Цена династии

***

Эймонд. Конечно же, она любила своего брата. С раннего детства Эймонд помнил, что двое бастардов Стронга всегда были неразлучны. Самое первое его осознанное воспоминание о ней — тот день, когда Король провёл пир в честь её первых именин. Эймонду было чуть больше трёх лет. Воспоминания того дня были полны ярких всполохов: состоящих из кучи незнакомых лордов и леди, шума и гвалта, а также крошечной девочки в ярко-красном бархатном платье, которую Король не выпускал из своих рук весь день. Он целовал её мягкие, тёмные волосики и укачивал, когда она капризничала, не позволяя старшей дочери, что только объявила о втором бремени, забрать кроху из своих рук. Вскоре после именин Король принёс её в их детские покои. Матушка и всегда такая надменная сестрица выглядели встревоженными, когда малышку усадили рядом с Дейроном. Он также помнил, как она уцепилась за руку Люцериса, когда тот впервые поднял деревянный меч. Как смеялась, когда его отец говорил ей, что она станет королевой. Как отбрасывала назад длинные пряди волос, когда пыталась угнаться за Эйгоном в саду. Он помнил много вещей за которыми наблюдал со стороны. Потому-что ему не было места в их детских забавах. Племянница больше ничего не сказала, оставляя принца-регента полыхать от злости. Пока матушка приветствовала мейстера Орвилла, после — ждала, когда он осмотрит Джекейру, дёргая кожу вокруг своих ногтей. Ему казалось, что она избавилась от этой привычки. Как трогательно. Похоже, что судьба дочери Рейниры беспокоит её едва ли не больше состояния прикованного к постели Короля. Её собственного сына. Эймонд стоял в своём излюбленном месте у окна. Излюбленном потому, что в покоях было не так уж и много места. Он едва сдержал усмешку, когда Орвилл, закончив с осмотром, провозгласил негромко: — Это действительно большой прогресс, Ваша Милость. Первые слова за много недель… Снова эти мягкие пространные объяснения, выдающие неуверенность в том, что конкретно происходит с разумом племянницы и придёт ли она когда-нибудь в себя. — …Если учитывать обстоятельства, я бы посоветовал хотя бы изредка выводить её на прогулку. И, по возможности, окружить её тем, что ей знакомо и приятно, — продолжал мейстер, опустив глаза, и Эймонд хмыкнул. — Возможно, нам следует отправить её на Драконий Камень. Первой же лодкой. Чтобы окружить её приятной и знакомой атмосферой, — сказал он саркастично, вперяя свой острый взгляд в мейстера, внутренне отмахиваясь от мысли о том, что даже общество Хелейны, что липла к ней, не помогло. Однако стоило лишь упомянуть о её сгинувшем в солёной воде брате — она сразу оживилась. — Благодарю вас, мейстер Орвилл, ваши замечания очень ценны для нас, — добавил он холодно, обрывая вдовствующую королеву, что только собиралась что-то спросить. Заставляя ту кинуть на него негодующий взгляд, пока мейстер уходил. Тишина повисла между ними на несколько коротких мгновений. — Отчего ты противишься тому, чтобы объявить всем, что она здесь? — спрашивает матушка наконец. В её голосе он слышит знание. Похоже, она полагает, что уже знает ответы, которых нет у него самого. Он молчит, не считая нужным оправдываться, и бросает на замершую Джекейру внимательный взгляд. Та сидит, уставившись на свои колени. Так, словно ничего не произошло. Что случится, если она вспомнит? Она бросится из этого окошка вниз? — Эймонд, — зовёт Алисент с той же интонацией, с которой когда-то просила не лезть к драконам. Но он полез — и теперь от него зависит исход войны, которую начала она. Эймонд хмыкнул, отгоняя пустые размышления о прошлом. Не давая ей разразиться очередной тирадой, произнёс: — Доброго вам дня, матушка. Корона не забудет вашу заботу о нашей пленнице. С этими словами он обходит кресло, на котором она примостилась, и покидает покои племянницы, игнорируя встревоженный взгляд вдовствующей королевы. Алисент всегда была против того, чтобы её дети проводили слишком много времени с Джеки и Люком. В этом они с Рейнирой были солидарны. После рождения Люка, решившая, что теперь у её дочери есть компаньон-принцесса, запретила нянечкам приводить дочь к ним в детскую. Пока однажды, изрядно заскучавший в обществе Эймонда, Эйгон не расстроил её идеальный план. В один вечер они вместе удрали из своей детской. Чтобы «спасти принцессу», как это назвал его братец. Он подговорил Эймонда прошмыгнуть в детскую Джеки, пока он отвлекает рыцаря и нянечек. В итоге, когда на крик старшего сбежалась чуть ли не вся прислуга, наивный младший принц проскользнул в приоткрывшуюся дверь. Трёхлетняя Джеки сидела на маленьком стульчике, завернутая в ткани. Рядом стояла детская купель. Она сделала большие глаза, когда Эймонд замер на пороге, совершенно не понимая, что он должен делать дальше. Крошка Люк мирно посапывал в колыбельке рядом с кроваткой сестры. Когда смущённый Эймонд уже собирался выйти, она вдруг улыбнулась. Спрыгнув со стульчика, побежала в угол, где лежали её деревянные игрушки. Скинула по дороге ткань, в которую была завернута, без малейшего стеснения. Затем, усаживаясь на пол, схватила кубики и тут же протянула один Эймонду. — Играть, — заявила она, сияя беззубой улыбкой смущённому происходящим дяде. Он хотел было сказать что-то про то, что нельзя сидеть в таком виде, как вдруг тяжёлая дубовая дверь распахнулась. В неё ввалился казавшийся просто огромным Харвин Стронг и нянечка, которая тут же заверещала. Подбежала к уже хнычущей от испуга принцессе и завернула её обратно в ткани. Вскоре на плач разбуженного Люцериса и напуганной Джеки прибежало пол замка, включая Короля, Королеву и Принцессу Рейниру. Эймонд, которого бранили по очереди все, кроме Визериса, стойко сдерживал слёзы и молчал о том, что проделку придумал Эйгон. Который к концу всего балагана заявил, глядя их отцу прямо в глаза: — Эймонд очень хочет играть с Джеки, Ваше Величество. На что Король искренне рассмеялся и велел дочери не мучить столь славных детей. Так, на следующий день Джекейра вновь вернулась в их детскую — с армией нянек и Люком в его переноске. Не прошло и пары дней, как болтливый и шумный Эйгон завладел её вниманием. Он научил её дразнить Эймонда. Теперь она являлась к нему во снах. Снах, что стали слишком яркими, слишком чёткими. Он помнил их все до единого. Они вплетались в реальность так, что он не мог понять, наблюдатель ли он в них или участник. Во сне клетка на колёсах скрипела. Он ехал рядом, ощущая летний зной. Он чувствовал его. Но не мог понять, был ли он на самом деле или просто смотрел со стороны? Девица с лицом Джекейры, сидящая в клетке, не разговаривала. Ещё два дня назад кричала без умолку, пока голос её не иссяк. Воины шутили, что голосистая женщина — это хорошо. Они пели, свистели, довольные захваченными благами. Их пленницы волочились следом, едва передвигая ногами. Им повезло меньше, чем ей. Он смотрел на неё, и она вдруг подняла голову. Её взгляд был острый, настороженный. Она жестом позвала ближе, и он наклонился в седле. Пальцы связанной руки ухватили прядь его волос. Она поднесла её к глазам, разглядывая, словно что-то вычисляла. — Болезнь. Ты — болезнь? Слова звучали грубо, отзываясь странным эхом. Как какой-то не правильный валирийский. Он отнял волосы, посмотрел на её пересохшие губы. Люди в её местах были чернобровы и темноглазы. Должно быть, оттого она и удивлялась. Расщедрившись, он протянул ей бурдюк с водой. Цепко ухватившись за него, она жадно отпила несколько глотков, а затем отодвинулась в другой край клетки. — Козлопас умереть. Алый... Клинок. Грубые, неправильно собранные слова его рассмешили. Он улыбнулся. Коли знала, что в свободное от битв время они разводили коз — значит, точно ведьма. Её ответная ухмылка была знающей и жутковатой. Воистину, пленница-ведьма — это большая удача. Он проснулся. Всегда просыпался на этом моменте. Тишина ее покоев оглушала. Лунный свет пробивался сквозь занавеси. Дыхание пленницы совсем рядом вернуло его в реальность. Ту самую, что вскоре снова его убаюкала. Был и другой сон. Его руки держали свёрток из красного шёлка. Он знал, что обменял его на золотую чашу, захваченную в набеге. Для неё. Такой ткани нет даже у жён вождя. Он вошёл в чертог. Она сидела у очага, тени от огня которого плясали по стенам. — Я знать магия. Чтобы твой женщина... больше не умирать от бремени. У тебя быть дети, — заявила она торжественно, не оборачиваясь. Он не понимал, зачем это всё. — Мне не нужна другая супруга. Не после той, что ушла к Богам в родильной горячке, — произнёс он спокойно, несмотря на тоску, грызущую его внутри. Она резко вскочила на ноги, её голос пронзил воздух. — Три года! Я быть здесь три года! Ты и я договор, теперь я уйти за море! На этом месте он всегда просыпался. Сидел во тьме, смотря на потухший камин. Пытаясь убедиться в том, что это реальность, а не сон. Ему неведомы были мысли и мотивы вдовствующей королевы. Однако то, что они с Хелейной были рядом с племянницей, отчего-то злило. Ему, принцу-регенту, занятому делами королевства, оставалось лишь подкрадываться к ней, словно вор, посреди ночи. Когда всё раскрылось, лицемерие в словах Алисент задело его сильнее, чем хотелось бы. Нынче она принялась стеречь Джекейру сама. Усилила стражу, велела служанке не уходить на ночь из её покоев. Так, словно его это остановило бы. Наблюдающий за этим принц-регент не торопился ничего предпринимать. Любое резкое движение усугубит ситуацию. Все было под контролем, пока матушка молчала о Джеки. А сны тем временем продолжались. В другом своём сне он видел пыльную дорогу, уходящую к горизонту, и себя верхом на коне. Он чувствовал жар солнца на коже, вес поводьев в руке, запах разгоряченного животного. Она ждала его у дороги. Красный шелк струился по её животу, тяжелому от бремени. У её ног вертелся белокурый ребёнок. Она держала его крошечную ручку, другой рукой касаясь своего живота. Завидев его вдали, помахала ладонью. Мгновение — и всё исчезло. Пыльная дорога сменилась мраком. Он оказался в чертоге. Шагнул вперёд. Где на ложе лежал ее сын — первенец. Венок из цветов венчал его волосы, монеты лежали на закрытых глазах. Он словно спал. Раздался женский плач. Жалобный и пронзительный. Ему вторило хныканье младенца. Перед ним снова возникла она. Чёрный бархат облегал фигуру, корона Эйгона Завоевателя венчала её голову, в руках поблёскивала Тёмная Сестра. Он хотел заговорить, но слова застряли в горле. — Сын за сына. Её голос прорезал тишину. Он не успел двинуться. Клинок опустился, прорезая воздух с глухим свистом. Голова ребёнка не сразу отделилась — она покачнулась, словно тело ещё не осознало, что мертво. Затем, как в замедленном сне, она скатилась вниз, ударяясь о камень трона. Он проснулся. Тьма и тишина окутывали его покои. Эймонд ещё долго лежал, силясь прийти в себя. С рассветом он ушёл на тренировочный двор, не дожидаясь трапезы. Взбудораженный увиденным, отрабатывал удары мечом, отгоняя мрачные видения о мёртвом ребёнке. Взмах. Две Джекейры из сна сливаются в одну. Взмах. Правая рука её гладит ребёнка по голове, левая заносит меч. Взмах. Голова ребёнка катится вниз с Железного трона, пока в костре горит драконье яйцо. Принц-регент останавливается, воткнув клинок в землю. Утирает пот со лба и зажмуривается, отгоняя новые видения. Ему необходимо было увидеть племянницу. Он отправился к ней после вечерней трапезы, полагая, что её уже накормили и обе королевы, по обыкновению, убрались по своим делам. Но первое, что он заметил, добравшись туда — это то, что у двери не было стражи. Отворив её, он едва не бегом вышел в коридор. Сердце сжалось от испуга. Куда она делась? Обуреваемый эмоциями, Эймонд практически не заметил служанку, что шла вдоль стены. Та несла кувшин с тряпицей. Замерев, он уставился на обомлевшую от испуга девицу. В поисках ответа. Та неуклюже поклонилась, расплескивая воду на пол. — Где она? — спросил он стальным голосом, впервые заметив, что у немой служанки карие глаза. Она сначала уставилась на него, затем мотнула головой в сторону. — Веди, — только и приказал он. На что та кивнула и, резко крутанувшись, торопливо зашагала вперёд. Как была — с кувшином. Эймонд шёл следом. Вскоре узнал дорогу в покои короля. Стражники у двери привычно выпрямились при виде него. Смекалистая служанка резво юркнула в сторону. — Жди здесь, — только и бросил ей Эймонд. Испуг, которого сменился на кипящую ярость. Стоило дверям распахнуться, как запах ладана и болезни мгновенно купировал его обоняние. Шагнув внутрь, Эймонд застал прелюбопытнейшую картину. Удивлённая матушка стояла, опершись о резное окно. Джекейра сидела в кресле у королевского ложа. Свет закатного солнца озарял богато украшенные покои, землистый цвет королевского лица, обожженную левую сторону и руку, в которой он держал руку Джекейры. Та замерла в кресле, смотря куда-то пустым взглядом. Ярость забурлила внутри, словно лава. На секунду Эймонду, от которого не укрылось то, как вздрогнул король, показалось, что он горит. Медленно он сделал шаг внутрь, не сводя взгляда с их соединённых рук. Краем глаза замечая, как матушка наконец отмерла и сделала шаг в его сторону. Он кинул на неё предостерегающий взгляд, останавливая. — Ваша милость, — заявил он издевательским тоном, пытаясь утихомирить бурю внутри. Король молчал, наблюдая за ним. Его лиловые глаза расширились от страха. В такие моменты он очень походил на матушку. — Его милость услышал слухи и пожелал увидеть племянницу. В честь их старой дружбы, — начала было матушка. Тревога переливалась в её голосе. Принцу-регенту даже не нужно было смотреть. Он чувствовал страх, исходящий от этих двоих. Эймонд хмыкнул, сжимая рукоять Тёмного Пламени и не сводя тяжёлого взгляда с мерзкой руки Эйгона, что касалась Джекейры. За секунды, что текли словно патока, он успел в который раз пожалеть, что не покончил со своим братом в Грачином приюте — или хотя бы после его трусливой попытки побега. «Если матушка передумает, то я, пожалуй, соглашусь на ней жениться». Так он сказал тогда в библиотеке? Её любимый дядя. Лицо Эймонда, наблюдающего за ними, не выдавало ни единой мысли, что вертелись в голове. Напряжение витало в воздухе. Наконец, не сводящий с него глаз Эйгон медленно отпустил руку племянницы. Матушка сделала шаг в его сторону. — Эймонд, — позвала она несмело. Но тот смотрел только на короля, из последних сил подавляя яростную бурю в сердце. Он медленно подошёл к креслу, в котором сидела Джекейра, и наконец сказал: — Ваша милость, должно быть, заметили, что нашей племяннице нездоровится. А раз так, она непременно должна вернуться в постель. Во избежание. Невысказанная угроза осталась висеть в воздухе. Эйгон испуганно кивнул, так и не проронив ни слова. За сим принц-регент схватил мирно сидящую племянницу за локоть и потянул её на выход. Движение его руки было резким, молниеносным. Она не сопротивлялась. — Эймонд! — воскликнула вдовствующая королева, но он её не слышал. Не заботясь более о последствиях, он вытащил Джекейру в коридор. За дверью он сразу же заметил служанку, что стояла, прислонившись к стене. Завидев его, она вздрогнула и опустила глаза. Затем поклонилась и шагнула к его племяннице. Скользнув взглядом по его руке, в которой он сжимал локоть Джекейры, накинула на её голову капюшон. После — аккуратно потянула племянницу за руку, намереваясь вести в сторону её покоев. — Веди её ко мне, — велел он, отпуская локоть замершей племянницы. Служанка кинула на него настороженный взгляд, но двинулась в нужную ему сторону, держа племянницу под руку. Эймонд шёл по коридору, слушая отголоски собственных шагов. Служанка осторожно вела Джекейру вперёд. От принца-регента не укрылось, что если бы не платья, выдающие их положение, со спины их можно было бы перепутать. Он сжимал кулак, пытаясь подавить шторм внутри. Казалось, он всё ещё видел — руку Эйгона, касающуюся племянницы, страх в глазах короля. Слышал напряжение в голосе матери. Когда они дошли до его покоев, он резко толкнул дверь, и они обе вошли. Служанка, бросив на него взгляд, поклонилась и засеменила к выходу. Уже на пороге — бросив несмелый взгляд на племянницу. Лишь для того, чтобы тихо исчезнуть за дверью. Когда дверь за ней закрылась, Эймонд развернулся к племяннице. Она стояла у подножия лестницы. Капюшон закрывал пол-лица. Принц-регент хмыкнул себе под нос и, взяв её за предплечье, потянул за собой. Джекейра еле переставляла ноги. Ступенька за ступенькой. Вызывая у Эймонда раздражение. Стоило ей подняться, он подтолкнул её в сторону софы. Она неловко приземлилась на неё и замерла. В покоях было сумрачно. Слуги ещё не зажгли свечи. Лёгкий ветерок играл с занавесями. Он молча возвышался над ней, пытаясь наконец вернуть контроль над своими эмоциями. Она не шевелилась. Свет закатного солнца окрасил её бледное лицо и тонкую шею, что обнимал бархат строгого платья. Отсутствие украшений на этой шее отчего-то показалось неправильным. Племянница опустила глаза на колени. Спустя пару мгновений Эймонд заставил себя оторвать от неё взгляд и пройти дальше. Зажёг свечу и вернулся к ней. Медленно сел на кресло рядом с софой. Какое-то время он наблюдал, как солнце исчезло за горизонтом, мысленно считая удары своего сердца. Сумрак сгущался. Свет свечи дрожал под слабыми порывами ветра. Внимание Эймонда вновь вернулось к племяннице. Взгляд скользнул по рукам, лежащим на коленях, по короне из кос. По полным губам и безжизненным глазам. Только улёгшийся шторм вновь закружил его в веренице мыслей. Не будь Эйгон болен — наверняка воспользовался бы ей. Как пользовался всем, что движется. Отвращение поднялось у него внутри. — Его ты тоже изводишь ночами, являясь во снах? — спросил принц-регент у племянницы резковато. Разумеется, она ничего не ответила. Даже не шелохнулась. — Быть может, у него на груди тоже есть шрам? — снова спросил он и, внезапно потянувшись, схватил её за руку. И снова — ничего. Он сжимал её ладонь. Узкую и нежную. Она не реагировала, и это вывело его из себя. Ему казалось, что руку Эйгона она сжимала в ответ. Он видел это. Взбешённый, он оставил её руку в покое, вместо этого потянулся к завязкам на её зелёном платье, закрывающем её шрам от него. Расправившись с ними, он спустил его вместе с исподним до самой груди. Где красовалась отметина. Его пальцы скользнули по ней. Тепло. Едва заметная пульсация под кожей. Он наклонился, почувствовав запах её кожи — чистый, как утренний воздух. Замер и вдруг поддался наваждению. Наклонившись, коснулся её губами. В мимолётном, сухом поцелуе. Его шрам …вспыхнул. Однако, стоило ему поднять глаза и столкнуться с её взглядом — он тут же отпрянул. Безжизненные глаза встретились с его. Что он делает? Он отпрянул, как будто получил ожог. Она была не здесь.

Он видел, как корабль уходит, растворяясь в солнечном свете. Привкус морской соли стоял во рту. Вода мерцала, рог звучал где-то далеко. Она стояла на корме — он знал это, но её черты казались размытыми, будто их скрывал лёгкий туман. Она улыбалась. Он знал, что должен остаться. Знал, что его ждёт власть и долг. Но всё это казалось неважным. Ведь корабль уходил. Внезапно он сделал шаг назад. Снял пояс, отбросил меч. Оглянулся — чертоги, вспаханные поля, земля, что досталась ему по праву. Всё оставалось на месте, привычное. Более не оглядываясь, он прыгнул в воду. Она сомкнулась вокруг него, поглотила. Он выбрал её. Эймонд резко подскочил в кресле, едва не переворачивая стол. В покоях было темно. Луна слабо сияла через занавеси. Джекейра не спала. Глаза её мерцали в лунном свете. — Ты тоже видела это, Джеки? — спросил он хрипло, задержав на ней взгляд. Ответа не последовало. Помедлив, он отклонился на спинку кресла, расслабляясь. Реальность обрушилась на него в тот же миг. Тишина покоев, далёкий крик ночных птиц, стрекотание любимых букашек Хелейны. Эймонд прикрыл глаза. Мысль о вдовствующей королеве, что, вероятно, имеет на племянницу какие-то планы, не давала покоя. Она не понимает. Внезапная идея озаряет его, и он вновь выпрямляется в кресле. Решение — на поверхности. То, о чём он задумывался, но, пожалуй, никогда по-настоящему не хотел обдумать. Он убьёт сразу двух зайцев одной стрелой. Сломит дух Рейниры и укрепится на троне как принц-регент. Благодаря браку с наследницей Железного трона, которую чёрные так лелеяли. Эймонд перевёл взгляд на племянницу. Джекейра так и лежит на боку, уставившись в темноту. Не шевелясь, только грудная клетка вздымалась и опадала от её дыхания. — Нам нужно идти, Джеки, — говорит он ей, наблюдая за тем, как она медленно моргнула.