Цена династии

***

Эймонд. Эймонд любил порядок, контроль и дисциплину. Помимо силы, рожденной из унижения, это те три столпа, на которых держалась его жизнь с тех пор, как он лишился глаза. Он содержал в порядке свои дела, своё окружение и свои мысли. Под контролем — порывы и эмоции. Его сила также стала результатом дисциплины. Нерушимой и постоянной. Тренировки с мечом, обучение, умение выстраивать стратегию. День, когда он впервые отступился от своих трёх столпов, стал роковым для Люцериса Велариона. О чём Эймонд сожалел. Пусть и убеждал всех, кто его окружал, в обратном. Во второй раз, он сжёг весь Острый Мыс. Эймонд знал, что это была его новая граница невозврата. Он сожалел. В тишине, когда никто не видел. Его ярость вновь встала на пути у рассудка. Но как ещё ему было показать, что с ним по-прежнему не стоило связываться? Третий раз пришёлся на тот злосчастный вечер, когда он вступил в конфронтацию с Хелейной. Настроив её против себя. Им двигал страх проигрыша. Сейчас он это понимал. Эти порывы напоминают помутнение разума. Когда всё вокруг накрывает пелена. И слышен лишь пронзительный шум в ушах. А внутри — огонь и ярость, что почти толкают в пучину безумия. Он верил, что брак с племянницей послужит ему во благо и принесёт свои плоды. Когда он избавится от Эйгона. Предшествующие их венчанию в тёмной, тихой септе сны словно убеждали его в том, что их союз — судьба. Решённая богами. Ведь даже её мать предлагала ему её руку. Она являлась во снах. Что бы они ни значили. Она принадлежала ему. Однако чем больше проходило времени, тем чаще его посещали мысли о том, что эта безумная женщина лишит его рассудка. Особенно в ночи, такие как эта. Накануне всё прошло хорошо. Злоба жила в каждом её слове и взгляде, но она всё равно согласилась на сотрудничество взамен на небольшую свободу. Эймонд не был дураком, а посему прекрасно видел, что она не делает ничего просто так. Нет. Её голова постоянно занята. Она сдерживает гнев. Иной раз ему кажется, что всё, что он видел до этого с певучими речами на высоком валирийском, тоже было частью её интриг. Ночью ее сопение укачало его. Погрузив в мир сновидений быстрее макового молока. А затем случился грохот. Пробудивший его в одно мгновение. Он вскочил с ложа, даже не успев ничего осознать. Сотни мыслей пронеслись в сонном разуме всего за одно мгновение. Сердце стучало так, что казалось, проломит грудную клетку. На мгновение ему даже показалось, что это нападение. Но затем, не заметив никого постороннего, Эймонд замер, прислушиваясь к тишине. Он заметил её не сразу — лишь обойдя ложе. Она лежала на полу. И не успел он ничего подумать, как Джеки вскочила с каменного пола и стремительно пошла в сторону двери. Так, что обомлевший от неожиданности Эймонд едва успел следом. Мысленно готовясь к тому, что она ринется в тайный ход. В прилегающих покоях он схватил её за локоть, лишь теперь услышав её тихое бормотание: — Азор Ахай, Азор Ахай… — повторяла она снова и снова, схватив пергамент со стола. Не обращая на него никакого внимания, она резко выдернула свою руку из его хватки и, не прекращая бормотать, сунула палец в чернила на столе. А затем принялась водить им по пергаменту. Было слишком темно, чтобы разглядеть, что она писала. Эймонд, наконец смекнувший, что она, похоже, ещё и ходит во сне, так и стоял рядом. Как к месту приколоченный. Дабы она не ринулась в проход или вниз с балкона. Это всё, о чём он мог думать. Это странное действо завершилось так же внезапно, как и началось. Покончив с ночным рисованием, она спокойно повернулась в сторону опочивальни и просто вернулась обратно. Эймонд безмолвно последовал за ней. Она более ничего не бормотала, просто улеглась обратно на ложе. Оставляя его гадать о том, что же это было.

***

С начала войны его подданным пришлось нелегко. Десятки тел, что вывозили в повозках каждое утро во время блокады. Десятки тех, кто оставался в сырой земле позади марширующих войск — погибших от болезней и голода. Лорд Хайтауэр присылал тревожные письма одно за другим. Его солдаты едят падаль и от нужды грабят деревни союзников, встречающиеся на пути. Их приходится наказывать, теряя своих же людей. Настроения мрачные ещё и потому, что большая часть продовольствия уходит на прокорм Тессарион, летящей за войском. От войск, следующих на Харренхолл, вести немного радужнее. Они продвигаются всё дальше, ожидая, когда он вновь присоединится к маршу. Наблюдая за очередным крестьянином, пришедшим с прошением, Эймонд едва сдержался, чтобы не потереть переносицу. Прошедший не одну милю на своих двоих бедолага вещал об урожае, собранном непосильным трудом в столь непростое время — только для того, чтобы его отобрал помещик, у которого он арендовал землю. Он сокрушался, упоминая о детях, которых нужно кормить, о матери, что захворала с началом войны. То и дело бросал осторожный взгляд на его супругу, так словно у неё были ответы. В тронной зале сегодня было многолюдно. Количество прошений неумолимо росло. Принц-регент перевёл взгляд с крестьянина в сером плаще на Джекейру, стоящую справа от подножия Железного трона, что сегодня особенно недружелюбен к Эймонду. Настолько, что он почувствовал головную боль едва заняв его. Раньше подобного не случалось — скорее наоборот: трон вызывал эйфорию, придавал сил, был светом. Его супруга, окружённая всей этой мрачностью и серостью, выглядела как существо из сказок, что им рассказывала кормилица — о магических созданиях, живущих далеко в лесу. Зелёное платье, напоминающее ему ящера, меняющего окрас при маскировке, резко контрастировало с её тёмными волосами, делая её похожей на ведьму, что заколдует их и утащит в свой лес, где будет рассказывать Валирийские сказки, разводя костёр, в котором он сгорит. Ещё немного — и Эймонд будет даже рад такому исходу. Что угодно, лишь бы избавиться от головной боли. Он так и не уснул после сцены, которую она устроила в час совы. Пролежал до рассвета, слушая её дыхание. Поднявшись с ложа, он первым делом взял в руки пергамент, на котором она рисовала накануне. То, что он увидел, вызвало злое недоумение. Несмотря на множество клякс, в безобразном изображении угадывался силуэт женщины с мечом в груди. Позади — силуэт мужчины. Эймонд смотрел на рисунок бесконечно долго, чувствуя тревогу. Племянница, похоже, снова ничего не помнила — лишь удивлённо смотрела на пальцы, испачканные чернилами, пока Эймонд собирался. Её волосы падали на лицо, скрывая глаза. Когда-то давно, будучи ребёнком, он считал, что у неё выразительные глаза — карие, с множеством разноцветных вкраплений в глубине. Странные размышления для мальчишки, которых он стеснялся. Тогда, много лет назад, её называли изящной и хорошенькой, несмотря на то, что валирийской красоты в ней не было ни на грамм. Эймонд даже как-то сравнивал её с Хелейной, отмечая, что живая и подвижная Джеки и тихая, отстранённая сестра — разные, словно небо и земля. Он снова взглянул в её сторону. Она стояла ровно так же, как и в начале слушаний: прямая спина, приподнятый подбородок, отстранённый взгляд, застывший на стене напротив. Собранная, но безучастная — под десятками любопытствующих взглядов. Какое отношение к ней имеет старая заморская легенда со страниц потрёпанного фолианта? Настолько древнего, что название на кожаной обложке давно истёрлось, оставив его — ещё совсем юного — гадать, откуда этот уродливый том взялся в королевской библиотеке. — Я услышал тебя, — заявляет Эймонд, прерывая крестьянина, продолжающего распинаться. Тот мгновенно замолкает, опуская голову, пока принц-регент прожигает взглядом свою новоиспечённую супругу. Та даже не дёргается. Всё ей нипочём. — Корона понимает и сочувствует своим подданным, а посему твоему помещику надлежит забрать лишь то, что полагается ему за аренду, — отрезает Эймонд стальным голосом, скользнув по сгорбленной фигуре отрешённым взглядом. Крестьянин неумело кланяется и отходит назад. Наступает очередь женщины в коричневом платье и чепце. Она повторяет неуклюжий поклон и выговаривает: — Ваша милость, меня величать Бэт. Жена кузнеца я, что почил уже как две луны, — начала она робко, подняв на него глаза. Эймонд почувствовал новый прилив головной боли. — Продолжай, — приказал он, глядя на неё. Женщина вздохнула с облегчением и продолжила: — После кончины супруга мы с дочерьми оказались в затруднительном положении. Я просилась в кузню, но тамошние мужи против того, чтобы женщина работала с ними. А я — дочь кузнеца, жена кузнеца, даже мой дед на той кузне работал при Старом короле… — частит она, высказывая свои тревоги. Снова женщины, стремящиеся занять мужские места. — Неужели нет для тебя дела более подходящего? Разве место женщине — на мужской работе? — спрашивает он, глядя на неё в упор. Племянница напрягается, словно он адресовал эти слова ей. — Ваша милость, с начала войны никому не надобны ни кухарки, ни прачки. Все берегут то малое, что есть. Кроме кузни, я ни на что не годна, — затягивает женщина, глядя в пол. От напряжения её трясёт так, что подол балахонистого платья колышется вместе с ней. Эймонд едва сдерживается, чтобы не скривиться. — Ваша милость, — внезапно поворачивается она к Джекейре, так что та удивлённо смотрит в ответ. Эймонд замечает, как расширяются её глаза. — Молю вас, принцесса. Вы ведь тоже будущая мать. Мои дочери пухнут с голода, — пробормотала женщина в её сторону. Джекейра встрепенулась от этих слов. Явно не сдержавшись, полоснула по Эймонду неприязненным взглядом. Так, словно сама мысль о том, чтобы носить его детей, казалась ей отвратительной. Его сердце неприятно сжимается. — Что же скажешь ты, моя супруга? — спрашивает он нарочито громко, ловя очередной колючий взгляд. На секунду ему и впрямь становится интересно, как она выкрутится из этой ситуации. Джеки поджимает губы, а затем спрашивает, повернувшись к женщине: — Скажи, есть ли у вас хоть какие-нибудь родичи, что могут о вас позаботиться? Взгляд её смягчается, несмотря на требовательную интонацию. Едва заметный наклон головы — и трясущаяся женщина слегка расслабляется. Эймонд с удивлением подмечает это с высоты своего места. — Нет, ваша милость. У мужа был брат, но и он сгинул от неведомой хвори, — говорит она жалобно. Взгляд Джекейры делается задумчивым. Она вновь спрашивает, на сей раз мягче: — Сколько лет твоим дочерям? — Старшей сравнялось пять годков. Младшей и того меньше, — отвечает женщина несмело. Джекейра молчит некоторое время. Её хрупкая фигурка застывает, выдавая нерешительность. Но, похоже, она быстро берёт себя в руки. — В таком случае тебе следует вернуться в кузню — до тех пор, пока твои дочери не подрастут достаточно, чтобы стать тебе опорой, — провозглашает она громко, глядя только на женщину. Эймонда омывает волна раздражения. Чертовка выглядела слишком уверенной. Даже не взглянула в его сторону. Теперь, если он оспорит её слова, это вызовет ненужные пересуды об их браке. Головная боль усилилась.

***

Они покидают тронный зал вместе — под шелест шепотков и несмелые взгляды. Она шагает с ним в такт, забавно сжимая руки в кулачки. Подол её платья шелестит едва слышно. Эймонд больше не ведёт её за локоть, но и не отпускает от себя гвардейцев. Стоит им шагнуть в коридор, залитый солнечным светом, как его посещает внезапная мысль — пойти в сад. Это помогло бы справиться с головной болью. Да и хворой на голову супруге не мешает подышать свежим воздухом. Когда он резко разворачивается, вся их процессия меняет курс. Племянница делает вид, что её совершенно не трогает происходящее, внимательно глядя себе под ноги. Стоит им пройти внутренний дворик замка и ступить в следующий коридор, он вспоминает о произошедшем ночью. — Кто такой Азор Ахай? — спрашивает он, наблюдая за ней краем глаза. — Не имею ни малейшего понятия, — отзывается Джеки холодно, продолжая шагать, так словно его здесь нет. — Странно. Ведь это ты поклоняешься заморскому богу. Должна знать и о его пророчестве, — говорит он нарочно, пытаясь выбить из неё хоть какую-то реакцию. Она не выглядит удивлённой и не замедляется, ничем не выдавая волнения. Но Эймонд замечает её мимолётный взгляд в его сторону — на слове «пророчество». — Не понимаю, о чём речь, — заявляет она, пряча взгляд. Эймонд хочет что-то добавить, но они наконец выходят в сад из тени очередного коридора. И он видит, как Джеки резко останавливается, вперив взгляд куда-то под крону чардрева, скрытого густой листвой. Только присмотревшись, он замечает Хелейну, устроившуюся прямо на траве с Джехейрой и служанкой. Золотое платье, простые косы, очередная букашка в руках — столь домашняя картина удивляет его. Кажется, сестра не выглядела такой умиротворённой уже много лун. Его внимание быстро переключается на племянницу-супругу. Теперь, когда они остановились, он может разглядеть странное выражение её лица и взгляд, застывший на Джехейре. Она скрещивает руки на груди, словно ей холодно, и продолжает пристально смотреть на малышку у ног матери. Затем делает резкий шаг назад, возвращаясь в тень коридора. Подумать только — неужели чувство вины снедает её? Эймонд едва удерживает горький смешок и следует её примеру, становясь рядом. Та молчит, явно не зная, как лучше убраться отсюда подальше. Эймонд внимательно наблюдает за ней и удивляется её вымученной покорности. Раньше она была уверенной. Теперь даже не смотрит в его сторону. Даже когда он говорит с ней. Как противоестественно. Вспоминается её лицо, искажённое яростью во время пира с покойным королём. Тогда она бросилась на него с кулаками. Следом — её высокомерный взгляд в тронной зале в тот же день. Сияющая самодовольством улыбка всякий раз, когда они посещали ее ныне мёртвую ящерицу. Даже её задорная улыбка, когда она кружила в дурашливом танце Хелейну. Всё это так отличалось от того, что он видел сейчас. Неприятное чувство заворочалось под сердцем, пока он смотрел на племянницу, застывшую в тени. Подозрение, что она его дурит, росло с каждой утекающей секундой. Что творится в её хорошенькой голове? — Что же ты, любовь моя? Позабыла пророчество своего Владыки Света? Или нынче ты не так покорна его воле, как пару ночей назад? — говорит он на высоком валирийском, пристально глядя на неё. Намеренно растягивает согласные — фразы звучат густо, раскатисто, немного угрожающе. Она удивлённо смотрит на него. Губы, сжатые в одну линию, приоткрываются. Затем её красивые глаза прищуриваются. Злой румянец опаляет бледные щёки. — Не называй меня так, — отрезает она, резко отводя глаза. — Ты не ответила на вопрос, любовь моя, — вторит он, продолжая сверлить её взглядом. Он начинает подозревать, что она почти ничего не поняла. Она расцепляет руки и тут же сцепляет их за спиной, словно не знает, куда деть. — Я не знаю никаких Владык, — говорит она после паузы, продолжая сверлить взглядом начищенный пол. В её голосе Эймонд ясно слышит неуверенность.

***

В чертоге брата своего восседал он, на седалище жестком, очами — на толпу весёлую. Много было там народа, и шум стоял, точно в кузне в день великого кования. Копоть от очага клубилась, касаясь самого свода. Брага текла, как река весенняя, а девы в туниках шелковых плясали, извиваясь под песнопения гистрионов. И была с ним ведьма его. Впервой он привёл её на пир. Радовалась она, точно дитя, и взор её бегал по чертогу, не знавшему её прежде. Лицо пылало от браги, а в косах — лютики, нежные. В ночь, когда храм брали они боем, ведьма его — за колонной, в тени — дрожала. Один взор — и всё стало ясно. Не он возьмёт — так другие. А там ей быть битой. Но ох, как дралась она! Билась, царапалась, яко кошка дикая. А он — рослый, битвами закалённый, ему страх не ведом. Ведьмой была она не сильной. Огня не искала, хоть в вулканах, у коих паслись их козы, находила утешение. Но прижилась — быстро, всё равно что семя в доброй земле. На рынке её знали, в кузне и в мастерской. Травы давала, советы шептала, дитям больным помогала. В огонь глядела — лишь по его просьбе. Верила в Бога своего, как и прочие — истово. А брату он привёз ведьму иную. Ту, что с огнём шепталась, огонь творила, сама была огнём. Брат увещевал: найдут они оружие — и Гис падёт. Те, кто выжили, ворожили: кровью, пламенем, проклятиями. Девы юные — как водится, полны веры. Но что за Бог у них, который одних сжигает, а других — позволяет увести как скот? Он не верил. Нападать на храм, где лишь женщины — претило ему. Но брат был вождём, а слово его — первое. Хоть слово это лишь — тень отца, давно ушедшего. И всё же знал: не найдут они мощи — Гис их проглотит, не поперхнётся. А ведьма его — смеялась. Шутки плела. В чертоге его — обжилась, и жену ему искать начала. Третью. В шутку ли, всерьёз ли — неведомо. Говорила: снимет с него проклятье, и дети родятся — здоровы. А он — смеялся. Вот окончится пир — и он обязательно подарит ей свой дар. Окаменелое яйцо, что нашёл в пещере. Ему оно не к чему. Так пусть она порадуется. Уж больно ему по душе её улыбка.

***

Эймонд распахнул глаз, в ужасе глядя в высокий свод потолка. Темнота окутала его так плотно, словно и не было этого поразительно живого сна, где он чувствовал себя живее, чем за всю свою бренную жизнь. Видел улыбающуюся Джеки подле себя, явственно ощущая, как щемит сердце. Эймонд протянул руку, ощупывая постель. Мгновение — и сердце его похолодело. Образ Джеки с лютиками живо растаял, побеждённый испугом. Ложе было пустым.

***