Цена династии

***

Эймонд

В самом дорогом борделе Королевской Гавани царил полумрак. Пахло дешевым вином, ладаном и чем-то сладким. Тем, что септоны наверняка назвали бы запахом порока. Мадам борделя скользнула по нему взглядом светлых глаз, привыкших подмечать даже самые малейшие детали. Улыбалась так, будто ждала его одного. Что, как Эймонд был уверен, было совсем не так. Подтверждением ему было облегчение, мелькнувшее в ее взгляде, когда он коротко скомандовал привести девицу помоложе. Однако, к ее чести, работу она свою знала. Девицу ему отправила как раз что надо. Так, словно знала, что у него на уме. А может, так и есть. Паучья сеть доносов, сколько бы он с ней ни боролся, как ни прискорбно, разрасталась в обе стороны. Сидящий на ложе Эймонд потянулся к штофу с вином, жестом подзывая девицу, застывшую у занавеси, подойти поближе.

Длинные волосы волнами спускались до поясницы. Темные глаза, тонкий стан. Со спины вполне можно было спутать с племянницей. Полупрозрачное платье девицы совсем не оставляло простора для воображения. И, судя по мелкой дрожи, охватившей ее, явно не защищало от холода. Украшений на ней не было. Даже железных побрякушек, коими обвешивались здешние девицы. Эймонд вдруг вспомнил, что и у его супруги нынче нет никаких драгоценностей. А ведь она жена принца-регента от крови дракона. Девица, к ее чести, была достаточно смышленой, чтобы не нарываться на неприятности. И едва ступив за тяжелую занавесь, замерла, опустив глаза в пол. То ли со страху. То ли оттого, что знает свое место. Эймонд гнал от себя мысли о Джеки. Ноющая боль в глазнице напоминала ему о том, что остаток прошлой ночи он провел в мастерской у мейстера. Тесной, заставленной до потолка полками с банками, свитками, сушеными травами и пыльными книгами. Воздух там пах железом и чем-то горьким. За окном как раз занимался рассвет. Мейстер Орвилл был из людей, что не задавали лишних вопросов. Сухой как пергамент, с глазами черными как агаты, он склонился над принцем-регентом, осторожно осматривая глазницу. По его словам, сапфир сместился и поранил глазницу. Орвилл работал с точностью часовщика, не позволяя себе ни одного резкого движения. — Прошу прощения, Ваша милость, — произнес он с почтением, — но придется временно извлечь камень, чтобы обработать глазницу. Эймонд не ответил. Он смотрел в потолок, где паутина дрожала от сквозняка. Вспомнил о том, как кровь стекала по ее подбородку. Как она смеялась, будто сбросила с себя цепи. Безумным, злорадным смехом. Огонь, соль и кровь. И копна темных волнистых волос. Маленькая щепотка пороха — и это все взорвалось, являя ее истинную натуру. А ведь он не собирался ее ни к чему принуждать. Просто поддался порыву. Одно упоминание о снах — и он потерял контроль. Так легко принимая мысль о том, что им снится одно и то же. Хотел верить, что сама судьба свела их. Не боль, война и его жажда обладать всем, что доселе было недоступно, а воля богов. Отчего же она так сопротивляется?

***

Она была красива. В ее темных глазах огонь уживался с тьмой. Вокруг алых губ жили линии радости. Славный лик ее часто озаряла улыбка. Но вот печаль — не в этот день. Когда волосы венчал венок из цветов для новобрачных. Красный шелк облегал стан, округлившийся от бремени. Ревность густая, словно лава, обожгла нутро. Увел ее брат окаянный. Что обещал? Чертог побольше? Дитя? Все знали, что детей его — второго сына — никто так и не смог выносить. А кто пытался — умирали в муках. Он оттого не женился более. Жалел загубленные души. Ему и так было хорошо. Хоть и ныло за грудиной всякий раз при виде нее. Ему казалось, что не уйдет она, он ведь был к ней добр. Относился как к свободной. Ни в чем не нуждалась она. И вот теперь сидела в центре великого чертога. Красивая и далекая. Столько лет она провела в их племени. Никогда взгляд ее не был таким туманным. Брага лилась точно бурная река, дурманя разум. Пели песни да славили вторую жену вождя. И лишь он один молчал. Не отрывая от нее глаз. Душа болела, словно вынули ее из его тела, да так и оставили лежать. В другом углу сидели послы проклятого Гиса. Высокомерные змеи. Что пригрел его недалекий братец. Не только вор он, но и великий глупец. Ибо быть им от союза с Гисом в убытке. Для чего здесь они, кроме как для насмешек? Для них они удачливые дикари. Не пройдет луны, и они станут пересказывать друг другу истории о том, как принесли в эти места цивилизацию. Словно не платили они за посягательства свои кровью. Земля ушла из-под ног. Внезапно дымный чертог сменился утренним заревом. И ужаснулся он. Ибо кровь алая лилась по земле. Там лежала она, его любимая. В сарае, где велел он ей ждать. Замерла, вперив замерший взгляд в никуда. Кровавая рана зияла в груди. Шелковистые пряди пропитались кровью. Душевная агония охватила его в тот же миг. Вопль отчаяния сорвался с губ. И не заметил он клинок, настигший его сзади. Алый — от ее крови. Так и сбылось предсказание его красной ведьмы.

***

Пробуждение в этом богом забытом месте далось ему нелегко. Он и не заметил, как уснул. Впрочем, то было неудивительно после двух дней и ночей, проведенных вне тепла собственной опочивальни. После бесконечно долгих советов и борделя с его дымным дурманом. Он вскочил, ощущая, как к вспотевшему телу льнет простынь. Во рту стоял привкус кислого вина. Сердце колотилось, выбивая ритм его страха, припорошенного глубокой и застарелой болью, что гнездилась где-то внутри. Пытаясь совладать с чувствами, накатившими на него так внезапно, он тотчас, одевшись, убрался из борделя. Не оглядываясь назад. Опочивальня встретила его теплом растопленного камина и запахом трав. Джеки мирно спала, свернувшись калачиком прямо посреди ложа. Мысль о его сне вызвала боль. Вот она лежала пред его глазом. Живая, невредимая. И тот же час виделась она ему мертвой. Боялась ли она в свой последний миг, встретившись лицом к лицу с врагом? Звала ли его? Он не пришел. Не успел. Эймонд ступал тихо, стараясь не тревожить ее сон. Застыл у изголовья ложа на мгновение. Борясь с виной, захватившей его так внезапно. Пусть Боги одарили ее сильной волей, но она была маленькой и хрупкой женщиной. Тогда и сейчас. Без своего маленького дракона ее жизнь было так легко отнять. Отчего меж ними все должно быть именно так? Обреченно вздохнув, он скинул плащ, вслед за ним дублет и устроился на краю ложа, прислушиваясь к ее тихому дыханию. Поутру принц-регент даже не успел возмутиться тому, как сестра припомнила, что она Королева, и призвала их к себе на ковер. Не иначе. Джеки нервничала. Ее одевали, да прихорашивали. Она все прятала взгляд, пока ей плели косы, поправляли складки платья из красного бархата. Собственное благостное настроение желало вырваться из его уст улыбкой. Нынче ему было спокойно. Нынче он все для себя решил. Сон об их гибели заставил его примириться со всем. Алый клинок, что нашел его в прошлый раз, может найти его вновь. Может обернуться драконовым пламенем, а может стать Темной Сестрой. Разве дано им узнать, сколько кому отпущено? Королевские покои, перейдя к его сестре, довольно быстро потеряли былой уют и лоск. Так, словно ее странный внутренний мир выплеснулся на стены, делая их полотнами ее кошмаров. Сестра его ведала больше, чем остальные. И слова ее становились ему усладой. Ему не постичь ее мотивов, но вид Джеки в красном и впрямь радовал его безмерно. Вот только племянница отрицала все упорно. Кажется, даже самой себе. Чувствовала себя неуютно в покоях сестры. Внимательно рассмотрела рисунки на стенах. Скользнула по ним взглядом и замерла. Настороженно оглядев малышку Джехейру в углу, он отчего-то вспомнил тот жуткий сон с обезглавленным ребенком. На душе стало гадко. Натянуто-вежливый диалог, что Джеки вела с матушкой, не помогал отвлечься от мыслей о смерти. Он грешил на мать, что, разведя пепелище, искала в нем уцелевшие куски. И когда после горестной фразы сестры Джеки побледнела, Эймонд решил, что с них довольно. Ее потерянный взгляд встревожил его. И он поспешил увести ее подальше из этих покоев, преследуемый словами о несправедливом заточении, брошенными ему в спину Вдовствующей королевой. Коридор встретил их тишиной и едва различимым ароматом цветов. Белые плащи у входа резко встрепенулись, лязгая доспехами. Принц-регент поморщился от звука, оглядываясь на супругу. Один из них выпрямился, готовясь следовать за ними. Эймонд сделал ему знак держаться чуть поодаль, наблюдая, как Джеки, пытаясь прийти в себя, проводит дрожащей ладонью по лицу. Смаргивает какой-то лишь ей навеянный морок. Видится ли ей шумный, дымный чертог его брата из снов? Помедлив, Эймонд отпускает ее локоть. Наблюдает за тем, как она выпрямилась, отвернувшись в сторону, ясно давая понять, что собирается молчать. Чуть помедлив, Эймонд все же двинулся по коридору. Она побрела следом. Он слышал шелест ее платья и тяжелые шаги. На секунду становится неприятно от того, что она оказывается в его слепой зоне. Но он терпит. Они идут по коридорам твердыни Мейгора, минуя бальный зал Королевы, а после покои Короля. Под его сапогами хрустят мелкие камни. Утренний воздух успокаивает. Когда они наконец попадают во внутренний дворик, Эймонд поворачивается к ней. Застигнутая врасплох, Джеки неловко замирает. Делает большие глаза. И, к удивлению Эймонда, быстро кидает взор на белого плаща, следующего за ними. Так, словно ищет у него защиты. От собственного мужа. Стиснув челюсти, принц-регент делает небрежный знак рукой. Понятливый гвардеец отходит в тень коридора. Видимо, поняв, что выбора нет, племянница поворачивается к нему. Цепляется пальцами за свои красные юбки мимолетным жестом. Затем торопливо складывает руки за спиной, опустив взгляд в темное пламя на его поясе. Тени от ее длинных ресниц ложатся на щеки. — Решил прислушаться к словам Вдовствующей королевы и дать тебе возможность пройтись немного. Прежде чем вернуться к делам Королевства, — поясняет он коротко. Она хмыкает с оттенком пренебрежения. В следующее мгновение демонстративно оглядывает пустой двор и молчит. — Если супруга этого не желает, всегда можно вернуться в покои, — говорит он нарочито спокойно, наблюдая за ее реакцией. Джеки тяжело вздыхает, а затем качает головой. — Я так и подумал, — произносит он и снова поворачивается, продолжая идти вокруг пустынного дворика. Ожидая, что племянница присоединится. Она стоит на месте, нерешительно. А затем идет за ним, задрав подбородок. Эймонд замедляется, давая ей возможность идти с ним шаг в шаг. Джеки нехотя подстраивается, едва слышно шурша юбками тяжелого платья. — Тебе стало дурно на трапезе. На то есть причины? — интересуется он, припоминая произошедшее. — Абсолютно никаких, — отрезает она после короткой паузы. Эймонд на это снова стискивает челюсти. Воистину, упрямство сестра глупости. Правая рука его невольно сжимается на рукояти Темного Пламени. Он и забыл, какого это — когда ему не подчиняются. Этот жест не укрывается от нее. Бросившая на него косой взгляд Джеки быстро оглядывается на коридор позади. Усилием воли он заставляет себя успокоиться. Не хватало гоняться за ней по замку на потеху всему двору. — Тебе снилось что-то давеча? — заходит он с другой стороны. — Мне ничего не снилось, дядя, — спешит с ответом Джеки. Несколько демонстративное «дядя» неприятно режет слух. «Не так быстро, маленькая лгунья», — думает он зло. Затем медленно выдыхает в попытке взять себя в руки. — С битвы на Глотке минуло почти четыре луны. Ты пришла в себя. Отчего же иногда кажется, что тебе не становится легче? — тянет он. Племянница на это делается задумчивой. — Четыре луны… — повторяет она полушепотом. — Что тревожит тебя, супруга? — давит он вновь, ожидая, что в задумчивости она не заметит, как проболтается. Но она на это лишь молчит. Только дрожь пальцев, что она сжимает за спиной, выдает ее истинное состояние. Тишина между ними оглушает. — Весьма невежливо оставлять вопрос без ответа, — на сей раз в голосе его больше нет прежнего спокойствия. Он смотрит на нее испытующе. И Джеки наконец поднимает свой взор и выглядит донельзя возмущенной. Глаза ее опасно темнеют, губы чуть приоткрываются. Она прищуривается и выдает злое: — Ну если ты настаиваешь на том, что хочешь выслушать мои претензии, то я даже не знаю, с чего начать, дядя. Дерзит. Отпирается до последнего, а сама трясется от каждой тени. Не сводя с нее взгляда, он делает маленький шаг в ее сторону, тут же замечая, что она напряглась пуще прежнего. Даже дышать перестала. Неприятное чувство разрастается у него внутри. В ее глазах нет тепла, что он так часто видел в своих снах. Лязг доспехов заставляет его оторваться от напряженного диалога. Стражник спешит к ним из тени своего убежища, так что плащ развевается за спиной. Подойдя поближе, он вытягивается по струнке. К чему такая спешка? — Срочное послание от лорда Десницы, Ваше высочество, — басит гвардеец. Только спустя мгновение он замечает в его руках пергамент. Джеки провожает взглядом клочок бумаги, перекочевавший в руки принца-регента. Эймонду хватает мимолетного взгляда, чтобы увидеть ее заинтересованность. Короткое послание ложится в ладонь. Прежде чем развернуть пергамент, он смотрит на упрямицу перед собой. Они вернутся к этому разговору вечером. — Сопроводи мою супругу в наши покои, — командует Эймонд рыцарю. Слышит ее тихую усмешку и наблюдает за тем, как она удаляется под аккомпанемент из шороха красного платья.

***

Почерк Коля всегда казался ему несколько неряшливым. Но сейчас крупные буквы буквально прыгают по узкой полосе пергамента, что лежит перед ним на столе, выдавая волнение лорда Десницы. Разведчики доложили, что видели, как речные лорды вновь квартируются у стен Харренхола. После битвы на Глотке, в котором флоту черных был нанесен сокрушительный удар, речные лорды, казалось бы, поумерили свой пыл. Все на время затихло. Даже Деймон затаился на Драконьем Камне. И вот спустя столько лун он вернулся в замок черного Харрена. Коль писал, что его Красную Ящерицу видели на небе, настоятельно призывая принца-регента вновь присоединиться к маршу. Похоже, он и вправду задержался. Эймонд задумчиво ведет пальцами вдоль ножен Темного Пламени на своем поясе, на минуту забывая о том, что он на малом совете. Солнце светит сквозь резное окно. Ланнистер вертит в руках шар для голосований. Уайлд выглядит так, будто хочет оказаться как можно дальше отсюда. И только мейстер Орвилл остается невозмутим. Никто более не просит его ни о чем. Никто ничего не говорит. Иной раз он гадал о том, сколькие из них пожалели, что встали на сторону зеленых. Иной раз сокрушался о том, что не сможет оставить на них столицу. Все ждали его действий, молча опуская взгляд. Но их лица… Он видел в них то, что они не успевали вовремя прятать за маской услужливости — сомнение. Эймонд гадал над тем, сколькие из них жалели о выборе фракции в этой войне. Сколькие скроются в своих замках, как только выпадет такая возможность. Размышлял он также о том, может ли он оставить на них столицу. Сколькие из них последуют примеру Лариса Стронга и предадут его? Когда он отпускает их, солнце уже клонится к западу. Залив, что виден из балкона, окрашивается в алые цвета. Слуги давно зажгли свечи. Его ждет осмотр реестров, что ему сдал мастер над монетой. Принц-регент позволяет себе понаблюдать за городом вдалеке, размышляя о планах черных. Деймон возобновил свою деятельность в речных землях. Вести о войске, что ему удалось собрать, были не новы. О них стало известно после битвы на Грачином Приюте. Он ожидал, что они двинутся маршем на Королевскую Гавань и встретятся с войском Коля. Однако его дядя был непредсказуем. После битвы в речных землях наступило затишье. Похоже, всему этому наконец пришел конец, и их ждет развязка.

***

Стражники у его покоев по обыкновению выпрямились по струнке, стоило ему показаться в коридоре. Эймонд обвел их внимательным взглядом, а после толкнул дверь, шагнув на лестницу, ведущую наверх. В покоях царила тишина. Эймонд толкнул еще одну дверь — да так и замер, заметив племянницу за вечерней трапезой. Иногда он забывал, что более не запирает дверь. На столе перед Джеки стояло блюдо с жарким и свежим хлебом. Завидев Эймонда, она отложила его в сторону. Вся подобралась и насторожилась, словно вовсе не ожидала, что он придет. Наблюдающий за ней принц-регент спокойно прошел к столу. Затем молча положил на его шершавую поверхность свою добычу — ту самую безымянную книгу легенд в черном кожаном переплете. Племянница внимательно проследила за этим движением. Эймонд, к великому неудовольствию, промелькнувшему на ее лице, устроился в кресле напротив. В камине потрескивали поленья. Кувшин с вином стоял на столе. Племянница была в простом платье из красного льна. Разве что мудреные косы не расплела. Но обстановка была располагающей. Домашней. Если бы не ее тяжелый взгляд. Джеки смотрит на него прямо, без утаек, а затем, будто опомнившись, вновь берет себя в руки. — Голова не болит от этих кос? — испрашивает он после короткого молчания. Затем тянется к кувшину, не сводя взгляда с нахмурившейся супруги. — Слуги нынче не очень-то дружелюбны, убегают, чуть слово им скажи, — голос ее хриплый. Видно, что и впрямь мало разговаривает. — И давно они так себя ведут? — задает вопрос Эймонд почти мгновенно. Не желая, чтобы она вновь молчала. Он намеревался вытащить из нее правду сегодня. Джеки хмурится, так словно он какой-то надоедливый рыцарь, докучающий ей расспросами. Играя с его терпением, отвечает чуть резковато: — Почем мне знать? Думала, ты их напугал. Сказал чего про ту, что служила до них. Делать ему нечего — пугать прислугу. Разве не само собой разумеется, что они слушают каждое слово хозяев замка? — Может, все дело в том, что она утонула, пытаясь тебя спасти? — Я этого не помню, — отрезает Джеки, и Эймонд видит в ее глазах странный огонек. Что это — злость, настороженность или страх? — Отчего тогда сказала, что девка была Риверс? — спрашивает он, припоминая разговор, что случился, кажется, будто бы тысячу лет назад. С искренним интересом наблюдая, как выражение ее лица сменяется. — Пол Гавани — Риверсы, — она говорит деланно небрежно. — Действительно, — всего одно неосторожное слово, что прозвучало слишком провокационно и Джеки изменилась в лице. Медленно, но верно в нем цветет обида. Эймонд жалеет о том, что сказал, почти мгновенно. Хоть он вовсе не собирался ей ничего припоминать. Не сейчас. Когда туман из прошлого сгустился над ними, забирая в неизвестность. Он подбирается, наблюдая за ней, и спешит продолжить. Прежде чем все снова перерастет в их обыкновенную ругань. — Прочти книгу, что я принес, племянница. Ты точно найдешь ее увлекательной, — слова торопливые, вырываются немного неуклюже. Пока пальцы осторожно касаются древнего фолианта. Обида, горящая в глазах супруги, уже кажется готова пролиться потоком брани. Но минует мгновение, за ним другое — и она вновь берет себя в руки. — С чего мне вообще слушать тебя? — спрашивает Джеки и вновь хмурится. Морщинка пролегает на ее переносице. Уголки губ опущены. — Я могу поведать тебе о судьбе твоих братьев, — Эймонд бросает деланно небрежно, наблюдая за тем, как ее взгляд замер. Затем медленно опустился на книгу. — Тогда плата вперед, дядя, — заявляет она, на сей раз смотря прямо в его глаза. Конечно, она хочет узнать о них. Он был уверен, что она все отдаст ради них. И если Эймонд хочет, чтобы она прекратила взбрыкивать и просто посмотрела правде в глаза, придется делиться. — Старший сын Деймона выжил после битвы на Глотке, но вот младший пропал, — короткое предложение ложится между ними, словно ядовитый газ. И на мгновение выражение лица Джеки делается сложным. В нем мешается страшный сумбур из горя и облегчения. Она замирает, смотря куда-то сквозь него, а затем спрашивает тихо: — Эйгон? Где он сейчас? — Судя по доносам, на Драконьем Камне, — Эймонд отвечает коротко и односложно, внимательно наблюдая за ней. Тишина повисает в их покоях. В стенах, что так избалованы теплом горящего камина, становится неуютно. Супруга-племянница молчит, и он дает ей время. Льет кроваво-красное вино в свой кубок. Почти сожалея о том, что рассказал ей правду. — Дети не должны платить цену за игры взрослых, — ее горький полушепот больше походит на тревожный шелест листвы. Эймонд наблюдает за ней, совершенно не зная, что сказать. На секунду нутро прожигает чувство, от которого он так надеялся избавиться. Вина. Но разве виноват он, что борется за выживание? Разве кто-нибудь из них виноват? — Думаю, раз уж по твоей вине я лишилась второго брата, ты не будешь против того, чтобы я навещала тетю. Прежде чем от Дома Дракона вообще никого не останется, — резко прерывает тишину она срывающимся голосом. Лицо ее вначале бледное, теперь покрывается красными пятнами. Она морщится, заставляя Эймонда растерянно молчать. Ему не по душе ее общение с Хелейной. Не после того, что она ему сказала о его смерти. Однако возразить он ничего не мог. Не когда она вот-вот разразится рыданиями. Мгновение, другое — и Джеки худо-бедно справляется с эмоциями. Отставляет тарелку и встает из-за стола, торопливо шагая в опочивальню. Принц-регент прикладывается к своему кубку под аккомпанемент захлопывающейся двери.

***

Хелейна Огню всегда нужна жертва. Слова, смысл которых таится в тысячелетиях. Хелейне очень нужно, чтобы племянница это поняла, но она видит — еще не время. Она видит, а Джеки нет. Огонь одарил свою служительницу знанием прошлого, но прежних сил в ней нет. Оттого и шагает она по острию своей судьбы вслепую. Все знает, чувствует. И все равно отрицает, в надежде убежать от предначертанного. Да только невозможно это. Ведь все уже решено и написано. Иначе Хелейна узрела бы невидимую связь между драконьими яйцами, что снесла Пламенная Мечта, и гибелью ее Джехейриса. Узрела бы суть, а не глупые подсказки про крыс. Но она не смогла. Как и всегда. Не первый он был сын, принесенный в жертву ради величия. Ведь огню всегда нужна жертва. Она думала о судьбе, как о тяжёлом колесе, что крутится без устали, перемалывая в пыль всех, кто стоит на пути. Ветер донес запах крови и мытарств. Во сне она была божьей коровкой в высокой башне. Красивой, но сломленной. Бескрылой. Однажды божья коровка полетит. Прямо из высокой башни навстречу своему концу. Ведь все это уже написано. Она верила, и страх терял остроту. Напрасен был шепот матушки, обращенный к любимице огня. И их многозначительные взгляды. Она сидела рядом, голос — низкий и тихий — выдавал ее волнение. — Вы хотите сказать, отправили Черные Манжеты обратно? — прошептала она, и её губы едва шевельнулись. Черные Манжеты была хорошей служанкой, верной. Хелейна подметила ее сразу, хоть и была она с ними лишь несколько дней. Потом ушла туда же, откуда пришла. Матушка знает, как отвлечь кастельяна так, чтобы никаких записей не осталось. Никто и не заметил. Особенно Эймонд. Пока Хелейна размышляла об этом, Алисент ответила полушёпотом: — Слуга, что не знает, когда подавать десерт, привлечет напрасное внимание. — Но мы потеряли связь, — ответ Джеки резкий, и она торопится обернуться на дверь, словно ожидает, что стражник ворвется сей же час. Хелейна хочет сказать, что у сира Альфреда крайне нерешительная натура, а посему он останется на посту, не решаясь потревожить господ. Может быть, пойдет к брату, да и только. Но нервный шепот матери ее прерывает: — Теперь все зависит от того, как скоро он улетит. Никто из нас не желает, чтобы город был сожжен дотла. Джеки молчит, и глаза ее сверкают несогласием, хоть и знает, что матушка права. Хелейна смотрит на рисунок женщины на стене. Ей так и не довелось понять, о чем она стенает. Матушка верит в то, что они смогут уехать отсюда. Но она не видит, куда ведет их судьба. Тщетно, все тщетно. И шумно, слишком шумно. Вскочив внезапно так, что пяльцы полетели в угол, Хелейна потребовала необычайно твердо: — Надобно навестить Эйгона. Ход событий не остановить. Взгляд Джеки сделался удивленным. Но там, в глубине, Хелейна видела, что она знает. Отрицая — ведает. Помнит, а посему подчиняется. Даже несмотря на протесты матушки. Дверь в покои брата была приоткрыта; внутри пахло маковым молоком. На столе — кувшин с остатками напитка. Ей не надо было на него смотреть, чтобы знать — он спал. Они здесь не для него. Нынче все не для него. Наказание от огня. За то, что не знал ценности того, что досталось ему прежде. Хелейна подошла ближе и почувствовала запах мака — сладкий, липкий, как их предательство. Джекейра встала у изножья и смотрела на него пристально, сцепив руки за спиной. Матушка замерла у двери, внимательно за ними наблюдая. -Что помнишь ты? — спросила Хелейна тихо, глядя на нее. Наступившая тишина была священна, и любое слово могло разрушить тонкую нить, что вела любимицу огня к правде. Её взгляд не отрывался от Эйгона, и в нём играла жестокая ясность. Помнит. Все помнит. — Я помню глупца, — голос её был ровен, как лезвие, и замолчав на мгновение, она продолжила: — Глупца, предавшего свой народ из слепой уверенности. Не увидел он своего краха. Врага привел к своему очагу. Помню гибель — не одну, а множество: чертоги, что рушатся, лица, детей, что плачут в темноте. Среди них был и он, мой маленький дракон. Казалось, время застыло и понеслось назад. Её слова торопливые, лихорадочные, холодили кровь. Хелейна почувствовала, как внутри что‑то сжалось — не страх, а горькое понимание. Огонь, боль и кровь. Вечная песня бытия. Жизнь и смерть. Джекейра смотрела на Эйгона и видела человека, чьи решения погубили и ее. Смотрела и не могла оторваться, так что казалось, он вот-вот вновь загорится. Столько ужаса и ненависти было в ее взгляде. И тогда дверь распахнулась с такой силой, что задрожали ставни. Эймонд влетел в комнату, как буря. Так что матушка торопливо ушла с его дороги, в ужасе смотря на происходящее. В его лице читалась решимость. Он смотрел на нее лишь на Джекейру. И в его взгляде было то, что уже поглотило их обоих однажды. Ибо иного ему не дано.

***