Незабываемое Рождество доктора Бреннан.

Она колебалась до последнего. Не потому, что не хотела уехать, а потому, что слишком хорошо понимала: иногда человек покидает место не тогда, когда ему нужен отдых, а тогда, когда больше не знает, как оставаться. Лаборатория Джефферсоновского института оставалась прежней — холодный свет, металлические столы, запах дезинфицирующих средств и старых костей, тихое гудение вентиляции над головой. Всё то, что обычно помогало доктору Темперанс Бреннан держаться за порядок, сегодня только подчёркивало, насколько беспорядочной стала её собственная жизнь. Бут стоял у рабочего стола в дальнем углу платформы, склонившись над последними материалами дела Линды Марш. Формально ему уже не нужно было находиться в лаборатории: подозреваемого задержали, улики были собраны, отчёт почти готов. Но специальный агент всё ещё оставался здесь — не рядом с ней, не совсем вместе с командой, а как будто на границе, которую сам же и провёл. В руках у него была папка, взгляд сосредоточен, плечи напряжены. Всё в нём было знакомо до боли — линия подбородка, манера чуть наклонять голову, когда он проверял детали, даже раздражающе аккуратный узел галстука. И всё же в этот момент он казался чужим. Бреннан подошла не сразу. Сначала остановилась у стола, где Уэнделл Брэй укладывал образцы в контейнеры, потом машинально проверила метки, хотя знала, что интерн всё сделал правильно. Затем поправила манжет рукава, посмотрела на стеклянные стены лаборатории, на отражения мониторов, на пустующий кабинет Сароян. Она могла бы уйти без этого разговора. Рационально это даже было бы проще: сообщить руководителю отдела, отправить письмо, закрыть дела и покинуть город на неделю. Но с Бутом у них уже было слишком много несказанного, и каждое новое молчание становилось тяжелее предыдущего. Она подошла ближе. — Я уезжаю. Бут не сразу обернулся. Казалось, услышал, но на секунду решил сделать вид, что это рабочая фраза, не требующая эмоциональной реакции. Потом всё же отложил папку на стол и посмотрел на неё. — Далеко? — В горы. На неделю. — Отдых? Слово прозвучало осторожно, почти сухо. Не вопрос, а проверка границ. — Да. Думаю, это можно назвать отдыхом. — С тем парнем с конференции? Бреннан заметила, что он не произнёс имени. И почему-то это прозвучало хуже, чем если бы произнёс. — С Дэниелом Уитмором. — Археологом. — Да. — Тем самым, который прислал тебе статью о погребальных практиках и решил, что это флирт? — Это была содержательная статья. — Конечно. Потому что нет ничего романтичнее разговора о древних могилах. В другой день она, возможно, ответила бы резче. Или объяснила бы, что ритуальные погребения действительно являются важным источником информации о социальных структурах древних обществ. Но сейчас за его насмешкой слишком явно стояло не веселье, а боль. Бут опустил взгляд на папку, хотя читать там было нечего. Его пальцы коснулись края стола, потом сжались в кулак и снова разжались. Слишком маленькое движение, чтобы кто-то другой обратил внимание. Но она заметила. — Ты против? — спросила Бреннан. Он поднял глаза. — А я могу быть против? Вопрос был задан тихо, без привычной бравады, и от этого оказался почти невыносимым. — Я не знаю. — Вот именно. Она ждала продолжения. Не просьбы остаться — себе она сказала бы, что не ждала этого. Но хотя бы вопроса. Хоть намёка на то, что её отсутствие что-то меняет. Ты едешь, потому что хочешь, или потому что пытаешься сбежать? Ты надеешься, что я остановлю тебя? Ты правда думаешь, что этот человек даст тебе то, чего я не смог? Ничего. — Может, тебе и правда нужна пауза, — произнёс Бут наконец. Он смотрел не на неё, а куда-то мимо, на пустой стол. — От всего этого. Она почувствовала, как внутри что-то холодеет. Не резко, не драматично — скорее тихо, как вода, превращающаяся в лёд. — От всего этого — это от чего? Он снова посмотрел на неё. В его лице мелькнуло сожаление, но слова уже были сказаны, и отступать специальный агент не умел почти так же, как она не умела признавать страх. — От работы. От города. От меня. Выбери сама, Кости. — Я не говорила, что мне нужна пауза от тебя. — Но едешь всё равно. — Это не одно и то же. — Для тебя, может, и нет. Бреннан кивнула, хотя кивок получился слишком коротким. — Понимаю. — Нет, — сказал он после паузы. — Не думаю. — Ты часто говоришь это в последнее время. — Потому что это правда. Она могла бы ответить. Сказать, что он тоже не понимает её. Что его дистанция не менее разрушительна, чем её прежняя неспособность сделать шаг. Что она не уезжает к Дэниелу, а уезжает от ощущения, будто стоит в комнате, где воздух постепенно заканчивается. Но каждое слово грозило превратить разговор в то, к чему они оба не были готовы. Бут первым опустил глаза. — Береги себя, Кости. Вот и всё. Не «не езжай». Не «я не хочу, чтобы ты была с ним». Не «мы должны поговорить». Только ровное, почти нейтральное пожелание, в котором было больше дистанции, чем заботы. Как будто он ставил точку. Или точку с запятой — но точно не запятую. — Ты тоже, — сказала она. Когда Бреннан вышла из лаборатории, воздух за пределами платформы показался слишком свежим, почти пустым. Она шла по коридору Джефферсоновского института ровно, не ускоряя шаг, хотя тело требовало уйти быстрее. За стеклянными стенами оставались люди, дела, кости, отчёты, привычная жизнь, в которой она знала правила. И Бут. Человек, который не остановил её. А значит, она могла ехать. Никто её не держал. Внизу, у выхода, её догнала Энджела. — Ты правда сейчас уходишь? Бреннан остановилась у дверей. — Да. — Это «да, я сейчас ухожу и всё под контролем» или «да, я сейчас делаю что-то эмоционально сомнительное, но назову это рациональным выбором»? — Я уезжаю. Мы едем на машине. Дэниел заедет за мной через сорок минут. Энджела посмотрела на неё с выражением, которое означало: «Ты прекрасно поняла, что я спросила». — Темперанс. — Что? — Я не спрашивала про машину. — Тогда уточни вопрос. Художница скрестила руки на груди и посмотрела на подругу так, как умела только она: мягко, но без возможности спрятаться. — Ты попрощалась с ним? — Да. — И? — Он сказал, что мне, возможно, нужна пауза. Энджела поморщилась. — Ох, Бут. — Это не обязательно негативное утверждение. — Нет, милая. Это утверждение мужчины, который хочет сказать гораздо больше, чем сказал. Но он слишком упрямый, слишком обиженный и слишком напуганный, чтобы рискнуть. — Ты делаешь выводы без достаточных данных. — Конечно. Это моя суперспособность. — И ты считаешь, что права? — Я знаю Бута. Так что да, считаю. Бреннан отвела взгляд к стеклянным дверям. Снаружи уже темнело, мелкий снег кружился в свете фонарей, машины медленно тянулись вдоль тротуара. — Если он хотел, чтобы я осталась, он мог сказать. — А если ты хотела, чтобы он остановил тебя, ты могла сказать. На это у неё не нашлось ответа. Энджела увидела и смягчилась. — Просто позвони, когда доберёшься. Не потому, что я контролирую. Потому что я люблю тебя и буду нервничать. — Вероятность дорожного происшествия статистически возрастает при снегопаде, но Дэниел утверждает, что машина подготовлена к зимним условиям. — Темп. — Я позвоню. Энджела обняла её первой. Бреннан застыла лишь на долю секунды, потом осторожно ответила. Объятие было коротким, но тёплым. Возможно, слишком тёплым для человека, который пытался убедить себя, что едет всего лишь на неделю.

***

Дэниел Уитмор ждал у тротуара возле тёмного внедорожника. Высокий, аккуратно одетый, с шарфом, повязанным так, будто даже непогода не имела права нарушать его внешний вид. Он улыбнулся, когда увидел её, и забрал сумку прежде, чем она успела возразить. Этот жест был вежливым, не фамильярным, и потому не раздражал так, как мог бы раздражать в исполнении другого мужчины. — Готова? — спросил археолог. — Физически — да. Психологически понятие готовности слишком субъективно. Дэниел усмехнулся. — Значит, почти готова. Она села в машину и заставила себя не смотреть назад. За спиной оставались улицы, знакомые до автоматизма: серые фасады, стеклянные окна института, кабинет, где эмоции годами герметизировались под вакуумом рациональности. Там оставался Вашингтон. Там оставался Бут. Впереди дорога постепенно покрывалась свежим снежным налётом — белая, размытая, без чётких границ. Словно кто-то решил стереть маршрут, оставив только направление: прочь. … Первые полчаса они ехали почти молча. Уитмор вёл уверенно, не торопясь, обеими руками держа руль, хотя трасса ещё не была опасной. В машине пахло кожей, кофе из термоса и слабым древесным ароматизатором, который не пытался изображать рождественскую хвою, за что Бреннан была ему почти благодарна. За окном город постепенно редел, здания становились ниже, огни — реже, а потом начались длинные полосы шоссе, поля и тёмные силуэты леса. — Ты молчишь, — сказал Дэниел, бросив на неё короткий взгляд. — Я часто молчу. — Но обычно в твоём молчании есть содержание. — Это странное наблюдение. — Возможно. Но точное. Бреннан повернула голову к окну. На стекле медленно таяли снежинки, превращаясь в тонкие водяные дорожки. — Я думаю. — О работе? — Нет. Он не стал спрашивать сразу. Это было одной из причин, по которым она согласилась на поездку. Дэниел не давил. Не требовал объяснений. Не воспринимал её паузы как личное оскорбление. С ним не нужно было притворяться эмоционально открытой, но и быть собой до конца тоже не требовалось. В этом была определённая безопасность. Возможно, нечестная, но безопасность. — Надеюсь, ты не жалеешь, что поехала, — произнёс мужчина через несколько минут. — Нет. — Убедительно. — Я не использовала эмоционально окрашенных маркеров, потому что сожаление в данном случае отсутствует. — Значит, мне повезло. Она посмотрела на него. — Почему? — Потому что я хотел, чтобы ты поехала не из вежливости. — Я редко принимаю значимые решения из вежливости. — Тогда почему? Вопрос был простым. Но ответ — нет. Бреннан могла сказать: из усталости. Из рациональной необходимости сменить обстановку. Из желания проверить, существует ли жизнь за пределами рабочих протоколов и эмоционального тупика с Бутом. Вместо этого она выбрала самое безопасное: — Из любопытства. Дэниел кивнул. — Это мне подходит. … Пейзаж за окном постепенно становился похожим на открытку: заснеженные деревья, редкие дома, обледеневшие указатели, широкие поля, где белизна сливалась с низким небом. Всё это не имело к ней никакого отношения, и от этого становилось легче. Здесь её никто не знал. Здесь она могла быть просто женщиной в машине, едущей в горы. Не напарницей ФБР. Не учёным, на которого все смотрят, когда нужна правда. Не человеком, который однажды слишком поздно понял собственное сердце.

***

Дом оказался именно таким, каким его описывали в объявлении: деревянный, двухэтажный, с широкими окнами и верандой, почти утонувшей в сугробах. За ним начинался лес — густой, тёмный, спокойный. Над крышей поднимался тонкий дым из трубы. В окнах горел тёплый свет, и вся картина выглядела настолько уютной, что Бреннан на секунду стало не по себе. Уют всегда казался ей конструкцией более сложной, чем архитектура. Его нельзя было создать только деревом, камином и мягким освещением. Для уюта требовалось чувство принадлежности. А с этим у неё всегда были трудности. Внутри пахло хвоей, камином и свежим деревом. Дэниел поставил сумки у входа, снял перчатки и оглянулся на неё. — Ну как? Бреннан прошла в гостиную, провела взглядом по книжным полкам, пледам на диване, камину, аккуратно сложенным поленьям и большой стеклянной двери, за которой темнел лес. — Объект соответствует описанию. Вентиляция хорошая. Деревянные конструкции выглядят устойчивыми. Уровень изоляции, судя по температуре, приемлемый. Он рассмеялся негромко. — Я спросил, нравится ли тебе. — Это менее точный вопрос. — Но более человеческий. Она посмотрела на него и после короткой паузы ответила: — Здесь тихо. — Для начала сойдёт. Он отнёс сумки наверх, показал ей комнату, ванную, кухню, шкаф с запасами и небольшую библиотеку, где среди путеводителей и романов нашлось несколько книг по истории региона. … Уитмор явно готовился. Не навязчиво, не театрально, но продуманно. На кухне он поставил воду для чая, достал две кружки и спросил, ест ли она после дороги. Бреннан отказалась. Тело ощущало усталость, но голода не было. — У тебя был такой отпуск раньше? — спросил археолог, наливая чай. — В доме среди леса? Нет. Обычно я работаю в полевых палатках, временных лагерях или квартирах с плохой вентиляцией. — Тогда будем считать это новой главой. — С точки зрения биографии это скорее эпизод. — Хорошо. Новый эпизод. Она взяла кружку. Их пальцы едва коснулись друг друга, и Дэниел задержал взгляд на этом коротком соприкосновении. Не слишком долго, но достаточно, чтобы она поняла: разговор, которого он избегал в дороге, всё равно состоится. — Спасибо, что поехала, — сказал он. — Я не возражаю против тишины. — Мне нравится, что с тобой можно молчать. — Большинство людей воспринимают молчание как социальный дискомфорт. — А я воспринимаю его как честность. Иногда люди говорят слишком много, чтобы не сказать главного. Она замерла с кружкой в руках. Фраза была слишком близко к тому, от чего она пыталась уехать. — Это философское обобщение. — Да. Но не только оно. Уитмор поставил свою кружку на стол, будто решил, что дальше говорить с чаем в руках будет неправильно. Его лицо оставалось спокойным, но в этой спокойности появилась собранность человека, заранее продумавшего каждое слово и всё равно понимающего, что результат просчитать невозможно. — Темперанс, я знаю, что ты не человек внезапных решений. И знаю, что ты не бросаешься в отношения только потому, что кто-то проявил настойчивость. — Это верно. — И я знаю, что часть тебя сейчас не здесь. Она посмотрела на него внимательнее. — Что ты имеешь в виду? — Я не настолько самоуверен, чтобы делать вид, будто не замечаю. В Вашингтоне есть человек, о котором ты думаешь чаще, чем обо мне. Бреннан открыла рот, но не нашла рационального возражения. Ложь требовала бы слишком много усилий и всё равно была бы неубедительной. — Если ты это понимаешь, почему пригласил меня? — Потому что иногда людям нужно не идеальное решение, а спокойное. Реальное. Такое, в котором никто не заставляет их страдать. — Ты предлагаешь альтернативу. — Я предлагаю возможность. Он достал из внутреннего кармана небольшую коробочку. Никакого пафоса, никакой театральной паузы. Только бархатная коробка на его ладони и тонкое серебристое кольцо внутри — с почти незаметным орнаментом, похожим на переплетение ветвей или древний узор, найденный на раскопках. Бреннан не взяла кольцо. Даже не сразу поняла, что перестала дышать. — Это слишком много. — Я не прошу ответа сейчас. — Сам факт предложения предполагает ожидание ответа. — Когда-нибудь. Не сегодня. — Дэниел… — Я знаю, — мягко перебил он. — Ты не уверена. Может быть, вообще не хочешь этого. Но я хотел, чтобы ты знала: я серьёзен. Не как человек, который пытается выиграть соревнование с тем, кого здесь нет. А как мужчина, которому хорошо рядом с тобой такой, какая ты есть. Она долго смотрела на кольцо. Оно было красивым. Сдержанным. Даже научно интересным с точки зрения орнамента. Но никакая его часть не вызывала в ней того мгновенного, нелогичного, почти болезненного отклика, который мог вызвать один только голос Бута в конце коридора. — Я не могу взять его, — сказала она наконец. Дэниел закрыл коробочку. Без резкого движения. Без обиды, которую можно было бы легко классифицировать. — Тогда не бери. Просто подумай. — Ты говоришь, что не давишь, но предложение брака является формой давления независимо от намерений. Он улыбнулся — чуть грустно, но не зло. — Справедливо. Тогда будем считать, что я плохо выбрал форму для сложного разговора. — Да. — Но это не окончательное «нет»? Она не ответила сразу. Отказ был бы честнее. Но честность в этот момент казалась слишком жестокой по отношению к человеку, который действительно не заслуживал жестокости. — Я не знаю. — Это лучше, чем «нет». — Не всегда. — Для меня сейчас — да. … Бреннан ушла в свою комнату под предлогом того, что хочет переодеться. На самом деле ей нужно было остаться одной. Чемодан стоял у кровати. Она открыла его, достала свитер, аккуратно положила на покрывало. Руки слегка дрожали — от холода, усталости или избытка эмоций, которые тело обрабатывало хуже, чем разум. Кольца на её пальце не было, но сам вопрос уже существовал, и от него невозможно было отступить. А если бы сейчас предложил Бут? Мысль пришла резко, без защиты. Она села на край кровати и закрыла глаза. Если бы это был он — не в идеальном доме, не на фоне снега, не с продуманной речью, а неловко, раздражённо, с его невозможной смесью веры, упрямства и страха, — ответила бы она иначе? Рационально она не могла строить вывод на гипотетической ситуации. Эмоционально ответ уже был известен. … В ту ночь Бреннан долго не могла уснуть. Снег за окнами ложился медленно, будто затирал слои памяти. В доме было тихо. Слишком тихо. Дэниел не пытался продолжить разговор. Не стучал к ней. Не требовал объяснений. Это должно было успокаивать. Но вместо этого делало пространство между ними ещё очевиднее.

***

Наутро он вёл себя так, будто ничего страшного не произошло. Приготовил кофе, нашёл в шкафу мёд, предложил тосты и показал брошюру, которую, по его словам, обнаружил в ящике под картами. Небольшой городок Сноу-Хейвен в часе езды от дома: старинная рождественская ярмарка, медовые свечи, горячий сидр, коньки на замёрзшем озере, домики с еловыми венками и праздничной иллюминацией. Всё выглядело как иллюстрация к детской книге — слишком тёплой, слишком простой, слишком далёкой от того мира, где она привыкла существовать. — Поехали? — спросил Дэниел, подливая кофе в её чашку. — Не как свидание. Как экскурсия для человека, который считает праздники антропологическим феноменом. — Праздники действительно являются антропологическим феноменом. — Вот видишь. Образовательная поездка. Она посмотрела на брошюру. На улыбающихся людей в шарфах, на огни, на снег, на аккуратные деревянные лавки. — Почему нет. Это был её способ сказать: «мне всё равно». Но на самом деле ей не было всё равно. Ей нужно было выйти из дома, где в воздухе всё ещё висело непринятое кольцо. … Они выехали ближе к вечеру. Дэниел объяснил, что в темноте ярмарка выглядит красивее, а дорога занимает меньше часа, если не начнётся сильный снегопад. Снег, разумеется, начался. Сначала мягкий, почти ленивый, потом плотнее. Дорога вилась между заснеженными холмами, еловый лес сжимал обочины с обеих сторон. Фары выхватывали из темноты поваленные ветки, серый лёд на краю трассы и редкие дорожные знаки, наполовину залепленные белым. В салоне играла приглушённая инструментальная музыка — рождественская, медленная, но не приторная. Бреннан сидела, сложив руки на коленях, и смотрела в окно. Её отражение в стекле казалось чужим: слишком спокойное лицо, слишком неподвижный взгляд. Дэниел несколько раз хотел что-то сказать, но молчал. Это молчание уже не было удобным. Оно стало заполненным. — Надеюсь, ты не против, если завтра я уеду на пару часов, — произнёс он наконец. — Друг живёт неподалёку. Давно звал заехать. Вернусь к вечеру. — Хорошо. Он бросил на неё короткий взгляд. — Ты правда не против? — Да. — Я не уезжаю навсегда, Темперанс. — Я понимаю. — Просто после вчерашнего я не хочу, чтобы это выглядело как бегство. — Бегство подразумевает избегание угрозы или неприятного воздействия. Твоя поездка к другу не соответствует этому определению. — Иногда с тобой очень трудно понять, утешаешь ты или составляешь словарную статью. Она впервые за долгое время почти улыбнулась. — Возможно, и то и другое. Дэниел принял это как маленькую победу. Несколько минут они ехали молча, но напряжение чуть ослабло. Впереди показался покосившийся знак: Snow-Haven — 12 miles. Осталось немного. Лес стал гуще, трасса сузилась до двух тёмных колей, снег налипал на зеркала и фары, приглушая звук и чувство времени. — Здесь красиво, — произнесла Бреннан почти шёпотом. Не ему. Просто в пространство. Уитмор сдержал улыбку. — Рад, что тебе нравится. — Я не сказала, что мне нравится. Я сказала, что красиво. — Приму и это. Он повернул голову на секунду, краем глаза взглянув на неё. Свет от фар осветил её профиль — строгий, усталый, но неожиданно мягкий. — Я думал, ты скажешь: «Красота — субъективная категория, не имеющая значения вне контекста биологического восприятия». — Я всё ещё так считаю. Но сейчас это не имеет значения. Дэниел кивнул, будто получил подарок. Пусть она не взяла кольцо. Пусть не дала ответа. Но в этом «не имеет значения» было больше тепла, чем во всём их разговоре за последние сутки. … Снег усиливался. Пара встречных фар размыто пролетела мимо, будто чужая комета в другой жизни. Потом дорога снова опустела. Дэниел включил дворники на большую скорость, но видимость всё равно ухудшалась. Бреннан машинально оценила ситуацию: скорость, угол спуска, состояние покрытия, температуру воздуха, вероятность обледенения. Чёрный лёд было трудно заметить даже опытному водителю. — Возможно, стоит снизить скорость, — сказала она. — Уже снижаю. — На таких участках торможение должно быть плавным. — Я знаю. — Резкое движение рулём может привести к заносу. — Темперанс. Она замолчала, уловив в его голосе не раздражение, а напряжение. … В следующую секунду машина дёрнулась вбок. Это произошло мгновенно, без предупреждения. Невидимый лёд под колёсами, короткий рывок, потеря сцепления. Руль резко ушёл в сторону. Дэниел инстинктивно попытался выровнять машину, но внедорожник уже не слушался. Бреннан вцепилась в ручку двери, впервые вскрикнув — не столько от страха, сколько от внезапного, абсолютного отсутствия контроля. Мир за стеклом превратился в белое вращение: фары, снег, тёмные стволы деревьев, серый дорожный знак. — Держись! — выкрикнул Дэниел. Удар пришёлся сбоку. Потом второй — сильнее. Металл застонал, стекло рассыпалось тонким ледяным звоном, ремень безопасности врезался в грудь. Голова Бреннан резко ударилась о боковую стойку. На мгновение она увидела лицо Дэниела, искажённое светом фар и ужасом. Потом всё исчезло. … Снег продолжал падать. Равнодушно. Мягко. Так, будто ничего не случилось. Машина полусползла в кювет, врезавшись в низкий склон у обочины. Крыша была вдавлена, лобовое стекло покрывала паутина трещин, дверь со стороны водителя оказалась распахнута настежь. Ветер заметал внутрь снег. Где-то в темноте мигал аварийный сигнал, красный свет вспыхивал и гас на белом. Внутри оставалась только она. Дэниела не было.

***

Прошло несколько часов, прежде чем местный фермер, возвращаясь домой после поздней доставки, заметил в кювете искорёженный корпус. Сначала он принял мигающий сигнал за отблеск дорожного знака. Потом остановился, включил дальний свет и увидел машину. Мужчина выругался, выбрался из пикапа и осторожно спустился по скользкому склону. — Эй! — крикнул он, постучав по треснувшему стеклу. — Вы меня слышите? Ответа не было. Он посветил фонариком внутрь и увидел женщину. Бледную, неподвижную, с кровью на виске и тёмными волосами, прилипшими к щеке. Ни телефона рядом, ни сумки, ни документов. Только медицинский браслет на запястье, оставшийся после какого-то старого обследования или процедуры, но без полной информации, которая могла бы сразу установить личность. На пассажирском сиденье валялись осколки стекла, карта, шарф и раскрытая брошюра Сноу-Хейвена. Водительское место было пустым.

***

Когда Бреннан очнулась, было уже утро. Стены — белые. Свет — резкий. Шум — глухой, будто под водой. Пахло антисептиком, влажной тканью и чем-то сладковатым, возможно, дешёвым освежителем воздуха в коридоре. Она открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок, пытаясь понять, где находится. Потолок не дал ответа. — Где я? — прошептала она. Рядом кто-то зашевелился. Женщина в медицинской форме подошла к кровати и проверила капельницу. — Больница. Сноу-Хейвен. Вас нашли на трассе после аварии. Не пытайтесь вставать. Бреннан нахмурилась. Слова были понятны, но не складывались в историю. — Аварии? — Да. Машина слетела с дороги. Вам повезло, что вас нашли. Она попыталась поднять руку, но движение отозвалось болью в плече и виске. Медсестра мягко удержала её за запястье. — Осторожно. У вас сотрясение, несколько ушибов и рассечение. Врач скоро подойдёт. — Кто я? Вопрос вышел не сразу. Сначала он возник внутри, огромный и нелепый. Потом вырвался голосом. Медсестра замерла. — Вы не помните? Она попыталась. Память должна была быть где-то рядом. Имя. Лицо. Дом. Работа. Хоть что-то. Но внутри была пустота, гладкая и страшная, как свежий снег без следов. — Нет. — Документов при вас не было. Мы пытаемся установить личность. В машине нашли только брошюру и кое-какие вещи. Возможно, вы приехали отдыхать. — Я была одна? Медсестра чуть помедлила. — Когда вас нашли — да. Это «когда вас нашли» прозвучало слишком осторожно. Бреннан уловила это даже сквозь боль. — Значит, могла быть не одна. — Полиция выясняет обстоятельства. Она закрыла глаза, но темнота не помогла. Там тоже ничего не было.

***

Бут не собирался ехать в Сноу-Хейвен. Он вообще не собирался никуда ехать. Просто на следующий день после её отъезда проснулся в своей квартире и понял, что Вашингтон стал невыносимым. Там было слишком много мест, где она существовала даже в отсутствии: лаборатория, где он всё равно ждал увидеть её у стола; бар, где они молчали над бурбоном; улицы, по которым ездили на дела; его собственная кухня, где однажды она спорила с ним о вреде слишком жирного завтрака и при этом ела картошку из его тарелки. Он пытался работать. Не получилось. Пытался смотреть игру. Не запомнил счёт. Пытался убедить себя, что неделя — это всего лишь неделя, что она взрослая женщина, что Дэниел Уитмор не преступник, не угроза, не причина для ревности. Получилось плохо. Особенно с последним. … К вечеру Бут сел в машину и поехал без чёткого плана. Просто прочь из города. Сначала по привычной трассе, потом дальше, туда, где воздух становился холоднее, а снег — плотнее. Он сказал себе, что ему нужно подумать. Потом — что ему нужно перестать думать. Ни одно объяснение не звучало убедительно. … Сноу-Хейвен возник как случайность. Указатель у дороги, рождественская ярмарка, горячий кофе, маленький городок, в котором люди наверняка не знали ни Ханну, ни Бреннан, ни того, как глупо можно потерять человека, не потеряв его формально. Бут свернул почти машинально. Может, потому что устал. Может, потому что хотел кофе. Может, потому что какая-то часть его уже давно ехала за ней, просто не хотела в этом признаваться. … Забегаловка у главной улицы пахла корицей, горячим шоколадом и жареным тестом. Над стойкой висела гирлянда, из старого радио играла рождественская песня, слишком бодрая для его настроения. Бут заказал кофе и пирог, но есть не собирался. Он стоял у окна, смотрел на снег и ненавидел себя за то, что всё равно думал о ней. … У стойки разговаривали двое мужчин. Один был пожилым, с красным носом и тяжёлыми сапогами, на которых таял снег. Второй, помоложе, держал в руках бумажный стакан и говорил так, как говорят в маленьких городках: не громко, но достаточно отчётливо, чтобы слышали все. — …вчера на трассе нашли девушку, — сказал он. — Машина в кювете, вся всмятку. Чёрный лёд, скорее всего. Пожилой покачал головой. — У перевала? — Да. Томми нашёл. Говорит, документов никаких. Телефона тоже. В больнице сейчас. Всё забыла, даже имя. Бут перестал слышать радио. — Что вы сказали? — спросил он, поворачиваясь к ним. Оба мужчины посмотрели на него с настороженностью. — Про аварию? — уточнил пожилой. — Какая девушка? — Не знаем. Не местная. Каштановые волосы, лет тридцать или около того. Говорят, образованная какая-то. Когда очнулась, спрашивала очень… странно. Как врач или учёная. Кровь отхлынула от лица Бута так резко, что он на секунду ухватился за край стойки. — Где больница? — Через две улицы, за церковью. Но вы кто ей? Он уже доставал значок. — ФБР. Кофе остался на стойке. Пирог — нетронутым. Бут вышел на улицу, почти побежал к машине, потом передумал и пошёл пешком: больница была близко, а руки слишком сильно сжимали ключи. Снег летел в лицо, фонари расплывались, ботинки скользили на утоптанной дорожке. Он шёл быстро, не позволяя себе думать. Потому что если начать думать, придётся признать: сердце узнало раньше фактов.

***

В больнице его сначала не хотели пускать. Невысокая администраторша с усталым лицом повторила, что пациентка не установлена, состояние стабильное, посетители допускаются только родственники или официальные представители. Бут показал значок, удостоверение и сказал, что ищет пропавшую коллегу. Слово «коллега» царапнуло горло почти физически. — Она не помнит даже имени, — сказала женщина за стойкой уже тише. — Если вы действительно её знаете, врач поговорит с вами. Но не давите на неё. У неё травма головы. — Я понял. Он не понял. Не мог понять. Пока не увидел. … Коридор до палаты казался бесконечным. Белый потолок, старые стены, запах спирта, скрип пола под ногами. Где-то плакал ребёнок, в соседнем кабинете звонил телефон, медсестра несла стопку полотенец. Обычная маленькая больница в рождественском городке. Ничего общего с Джефферсоновским институтом. Ничего общего с их миром. И всё же за одной из дверей могла быть она. Бут остановился перед палатой на секунду. Впервые за долгое время он испугался открыть дверь. Потом всё же толкнул её. … Бреннан сидела у окна, почти сливаясь с белизной подоконника и серым зимним светом за стеклом. На ней была больничная рубашка, на лбу — повязка, на щеке — несколько тонких царапин. Волосы убраны небрежно, плечи напряжены, спина прямая, будто даже в больничной палате её тело помнило дисциплину, которую разум утратил. Она казалась призраком самой себя. И всё равно он узнал бы её где угодно. Даже сквозь снег. Даже через десять лет. Даже если бы она смотрела на него так, как сейчас: осторожно, незнакомо, без боли узнавания. — Кости… — выдохнул он. Голос сорвался. Она обернулась. На мгновение — слишком короткое, чтобы назвать это надеждой, — ему показалось, что в её глазах мелькнуло что-то знакомое. Но в следующую секунду лицо стало вежливо-настороженным. Ни улыбки. Ни раздражения. Ни привычного: «Бут, не называй меня так». Только женщина, которая видит перед собой чужого мужчину и пытается понять, опасен ли он. — Простите… — сказала она хрипло. — Мы знакомы? Бут сжал кулаки, будто пытался удержать что-то, что выскальзывало сквозь пальцы. Один поворот. Один снежный вечер. Один удар — и всё, что было между ними, стерлось для неё. Для него осталось всё. — Да, — ответил он после долгой паузы. — Очень давно. Она не отводила взгляда. Изучала его лицо так, как, наверное, изучала бы улику: нос, скулы, линию подбородка, руки, значок на ремне, пальто, которое он даже не снял. В её глазах не было страха. Скорее сосредоточенность. Память молчала, но разум всё ещё пытался работать. — Вы из Сноу-Хейвена? — Нет. — Тогда почему вы здесь? Он усмехнулся коротко и совсем без веселья. — Хороший вопрос. — Вы не знаете ответа? — Знаю. Просто он звучит глупо. — Глупые ответы иногда всё равно являются ответами. Это было так похоже на неё, что у него почти подкосились ноги. — Я услышал про аварию. Про женщину без документов. И понял, что это можешь быть ты. — Вы сделали вывод без доказательств? — Да. — Это нерационально. — Знаю. — Но вы оказались правы. Бут посмотрел на неё и почти улыбнулся, хотя в груди всё болело. — Такое иногда случается. Бреннан нахмурилась. В его голосе было что-то слишком личное, слишком знакомое для человека, которого она не помнила. — Вы знаете, кто я? — Да. — Тогда скажите. Он застыл. Вот он, настоящий удар. Не авария, не кровь на виске, не больничная палата. Её голос, спрашивающий у него собственное имя. — Ты доктор Темперанс Бреннан, — сказал он, стараясь говорить ровно. — Судебный антрополог. Работаешь в Джефферсоновском институте. Пишешь книги. Терпеть не можешь, когда люди делают выводы без доказательств. Одна из самых умных людей, которых я знаю. Она слушала внимательно, почти жадно. — Доктор. — Да. — Я врач? — Не совсем. Ты работаешь с костями. С останками. Помогаешь раскрывать убийства. — Кости, — повторила она медленно, будто пробуя слово на вкус. Бут едва заметно вздрогнул. — Я так тебя называю. — Почему? — Потому что ты сначала ненавидела это прозвище. — Это нелогичная причина продолжать. — Вот именно. Поэтому я и продолжил. Уголки её губ дрогнули. Почти незаметно. Почти она. — А вы? — Сили Бут. Специальный агент ФБР. — Мы работали вместе? — Да. — Долго? — Много лет. Она кивнула, будто раскладывала информацию по полкам. — Мы были близки? Бут вдохнул. Не то чтобы он хотел солгать. Но правда была не одной фразой. Правда была годами: делами, страхом, могильщиком, взрывами, танцами, взглядами, Ханной, отказом, признанием, молчанием, тем, как он сказал «нас нет», хотя каждый нерв в теле знал, что это неправда. — Да, — сказал он наконец. — Но не так просто, как звучит. Она посмотрела на него внимательнее. — Вы избегаете ответа. — Я пытаюсь не навредить тебе. — Это тоже не ответ. — Мы были партнёрами. Друзьями. Семьёй, если спросить людей вокруг нас. И чем-то ещё, что мы оба слишком долго не могли назвать правильно. Бреннан молчала. Информация явно была важной, но память не отзывалась. Никаких образов. Никаких вспышек. Только странное давление под рёбрами, будто тело знало больше, чем разум. — Я была в машине одна? Бут напрягся. — Когда тебя нашли — да. — Это уклончивый ответ. — Потому что у меня пока нет всех фактов. — Но вы подозреваете, что я была не одна. Он шагнул ближе, но остановился у края кровати, не решаясь нарушить пространство женщины, которая его не помнила. — Ты уехала с Дэниелом Уитмором. Археологом. Он пригласил тебя в горы. В её лице ничего не изменилось. Имя не сработало. Ни узнавания, ни тревоги, ни тепла. — Дэниел Уитмор, — повторила она. — Я его знаю? — Да. — Мы были в отношениях? Бут отвёл взгляд к окну. За стеклом снег продолжал падать на тихий маленький город, которому было всё равно, что его жизнь только что снова треснула по старой линии. — Он хотел, чтобы были. — А я? — Ты не была уверена. — Откуда вы знаете? Он посмотрел на неё. — Потому что ты сказала мне, что уезжаешь. И потому что я знаю, как ты выглядишь, когда пытаешься убедить себя в том, во что не веришь. Она изучала его лицо с прежней сосредоточенностью. Не помнила. Но, кажется, чувствовала, что перед ней не просто агент из её прошлого. — Вы злитесь? Вопрос застал его врасплох. — Нет. — Это неправда. Он хрипло усмехнулся. — Даже с амнезией ты всё равно такая. — Какая? — Невыносимо точная. Она не улыбнулась, но в глазах появилось что-то живое. — Тогда ответьте точнее. Бут опустился на стул у кровати. Осторожно, будто любое движение могло разрушить эту странную, хрупкую реальность. — Я злился. На тебя. На себя. На Дэниела. На то, что ты уехала. На то, что я не остановил. Сейчас я просто рад, что ты жива. Бреннан долго молчала. — Я не помню вас, — сказала она наконец. — Знаю. — Но вы говорите так, будто я должна. — Нет. Не должна. Это было самое трудное. Не просить. Не требовать. Не говорить: «Вспомни». Не рассказывать ей всё сразу, чтобы вернуть прежнюю Бреннан силой фактов. Он знал, как она относится к доказательствам. Но память не была уликой, которую можно предъявить. — Если вы знаете меня, — произнесла она, — можете остаться? Пока врач не придёт. Мне не нравится отсутствие информации. Бут почти улыбнулся сквозь боль. — Да. Я останусь. — И вы расскажете мне факты. — Только факты? Она посмотрела на него — усталая, бледная, незнакомая и всё равно его Кости. — Пока да. Он кивнул. — Хорошо. Начнём с фактов.

***

За окном постепенно наступало утро. На главной улице открывались лавки, рабочие поправляли гирлянды после ночного снегопада, где-то на площади проверяли звук для рождественской ярмарки. Мир выглядел почти сказочным, но Бут слишком хорошо знал: сказки редко начинаются с крови на виске, исчезнувшего мужчины и женщины, которая просит назвать ей собственное имя. Он сидел рядом с Бреннан, держа руки на коленях, и впервые за долгое время не думал о том, что было сказано слишком поздно. Теперь у них была другая проблема. Она забыла всё. А ему придётся решить, как любить человека, который больше не помнит, почему это больно.