдав за всем, что разворачивалось в этих маленьких покоях, Аллисент попыталась убедить Хелейну не приходить так часто. Однако та осталась глуха к доводам матери. Была одна небылица, которая особливо тревожила даже её. Уж очень усердно королева повторяла её. — Огню всегда нужна жертва... — шептала Хелейна, положив голову ей на плечо. Прогресса в состоянии принцессы не было. Она наблюдала, как сердобольная служанка осторожно кормит её с ложечки. Как расчёсывает волосы, водит по крошечным покоям, придерживая за локоть. Усердно поит отварами, коих по настоянию мейстеров становится всё больше. Однако её не покидала мысль о том, что принцесса, находящаяся в таком состоянии, не поможет ей в переговорах с Рейнирой. Пожалуй, в этом они с принцем-регентом согласны друг с другом. Желающий шантажировать Рейниру её дочерью и наследницей, Эймонд со своей стороны давил на мейстеров — в попытке ускорить выздоровление племянницы. Он приходил к ней ночью. Вдовствующая королева знала это. Видела, как служанка внимательно осматривала Джекейру каждое утро. Только одним богам известно, для чего он это делал. Неужели был заинтересован в ней как-то иначе, нежели как в ценной пленнице? После битвы в Грачином приюте Аллисент часто думала о том, что было бы, позволь она обручить Эймонда с дочерью Рейниры. То, что наследница просила руки её второго сына, было удивительно. Возмущённая, она поспешила напомнить об Эйгоне и отказалась. Даже не задумываясь над довольно щедрым подарком в виде драконьего яйца. Возможно, они были бы неплохой парой, и Эймонд получил бы всё, о чём мечтал. Без нужды захватывать дракона, убивать ребёнка и сжигать собственного брата. Успокоила бы его израненную гордость женитьба на будущей королеве и место короля-консорта подле неё? Теперь и не узнаешь. Одним ранним утром вдовствующая королева, что проснулась до рассвета, решила подтвердить свои подозрения. Едва умывшись и одевшись, она поспешила проведать дочь Рейниры и убедиться в правильности своих суждений о намерениях Эймонда. Стоило стражнику отворить дубовую дверь, перед ней предстала довольно «интересная» картина. Эймонд, что мгновенно проснулся от звука её вторжения, сидел в кресле. Босой, в исподнем, без повязки на глазу. Она видела своего сына во многих состояниях — рассудительным, жестоким, непоколебимым. Но сейчас перед ней стоял не воин, не стратег, а человек, которого что-то медленно поглощало изнутри. Недолго думая, Аллисент захлопнула за собой дверь и уставилась на сына. Который, справившись с удивлением, медленно поднялся с кресла. Она наблюдала за тем, как повязка заняла своё место на его сапфировом глазу, и Эймонд выпрямился во весь рост. От её взгляда не укрылось то, как дёрнулась его рука, чтобы прикрыть свою расстёгнутую рубаху. Мазнув по Джекейре взглядом, она заметила, что шнурок на её ночной рубашке развязан. Оставив своё наблюдение на потом, она спросила укоризненно: — Что ты здесь делаешь в такой час, Эймонд? Он сверкает на неё своим глазом дивного аметистового цвета. Такого редкого и прекрасного. В младенчестве только за это она считала его самым красивым из своих детей. — Не вижу причин, по которым вас это должно волновать, матушка, — говорит он просто, явно пряча эмоции. Чем выводит её из себя. — Не видишь причин? Не ты ли это печешься о том, что подумают лорды, увидев её в таком состоянии? А сам при этом проводишь здесь ночи? Не желая сдаваться, она продолжает наступление, бросая в него вопросы, будто ножи. — И что об этом могут подумать лорды? Его челюсть напряглась, пальцы сомкнулись в кулак. Она говорила, будто знает его мысли. Будто имеет право судить. Будто не понимает, что он — один-единственный — несёт на себе всю тяжесть этой войны. Аллисент, услышав эти слова, уставилась на него в ужасе. — То, что ты пытаешься этим сказать, возмутительно и совершенно неприемлемо. Даже предполагать подобное, когда принцесса в таком состоянии — кощунство, Эймонд, — говорит она твёрдо и нервно крутит кольцо на пальце. — Отчего же, матушка? Неужели вам одной дозволено испытывать любовь к нашему врагу? — спрашивает он голосом, полным яда. В то время как в единственном глазу блестит триумф. Вдовствующая королева бледнеет. В карих глазах её сверкает столько эмоций, что Эймонд удивляется тому, как не понял всё раньше. — Вздор. Ты чуть не проломил ей голову камнем, Эймонд. О какой любви ты говоришь? — спрашивает она через пару мгновений глухо. — И за это Люцерис выколол мне глаз, — отвечает он твёрдо. — А после ты его убил. Мальчишку. Своего племянника, её брата и суженного, — говорит она горестно, пытаясь воззвать к его разуму. Видя, как в нём закипает новая волна злости. — …Люк… Звук третьего голоса — хриплый и робкий — тем не менее подобен раскату грома. Это был не просто звук. Не просто имя. А призрак, внезапно явившийся из прошлого. Тот, кого он убил. Тот, кто навсегда изменил его судьбу. Эймонд слышал этот голос в кошмарах, но теперь он звучал здесь, рядом, из её уст. Позабыв о перепалке, они оба мгновенно оборачиваются. Разбуженная Джекейра сидит на ложе, смотря в маленькое окошко. Руки на коленях. Широкий ворот ночной рубашки сполз на одно плечо. — …Люцерис… — говорит она, не поворачиваясь к ним. Алисент мгновенно бросается к двери и велит позвать мейстера. И за мгновение до того, как принц-регент вновь надевает маску невозмутимости, замечает выражение растерянности на его лице.