Цена династии

***

Тело отзывалось на прикосновения. Воздух дрожал. Всё вокруг плавилось: стены, время, границы. Она не могла сказать, где заканчивается он и начинается она. Губы — мягкие, как лепестки, горячие, как пламя — касались её, и она задыхалась, будто в лихорадке. Сладкое напряжение свивалось в узел. Она тонула в нём, как в тёплой воде, не зная, горит ли, исчезает ли. Звуки были как эхо, как шелест кожи, как шёпот жара. Всё было слишком ярко, слишком близко, слишком нужно. Она тянулась к источнику наслаждения. Пыталась различить черты лица. Коснуться мускул на плечах и шее, но общая картина не складывалась. Рука нашла волосы. Шелковистые, длинные. Она потянула их на себя, лаская серебристо-золотое великолепие. Ощущая неясную тревогу. Она перебирала дивные волосы, похожие на шёлк. Но что-то не давало ей покоя. Что-то очень важное…

***

Джекейра резко открыла глаза, пытаясь справиться с испугом. Тишина оглушала. Собственное, частое дыхание, казалось слишком громким. Сердце гулко стучало где-то в глотке. Ей было жарко, несмотря на, погасший камин. Эймонд спал. Настолько близко, что она чувствовала его запах. Пытаясь осознать произошедшее Джеки ошарашенно смотрела в темноту. Прокручивая детали своего сна. Её снова бросило в жар, стоило вспомнить о нём. Пожалуй такого ей ещё не снилось. Никогда. Она сжала бёдра, с неким подобием ужаса ощущая трепет и влагу. Так же, как в ту ночь, когда Рейна решила провести ей краткий экскурс в тайны супружеской жизни. Или когда в один из редких своих визитов Бейла, оставшись на ночь в её покоях, сунула руку под подол её ночной рубашки, отчаянно дыша куда-то в шею. От этого воспоминания внизу живота снова сладко заныло. В этот раз не во сне, а наяву. Размеренное дыхание её тюремщика где-то рядом совсем не помогало отвлечься. Хоть и был он ей противен и пах, как мейстер, горькими травами. Прикусив губу, она снова ненароком потерла бёдра друг о друга. Мгновенно замирая от ощущения истомы, разливающейся внизу. Не прошло и мгновения как она ужаснулась происходящему. Она уж точно не падёт так низко. Не рядом с ним. Не выдержав всей этой смуты, рождённой из-за глупого сна, Джеки аккуратно села на ложе. В покоях царил полумрак. Луна скудно освещала их через маленькое окошко. В горле пересохло. Каменный пол холодил босые ноги. Влага в месте, где её быть не должно, смущала отчаянно. Посидев так ещё немного, она всё же встала и медленно побрела в смежные покои. Сердце подпрыгнуло, стоило ей потянуть дверь на себя. Так протяжно та скрипнула. Джеки обернулась, смотря в сторону ложа испуганно, но, обнаружив, что Эймонд всё ещё спит, облегчённо выдохнула. Смежные покои встретили её полумраком и запахом морского бриза. Полная луна освещала незамысловатую обстановку: низкий стол, софу и пару кресел. Шкаф с фолиантами стоял в дальнем углу. Посередине висела вышитая фреска. И больше ничего. Если бы не опочивальня, можно было бы предположить, что здесь живёт мелкий лорд, служащий при дворе. Но точно не принц. Она ожидала, что здесь будет висеть его оружие. Но увы. Джеки прошла в сторону балкона, как была, босыми ногами по каменному полу. Бриз приятно холодил её кожу, всё ещё разгорячённую после странного сна. Широкая каменная колонна оказалась приятно прохладной. Так, что Джеки прислонилась к ней, подойдя к самому краю. Стоило бросить взгляд туда, где темнела пропасть, холодок пробежал по спине. Мысль о том, чтобы броситься вниз, появилась и исчезла. Она не настолько жалкая. Она будет бороться. Когда Эймонд наконец открыл дверь от опочивальни, она провела здесь какие-то жалкие пару мгновенний, смотря на Черноводную. Пока зловещая тишина между ними не стала невыносимой настолько, что она предпочла вернуться к ложу. Лишь бы не оставаться с ним наедине дольше, чем это необходимо. Ей было больно от воспоминаний, о своём последнем полёте на Вермаксе над морской синью, переполненной кораблями, столкнувшимися в бою. О том, как внутри всё оборвалось, стоило Вермаксу, издав предсмертный вопль, свалиться в воду, пока она бессильно висела на бортике корабля. Лишь для того, чтобы позже свалиться следом. Даже не успев ничего понять. Удивительно, что она вообще выжила. Джеки поёжилась. И всё же море не принесло ей ничего, кроме неудачи. Возможно, оно тоже знало, что она никакая не Веларион. Внутри что-то глухо заныло, как часто бывало при подобных размышлениях. Джеки снова поёжилась. Всё же стоять здесь и дальше не представлялось возможным. Развернувшись, она принялась мерить комнату шагами. Остановившись возле шкафа с фолиантами. Было слишком темно, чтобы разглядеть, чем тут можно было разжиться. Но, зная Эймонда, можно было предположить, что ей будет из чего выбрать. Она осторожно коснулась одного из корешков, вспоминая вечера на Драконьем Камне. Когда она оставалась сидеть допоздна с очередным фолиантом. Любовь к учению пришла к ней не сразу, но едва она осознала всю ответственность своей роли как наследницы престола, то тут же взялась за ум. Пришлось. Следующей ей на глаза попалась фреска. Из плотного тканого полотна. Вблизи она наконец рассмотрела, что на ней вышито. Щёки тут же опалил румянец. Низ живота напомнил о себе пожаром. Поражённая Джеки смотрела на женщин, мужчин и драконов, совокупляющихся друг с другом в разных углах фрески. Полумрак делал её демонически-развратной. По крайней мере так казалось Джеки. Что вообще эта фреска забыла в покоях такого человека, как Эймонд? Она смутно помнила, что подобные висели раньше в покоях Визериса. А ведь в этом рассаднике семерых такое искусство могли бы сочти богохульством. Джеки знала, что это валирийские веяния. Но даже на Драконьем Камне такого не было. Иначе Бейлу было бы оттуда не оттащить. Тень улыбки коснулась её губ. Бейла, милая Бейла. Она бы точно не стала сидеть тихо. Обязательно сбежала бы отсюда, хоть бы прыгнув вниз с этого балкона. Не стала бы терпеть присутствие одноглазого. Не стала бы молчать о своих странных снах — о мёртвых детях, грязных чертогах и непрошенном наслаждении. Джеки ждала матушку, силясь понять, для чего Эймонд женился на ней, когда мог без лишних хлопот держать её в темнице. Прав был Деймон, говоря, что ей нужно было закалять характер, а не учиться дипломатии и лавированию меж дворцовых интриг. После ужина с Визерисом Деймон был доволен её девичьей пощёчиной, что она влепила одноглазому. В отличие от Джеки, которая этого порыва стыдилась. Ведь она всю жизнь наблюдала за матушкой и Рейнис, на их примере свято веря, что достаточно рассудительности и острого ума, чтобы тебя уважали. Она не сомневалась в этом даже, наблюдая за противостоянием, с которым столкнулась матушка в своём собственном совете. Что же теперь? Ей остаётся покладисто сидеть, ожидая, пока её спасут. Написал ли он матушке письмо с требованием капитуляции, угрожая расправой над ней? Или живёт в иллюзии того, что уже выиграл эту войну? За два дня с их последнего цивильного диалога она к своему стыду поймала себя на других размышлениях. О том, что было бы, если бы их обручили в детстве. Она бы уехала на Драконий Камень, а он приезжал бы раз в год, вымученно изображая жениха. Или же они не виделись бы много лет, прежде чем предстать пред алтарём, пряча друг от друга глаза. Обозвал бы он свою суженую бастардом? Вероятно, нет. А она бы не бросилась на него в Дрифтмарке с ножом. Его глаз остался бы цел, а Люк жив. Хотя кого она обманывает. Вероятно, всё было бы ещё хуже, и женившись на ней, он сделал бы её точно такой же пленницей, как сейчас. У этого союза не может быть хорошего конца. Одноглазый хотя бы не требует от неё исполнения супружеского долга. Со стороны вообще кажется, что его не волнует ничего, кроме власти. И чувства значимости, которое она даёт. Отсюда и вопрос: зачем такому человеку подобная фреска? Очередная блажь. Прямо как жена из враждующего лагеря. Как сильно изменил его один взмах кинжала, что вспорол его некогда симпатичное лицо. С маленькими едва заметными веснушками. И теперь он не может чувствовать ничего, кроме ненависти и гнева. Джеки едва не прыснула от смеха. Какие только глупости не полезут в голову от тоски и безделья. Рука её осторожно коснулась плотного полотна фрески. Но она тут же отдёрнула её. Внезапный скрип заставил сердце уйти в пятки. Она мгновенно обернулась на звук. Спрятав руку за спину, так словно её поймали на воровстве.

***

В полумраке и без повязки человек, называвшийся принцем-регентом, выглядел как настоящий душегуб. Волосы растрёпаны со сна. Вид слегка безумный. Вместо пустой глазницы — сапфир, в темноте кажущийся чёрным. И этот длинный шрам почти на всю левую сторону лица. Однако наибольшую тревогу вселял взгляд, которым он обвёл её, а затем фреску за её спиной. Что-то жуткое, плескавшееся в глубине его единственного глаза, пугало. Джеки вдруг показалось, что она где-то видела это раньше. Чувство узнавания нахлынуло внезапно и исчезло. Совсем как тогда, на ристалище. Пока она молча таращилась на него, он преодолел расстояние между ними и схватил её за запястье. Так резко, что она вскрикнула, захваченная врасплох. Сморщившись, она попыталась разжать его кулак, удерживающий её запястье, другой рукой. Она уперлась ступнями в пол, царапая его мозолистые пальцы в протесте. Боги, да что на него нашло? Но все её попытки оказались тщетны. Эймонд, что теперь был выше и сильнее, лишь дёрнул сильнее так, что она едва не споткнулась и не повалилась на него. Она снова вскрикнула, но уже от того, что он едва не вывихнул ей плечо. Непрошенные слёзы полились из глаз. В полумраке его покоев, в котором был виден жуткий блеск обоих его глаз — сапфирового и лилового. — Пусти, мне больно! — вскрикнула она, смаргивая влагу. Эймонд не отреагировал на её просьбу, лишь вперил в неё свой злобный взгляд. — Сбежать от меня вздумала? — напирал он, едва не рыча. Нависая над ней так, что она чувствовала сонный запах его тела. — Как? За дверью ведь стража! — Это было жалко. Вскрикивать, едва не плача, и не оставляя попыток выдернуть своё многострадальное запястье. — Тогда что ты здесь делала? — продолжал напирать он, не обращая внимания на то, как она вцепилась ногтями в тыльную сторону его руки. — Вышла подышать воздухом после дурного сна! — Она не сделала ничего дурного и не собиралась оправдываться. Но от отчаяния, прозвеневшего в собственном голосе, стало противно. Эймонд замирает на мгновение, так словно совершенно не ожидал этого услышать. Да что этот безумец себе думает? — Что за сон? — спрашивает он, сверля её нечитаемым взглядом единственного глаза. Мысли о том, что ей снилось, заполняют её разум, и она молчит. На мгновение оставляя попытки вырваться. Моргает раз-другой, чувствуя, как жар приливает к щекам. Вспоминает свои пальцы в светлых, длинных волосах. Громкое, несдержанное дыхание. И бесконечный жар. Замирает в ужасе, боясь выдать лишнее. Кажется, что от напряжения вот-вот треснет челюсть. Сердце груди отчаянно грохочет. Джеки чувствует, что ещё немного — и она расплачется от отвратительного предположения, что пришло в голову. Выражение на лице Эймонда, молча ожидающего её ответа, едва заметно меняется. Так, что видно даже в полумраке. Она не успевает ничего сказать, как он буквально нависает над ней, заглядывая ей прямо в душу обоими своими глазами. Джеки делает шаг назад. — Обычный, дурной сон. Всем такие снятся, — находит она наконец слова, отводя взгляд, в надежде, что её оставят в покое. Но Эймонд на это лишь коротко хмыкает. И внезапно делает шаг вперёд. Заставляя ее снова пятится, в попытках избежать столкновения нос к носу. Слишком мало пространства для манёвра. Да и неразумно это — раззадоривать безумца. С этой мыслью она замирает на месте. Пока он не оказывается невыносимо близко. Вновь нависает над ней, буравя взглядом. — А ты ведь тоже видишь эти сны, — говорит он, и голос его сочится чем-то подозрительно напоминающим убеждённость. Нет, даже триумф. Ухмылка, больше похожая на судорогу, появляется на его тонких губах. Полутьма играет с её зрением злую шутку, делая Эймонда похожим на зловещего демона. — Ты тоже видишь сны про нас, — говорит он теперь уже тише, оказываясь к ней ещё ближе. Настолько близко, что теперь она может разглядеть его жуткий глаз в малейших подробностях. Ей даже мерещится, что он сверкает. Взгляд живого глаза же скользит по её лицу. Так внимательно, что её бросает в жар от напряжения. Джеки вся сжимается, пытаясь занимать как можно меньше пространства. Ей очень хочется зажмуриться, но она сдерживается. Сотни испуганных мыслей проносятся в голове. Она ругает себя за беспечность и неверные суждения. За тонкую сорочку и за то, что просто не осталась в постели. И где-то там, в самой глубине спутанного клубка мыслей, маячит её постыдный сон. Ухмылка на его губах не исчезает. Наоборот, становится чуть шире. — Мой любимый сон, в котором ты носишь моё дитя, — делится он внезапно, ухмылка не сходит с его рта. Она таращится на него, чувствуя, как узнавание вновь лизнуло край её сознания своим пламенем. Затем, словно очнувшись от морока, она наконец пытается его отпихнуть. Но он словно глыба льда. Даже не шевелится. Джеки морщится. Пока он наблюдает за её попытками освободиться с налётом снисхождения во взгляде. Вскоре ему, по всей видимости, надоедает. Он резко перехватывает её запястья. — Джеки, — зовёт он её, словно она маленькая девочка. Тон его удивительно миролюбив. Она не поднимает взгляд. Смотря на нервный пульс на его шее. Злой румянец опаляет её щёки. От досады едва не перехватывает дыхание. Боги, что за абсурд. Внезапное касание к подбородку отвлекает её от мыслей. Ей ничего не остаётся, кроме как наконец взглянуть в его глаз. Как и страшилась, она видит там то, чему совершенно не хочет давать название. Безумный сумбур из сразу всего. Помутнение разума. Когда он медленно приближает своё лицо, Джекейру захлёстывает паника. Его губы сухие и горячие. И это первое, что она чувствует, когда они проходят по её щеке. Спускаются ниже к шее. Едва касаясь. Оставляя горячий след своего дыхания. Для Джеки время будто замерло. В ней больше нет ни страха, ни отвращения, ни даже гнева. Просто чистое смятение. Она моргает, и взгляд её натыкается на фреску. Перед глазами тут же встаёт треклятый сон. Её пальцы в светлых волосах. Его тёплый смех, бражный дух. Боль от потуг и запах крови. Его бледное лицо, где-то совсем рядом. Что ей теперь делать? Как поступить с убийцей брата? Ему её мысли неведомы настолько, он занят. Опаляя горячим дыханием её шею. Стоит ему оторваться от её шеи, дабы посмотреть ей в глаза, он добавляет торопливое: — Теперь я знаю точно, что это судьба, дорогая Джеки. Эти слова словно выдёргивают её из туманного сна. Вызывают горечь. Что подобна морской волне, гасящей пламя. Она моргает, тяжело дыша. Сцены из снов исчезают, и вместо них появляется лицо её милого Люка. Она снова моргает, не веря своим ушам. Прокручивает его слова в голове. Пока он медленно склоняется к её губам. Та ли эта судьба, что толкнула его на убийство Люка? На минуту становится невыносимо даже дышать. В следующее короткое мгновение находится решение. Она не успевает ничего взвесить. Просто отклоняет голову назад, выгибаясь в спине. И со всей силы бьёт его лбом прямо по сапфировому глазу. Сначала приходит ослепляющая боль. Сквозь неё Джеки слышит болезненный возглас Эймонда. Затем чувствует, как он отшатывается. Оставшись без опоры, она оседает прямо на каменный пол. Из раны на лбу идёт кровь. Так сильно что заливает бровь и глаз. Струится по её подбородку, шее и пропитывает сорочку. Кое-как Джеки поднимает взгляд на Эймонда. Сапфировый глаз его словно плачет кровью. На лице — боль и злость. Удивительно приятная картина.

***