Незабываемое Рождество доктора Бреннан.

На следующее утро Бут вернулся в палату, сдержанно постучав костяшками пальцев по косяку. Дверь была приоткрыта, и он успел увидеть её раньше, чем она подняла глаза: Бреннан сидела у окна, укутанная в больничный плед, с книгой в руках. Не читала — просто держала раскрытый том, словно предмет с напечатанными словами мог стать якорем в мире, где всё остальное провалилось в белую пустоту. Палата за ночь не изменилась. Белые стены, капельница, слабый запах медикаментов, пластиковый стакан с водой на тумбочке, дешёвые жалюзи, за которыми медленно светлел зимний городок. Только она изменилась. Или, скорее, его взгляд на неё. Вчера он увидел женщину, которую любил, без памяти и без защиты. Сегодня заметил другое: даже потеряв прошлое, Темперанс Бреннан не стала беспомощной. Испуганной — да. Растерянной — безусловно. Но не беспомощной. Она уже изучала пространство вокруг себя, как место преступления: где стоит дверь, как двигается медсестра, сколько шагов от кровати до окна, какие звуки доносятся из коридора. — Привет, — сказал он негромко. Она подняла глаза. Взгляд был осторожным, но уже не таким отчуждённым, как вчера. — Вы вернулись. — Я же обещал. — Люди не всегда выполняют обещания. — Я стараюсь быть не таким парнем. Бреннан несколько секунд смотрела на него, будто проверяла, стоит ли занести это утверждение в категорию фактов или намерений. Потом закрыла книгу, оставив палец между страницами. — Я думала о нашем вчерашнем разговоре. Бут вошёл и опустился в кресло у кровати. Не слишком близко. Он уже понял: прежняя дистанция между ними больше не действовала. То, что раньше было естественным, теперь могло напугать её. Каждое движение приходилось выверять, и от этого становилось почти физически больно. — И? — Если вы действительно меня знаете, то должны знать больше, чем имя, профессию и прозвище, которое, судя по вашему объяснению, появилось потому, что вы сознательно игнорировали моё недовольство. Он почти улыбнулся. — Да. Это очень похоже на нас. — На «нас»? — На то, как мы разговаривали. Она кивнула, будто приняла уточнение. — Тогда расскажите. — Что именно? — То, что поможет мне понять, кем я была. Вот это было опаснее, чем любой вопрос о деле. Бут умел говорить с подозреваемыми, с семьями жертв, с военными, с детьми, с упрямыми учёными, которые называли очевидную заботу «иррациональным поведением». Но рассказать Бреннан о самой Бреннан — так, чтобы не навязать ей прошлое, не сломать, не использовать её зависимость от чужой информации, — оказалось почти невозможной задачей. Он сцепил пальцы. — Ты пьёшь кофе чёрным. Без сахара, без сливок и без всякой этой пены, которую люди почему-то называют кофе. Ты считаешь, что восклицательные знаки в письмах — это попытка заменить аргумент громкостью. Когда нервничаешь, начинаешь объяснять всё слишком подробно. Когда тебе страшно, становишься ещё рациональнее. И если кто-то говорит «я чувствую», ты чаще всего отвечаешь: «Это не доказательство». Она медленно моргнула. — Я звучала неприятно. — Нет. Иногда невыносимо. Это другое. — Не вижу существенной разницы. — Она есть. Поверь мне, я эксперт. — В моей невыносимости? — У меня многолетний стаж. Она посмотрела на него внимательнее. В уголках губ мелькнуло почти движение — ещё не улыбка, но уже не пустота. — Это всё обо мне? — Нет. Это то, что я могу сказать, не вываливая на тебя всю твою жизнь разом. — Вы выбираете информацию за меня. — Да. — Это неэтично. — Возможно. — Но вы всё равно это делаете. — Потому что врач сказал не перегружать тебя. И потому что я не хочу быть человеком, который принесёт тебе твою жизнь как папку с уликами и скажет: «Вот, Кости, читай. Это ты». Бреннан отвела взгляд к окну. За стеклом снег лежал на подоконнике ровным слоем, без следов. — Я не чувствую себя собой. — Знаю. — Нет, не знаете. Он принял это без спора. — Нет. Наверное, не знаю. Тишина между ними больше не была враждебной. Она стала хрупкой — как лёд под ногами, который может выдержать, если не делать резких движений. — Вы были моим партнёром, — сказала она после паузы. — Да. — По работе? — Да. Она смотрела на него слишком внимательно. Так смотрела бы на кость с едва заметной трещиной: вроде всё ясно, но что-то не сходится. — Это неполный ответ. Бут выдохнул через нос и отвёл взгляд к окну. — Ты всегда это замечала. — Значит, я права. — Да, Кости. Ты права. — Тогда уточните. Он поёрзал в кресле, будто деревянная спинка внезапно стала неудобной. — Мы работали вместе. Много лет. Я вытаскивал тебя с мест преступлений, ты вытаскивала меня из дел, которые без твоей головы я бы никогда не раскрыл. Ты спорила со мной почти обо всём. О религии, о браке, о бейсболе, о том, что я неправильно ем картошку. — Картошку нельзя есть неправильно. — Вот видишь? Уже споришь. Она нахмурилась, но в её взгляде мелькнуло что-то почти живое. — Это всё ещё не объясняет, почему вы смотрите на меня так. Бут замолчал. На этот раз пауза была длиннее. Не потому, что он не знал ответа, а потому что знал слишком хорошо. — Потому что ты была не просто человеком из лаборатории, — сказал он наконец. — Не просто консультантом. Не просто напарником. — Тогда кем? Он сжал челюсть, потом коротко усмехнулся — без веселья, скорее от бессилия. — Человеком, который сводил меня с ума. — Это отрицательная характеристика. — Не всегда. — Звучит как отрицательная. — Ты бы так и сказала. — Я говорю. Он посмотрел на неё, и на секунду в его лице появилась прежняя мягкость — та, которую он раньше быстро прятал за шуткой. — Ты была моей Кости. Она замерла. — Это не научное определение. — Нет. — И не юридическое. — Тоже нет. — Тогда оно ничего не объясняет. — Для тебя сейчас — нет. — Бут кивнул, принимая удар без защиты. — А для меня объясняет почти всё. Она опустила взгляд на свои руки. Пальцы сжались на краю пледа. — Я не помню этого. — Знаю. — Но вы хотите, чтобы вспомнила. — Да. Он сказал это просто. Без красивой фразы. Без попытки выглядеть благороднее, чем был. — Но не потому, что я тебе расскажу, как ты должна себя чувствовать. Это было бы нечестно. И ты бы первая меня за это разнесла. — Разнесла? — Очень научно. С аргументами. Возможно, с унижением моей логики. Она почти улыбнулась. — Похоже, я была неприятной. — Нет, — сказал он сразу. — Ты была честной. Иногда слишком. Но я… привык. — Вы говорите так, будто это было важно. — Было. — Для вас. — Для меня. Она подняла глаза. — А для меня? Бут выдержал её взгляд, хотя это оказалось труднее, чем любой допрос. — Не знаю, что ты помнишь. Не знаю, что вернётся. И не буду вкладывать тебе в голову ответ, которого у тебя сейчас нет. — Но раньше вы знали? Он сглотнул. — Я думал, что знаю. Иногда. Потом ты делала что-нибудь совершенно невозможное, и я снова переставал быть уверенным. — Это звучит утомительно. — Да, — сказал он, и впервые за весь разговор улыбнулся почти по-настоящему. — Но скучно не было.

***

Через час врач подтвердил то, что Бут уже знал: физически состояние Бреннан было стабильным, но память оставалась проблемой. Сотрясение, травма головы, временная ретроградная амнезия — возможно, обратимая, возможно, частичная, сроки неопределённы. Доктор Слоун, худощавый мужчина лет пятидесяти с усталым лицом человека, которому приходилось слишком часто объяснять людям, что медицина не магия, говорил спокойно и без лишних обещаний. — Ей нужен покой, привычные стимулы, но без давления. Не надо устраивать парад знакомых лиц, не надо показывать сотни фотографий и требовать реакции. Память не включается по команде. — Я не требую, — сказал Бут. — Хорошо. Тогда продолжайте не требовать. Бреннан, сидевшая на кровати с поджатыми пальцами, вмешалась: — Вы говорите обо мне в третьем лице, хотя я нахожусь в комнате. Врач посмотрел на неё поверх очков. — Извините, доктор Бреннан. Профессиональная привычка. — Я доктор? — Так утверждает агент Бут, и, судя по тому, как вы спорите с медицинскими рекомендациями, я склонен ему верить. Бут отвернулся, скрывая улыбку. Бреннан заметила. — Это было шуткой? — Похоже на то, — сказал он. — Она была умеренно удачной. — Запишем как прогресс. Слоун разрешил короткую прогулку под присмотром, но строго оговорил время: не больше полутора часов, без переутомления, без толпы, без попыток «встряхнуть память». Бут кивал, хотя каждое условие воспринимал как приказ, который должен выполнить идеально. Он уже провалил слишком многое. Это — не имел права. Перед тем как выйти, он позвонил Энджеле. Не в коридоре, где Бреннан могла услышать, а у окна в маленькой комнате для посетителей. Художница взяла почти сразу. — Бут? Ты нашёл её? В голосе было столько страха, что он на секунду закрыл глаза. — Она жива. На другом конце наступила тишина, затем короткий, сорванный вдох. — Господи. Что случилось? — Авария. Чёрный лёд. Машина слетела с дороги недалеко от Сноу-Хейвена. — Она ранена? — Сотрясение, ушибы, рассечение. Врачи говорят, стабильно. — Почему ты говоришь так, будто есть «но»? Он сжал телефон сильнее. — Она меня не помнит. Энджела молчала дольше, чем обычно. Когда заговорила, голос стал тише. — Совсем? — Себя тоже. Ничего. Ни лабораторию, ни тебя, ни Кэм, ни меня. Она знает только то, что я рассказал. — О Боже, Бут… — Не приезжайте пока все сразу. Врач сказал не перегружать. Я пришлю адрес больницы, поговори с Кэм. Пусть она свяжется с местной полицией официально. И ещё… Дэниел Уитмор пропал. — Что значит пропал? — В машине его не было. Документов Бреннан не было. Телефона тоже. Я пока не знаю, выбрался ли он сам, ушёл за помощью или что-то здесь не так. Энджела мгновенно стала собраннее. — Я скажу Ходжинсу. Он захочет разобрать машину по молекулам, даже если она в другом штате. — Пусть хочет. Мне нужны данные. Марка машины, дом, который он снял, маршруты, всё по Уитмору. И… не говори ей по телефону ничего эмоционального, если я дам ей поговорить. Она не знает тебя. Это может испугать. — Она не знает меня, — повторила художница так, будто слова ударили её в грудь. — Энджела… — Нет. Я поняла. Просто… это же Бреннан. Она всегда всё знала. Даже когда делала вид, что не знает. Бут посмотрел через стекло на коридор, где медсестра везла тележку с медикаментами. — Теперь ей придётся узнавать заново. — А тебе? Он не ответил сразу. — Мне тоже.

***

Прогулку они начали не с ярмарки. Бут отказался вести её сразу туда, где музыка, толпа, запахи и слишком много лиц. Вместо этого они вышли через боковой вход больницы на тихую улицу, где снег лежал ровно, а воздух был таким холодным, что боль в груди на секунду стала физически объяснимой. Бреннан была в выданной больницей куртке, слишком большой для неё, и в шарфе Бута, который он отдал без комментариев. Она не стала отказываться, только внимательно посмотрела на ткань, словно пыталась понять, почему от неё пахнет чем-то знакомым: кожей, мятной жвачкой и слабым следом его одеколона. — Это ваше? — спросила она. — Да. — Тогда вам будет холодно. — Я переживу. — Это нерационально. — Привыкай. Она посмотрела на него сбоку. — Я раньше привыкла? — Нет. Ты спорила каждый раз. — Тогда, вероятно, и сейчас буду. — Я рассчитывал на это. … Сноу-Хейвен встретил их мягким зимним светом. Солнце пробивалось сквозь лёгкие облака, оставляя золотистые отсветы на крышах и сосульках, свисающих с деревянных домиков. Воздух был пропитан корицей, печёными яблоками, морозной свежестью и дымом из каминов. Городок жил в своём ритме — неспешном, почти игрушечном, будто его построили для людей, которые хотели на время забыть, что мир бывает жестоким. … На углу маленькой пекарни дети лепили снеговика, споря, должна ли у него быть морковь вместо носа или леденец. Рабочий поправлял гирлянду над вывеской книжной лавки. Пожилая женщина выставляла у двери корзину с вязаными варежками. Всё вокруг выглядело слишком милым, почти неправдоподобным. Буту хотелось не доверять этому месту просто потому, что оно так старательно казалось безопасным. Бреннан шла медленно. Её шаги были ещё неуверенными, но в том, как она смотрела на витрины, было нечто новое: не восторг, не детская радость, а внимательное, почти осторожное любопытство. — Здесь как будто время остановилось, — произнесла она. — Иногда людям нравится так думать. — Время не останавливается. — Знаю. Ты бы сказала именно это. — Тогда зачем вы сказали иначе? — Потому что иногда красиво звучит важнее, чем абсолютно точно. Она нахмурилась. — Это спорное утверждение. — Вот. Уже лучше. Он предложил ей руку, когда они подошли к скользкому участку мостовой. Бреннан посмотрела на локоть так, будто он предъявил ей не поддержку, а гипотезу. — Я могу идти самостоятельно. — Я знаю. — Тогда зачем? — Потому что ты ударилась головой и потому что я обещал врачу не дать тебе упасть. — Это практическое объяснение. — Я умею. После короткой паузы она всё же взяла его под руку. Прикосновение было лёгким, почти формальным, но Бут почувствовал его всем телом. Раньше она касалась его без осознания: толкала плечом, забирала кофе, цеплялась за рукав на месте преступления, когда хотела показать важную деталь. Теперь даже это осторожное движение казалось подарком, который нельзя присваивать. У пряничной лавки он остановился. — Попробуешь сидр? — Вы уверены, что я пила такое раньше? — Почти уверен, что нет. — Тогда почему предлагаете? — Потому что у тебя временно есть шанс не спорить с собой прежней. Она задумалась. — Это странный аргумент, но не лишённый смысла. — Считаю победой. На скамейке у центральной ёлки он передал ей тёплую кружку, пахнущую специями, запечённым апельсином и мёдом. Бреннан сделала осторожный глоток, нахмурилась, будто напиток требовал научной оценки, потом снова поднесла кружку к губам. — Странно. — Плохо? — Нет. Сладко. Пряно. Тепло. Но не неприятно. — Потрясающий отзыв. Его можно напечатать на рекламном плакате. Она посмотрела на него внимательнее. — Вы часто используете сарказм. — Ты часто его провоцируешь. — Раньше тоже? — Особенно раньше. Она опустила взгляд на пар, поднимающийся от сидра. — Я всё ещё не понимаю, кем была. Иногда кажется, что всё внутри — на грани. Словно я знаю, но не могу достать. Как запах, который кажется знакомым, пока не пытаешься назвать источник. Бут не стал говорить, что понимает. Это было бы ложью. Но он знал другое: память не всегда возвращалась словами. Иногда — движением. Интонацией. Теплом чужого шарфа. Привычкой спорить с тем, кому доверяешь. — Врач сказал, это может быть нормально. — «Может быть» — не слишком полезная формулировка. — Врачи любят оставлять себе выход. — Я думала, я доверяю медицине. — Доверяешь. Но споришь со всеми её представителями. — Это разумно. Авторитет не отменяет необходимости проверки. — Господи, я скучал по этому. Она подняла глаза. Фраза была сказана слишком тихо, почти непреднамеренно. Бут понял это поздно. Бреннан ничего не ответила, но её лицо изменилось: не испуг, не отторжение — скорее попытка понять, почему его тоска отзывается в ней слабым, неясным беспокойством. Они прошли дальше, к ледяному фонтану в центре площади. Он был частью праздничной инсталляции: прозрачные арки, тонкие иглы льда, внутри которых переливался свет гирлянд. Бреннан остановилась. Смотрела на лёд долго и неподвижно, словно видела не украшение, а схему переломов. — Что? — осторожно спросил Бут. — Не знаю. — Вспомнила что-то? — Нет. Скорее… почувствовала. Это раздражает. — Чувства обычно этим и занимаются. Она не улыбнулась. — Почему вы не сказали мне всё сразу? — О нас? — Да. Кто вы на самом деле. Что значили для меня. Почему вы смотрите так, будто я умерла, хотя я стою рядом. Слова ударили точнее, чем она могла понять. Бут убрал руки в карманы, чтобы не потянуться к ней. — Потому что ты не готова. И потому что я не хочу подменить твою память своей. Это было бы нечестно. — Но ваша версия событий может помочь. — Или навредить. — Вы не доверяете мне? — Я не доверяю себе. Это заставило её замолчать. Он посмотрел на неё — знакомую и новую, потерянную и упрямую, слишком живую для того, чтобы быть воспоминанием. — Я хочу, чтобы ты вспомнила, если сможешь. Но не потому, что я буду стоять рядом и повторять, кем мы были, пока ты не сдашься. Я хочу, чтобы ты сама почувствовала. Или не почувствовала. Даже если это будет не так, как раньше. — А если я не вспомню? Голос её был тихим. Бут улыбнулся — очень мягко, хотя внутри всё сжалось. — Тогда я постараюсь, чтобы ты захотела узнать меня заново. Она долго смотрела на него. Потом уголки губ дрогнули. — С чего начнёте? Он сделал вид, что задумался. — С рассказа о том, как ты однажды уснула в лаборатории на столе рядом с останками, потому что читала книгу и решила, что «пять минут отдыха» не влияют на продуктивность. — Это правда? — Почти. — Что значит «почти»? — Ты не спала. Ты медитировала с закрытыми глазами. — Это звучит как ложь. — Это была твоя версия. Она рассмеялась. Впервые по-настоящему — коротко, неожиданно, чуть хрипло после больницы, но искренне. Бут замер, будто звук мог исчезнуть, если он двинется. Он много лет слышал её сухие усмешки, редкие вспышки смеха, раздражённое фырканье. Но этот смех был другим — свободнее. Без привычной защиты. И это одновременно грело и пугало.

***

До больницы они вернулись ровно через полтора часа. Бут был почти уверен, что врач каким-то образом засечёт превышение времени даже на расстоянии. Слоун действительно встретил их взглядом человека, который заранее знает, что пациенты и агенты ФБР склонны считать медицинские указания рекомендациями. — Полтора часа, агент Бут. — Мы уложились. — На две минуты позже. — Снег. — Удобное оправдание в этом городе. Бреннан вмешалась, снимая шарф: — Прогулка не ухудшила моё состояние. Головокружения нет. Боль умеренная. Координация улучшилась. Врач посмотрел на неё. — Вы провели самодиагностику? — Да. — И, разумеется, считаете её достаточной? — Нет. Но предварительно информативной. Слоун вздохнул. — Вы точно учёная. — Мне это уже говорили. Осмотр подтвердил: серьёзного ухудшения не было. К вечеру врач разрешил перевести её из больницы в небольшой гостевой дом при условии, что она останется под наблюдением и будет возвращаться на контроль. Местная полиция уже установила связь с ФБР, а Сароян прислала медицинские данные и подтверждение личности. Документы Бреннан по-прежнему не нашли, телефон тоже. Дэниел Уитмор числился пропавшим. — Я не понимаю, почему меня нельзя отправить домой, — сказала Бреннан, когда Бут помогал ей собрать выданные вещи. — Потому что врач сказал «нежелательно лететь или ехать далеко ближайшие сорок восемь часов». — Он сказал «нежелательно», а не «запрещено». — Я услышал «не делайте глупостей». — Это не медицинский термин. — Зато понятный. Она посмотрела на него с раздражением, и это было так похоже на прежнюю Кости, что он не удержался от улыбки. — Вас забавляет моё недовольство? — Немного. — Это странная реакция. — Ты часто так говоришь. — Возможно, потому что вы часто ведёте себя странно. — Вот теперь точно лучше.

***

Гостевой дом находился на окраине Сноу-Хейвена, ближе к лесу. Не тот дом, который снимал Дэниел: туда полиция пока никого не пускала, ожидая криминалистов из округа. Этот коттедж принадлежал пожилой паре, сдававшей комнаты туристам на рождественскую неделю. Дом был простым, почти спартанским, но уютным: деревянная мебель ручной работы, широкий камин, запах поленьев, корицы и старой бумаги. За окнами мягко кружился снег, скользя по стеклу лёгкими тенями. Бреннан сидела в кресле, закутавшись в плед. На коленях лежала открытая, но давно забытая книга, которую хозяйка оставила на столике. Бут устроился напротив, ближе к камину, с кружкой горячего чая. Он украдкой наблюдал за ней, выискивая в лице хотя бы тень узнавания. Но она просто сидела, позволяя тишине заполнить пространство между ними. — Расскажите ещё, — сказала она вдруг. — О чём? — Обо мне. Но не о профессии. О поведении. — Поведении? — Люди проявляют себя в бытовых реакциях. Я хочу знать, какой была в обычной жизни. Бут усмехнулся. — Обычной? Кости, ты однажды на дне рождения объяснила ребёнку, что скелет на торте анатомически неточен. — Это полезное замечание. — Ребёнку было пять. — Возраст не делает ошибку правильной. — Да, именно это ты и сказала. Она хмыкнула. На несколько секунд на её лице проступило что-то от прежней Бреннан — ироничной, самоуверенной, слегка резкой и невероятно живой. — А ещё? — спросила она. — Ты считала, что отпуск на раскопках в Перу намного лучше пляжа с коктейлями. Ты могла спорить с тремя экспертами одновременно и победить всех, даже если тема была не твоей основной специализацией. Ты говорила, что танцы — это социальный ритуал, но всё равно танцевала, когда думала, что никто не заметит, как тебе нравится. — Я танцевала? — Да. — Хорошо? — Очень. — Это субъективная оценка. — Абсолютно. — Но вы в ней уверены. — Абсолютно. Она смотрела на огонь. Пламя отражалось в её глазах, делая взгляд теплее. — Я действительно не любила коктейли? — Ты говорила, что в них слишком много сахара и мало смысла. — А теперь? — Теперь у тебя есть шанс попробовать всё заново. — Это должно радовать? — Не обязательно. Просто это есть. Она приняла ответ, потому что он не требовал от неё правильной реакции. Их разговор прервал резкий звук телефона. Бут бросил взгляд на экран. Энджела. Сердце дёрнулось. Бреннан заметила. — Кто это? — Энджела. — Старая подруга? — Твоя лучшая подруга. Она замерла. — Почему вы не ответите? Потому что Энджела заплачет. Потому что ты не узнаешь её голос. Потому что это разобьёт ей сердце и, возможно, испугает тебя. Потому что я не знаю, как правильно. — Я отвечу, если ты хочешь, — сказал он вслух. — Но предупреждаю: она эмоциональная. Очень. И любит тебя. Бреннан посмотрела на светящийся экран. — А я её? — Да. — Тогда я должна поговорить. — Ты никому ничего не должна. — Но отсутствие информации мне не помогает. Бут принял вызов и включил громкую связь, предварительно произнеся: — Энджела, ты на громкой. Спокойно. — Не начинай разговор со слова «спокойно», Бут. Это никогда не помогает. Голос художницы дрожал, но она старалась держаться. Бреннан чуть выпрямилась. — Здравствуйте. На другом конце линии наступила короткая тишина. — Привет, милая, — сказала Энджела мягко. — Я… я очень рада слышать твой голос. Бреннан нахмурилась, явно пытаясь найти в голосе что-то знакомое. — Агент Бут сказал, что вы моя лучшая подруга. — Да. И ты обычно споришь, когда я говорю такие вещи, но потом всё равно приходишь ко мне, когда тебе плохо. — Это похоже на меня? — Очень. — Я вас не помню. Энджела вдохнула неровно. Бут закрыл глаза. — Я знаю. Это ничего. Правда. Я могу подождать. — Вас это расстраивает. — Да, — честно сказала художница. — Но это не твоя вина. Бреннан молчала несколько секунд. — Мне жаль. — Ох, Кости… Слово вырвалось само. Бут напрягся, но Бреннан не испугалась. Только повторила почти беззвучно: — Кости. — Он тоже так меня называет. — Потому что это ты, — сказала Энджела. — Даже если сейчас тебе кажется, что нет. Разговор длился недолго. Энджела рассказала, что в лаборатории все волнуются, что Кэм уже связалась с больницей, что Ходжинс пытается получить доступ к машине, хотя технически находится за несколько сотен миль и не имеет права командовать местной полицией. Бреннан слушала внимательно, иногда задавала точные вопросы. Когда звонок закончился, она долго смотрела на телефон. — Она плакала, — сказала наконец. — Старалась не плакать. — Почему? — Потому что не хотела давить на тебя. — Люди вокруг меня очень часто пытаются не давить. — Мы учимся. — Раньше давили? Бут усмехнулся. — Раньше ты не позволяла.

***

Ночь прошла тревожно. Бреннан несколько раз просыпалась от обрывков сна, которые не становились воспоминаниями: белый свет фар, удар, чей-то голос, снег на стекле. Бут спал на диване в гостиной — точнее, пытался спать. Каждый её шаг наверху заставлял его открывать глаза. Один раз она спустилась за водой и застала его у окна. — Вы не спите, — сказала она. — Ты тоже. — Мне снилась авария. Он сразу стал серьёзным. — Что именно? — Свет. Резкое движение. Мужской голос. Не ваш. — Дэниел? — Не знаю. Возможно. Он сказал держаться. Бут кивнул, стараясь не показать, насколько важно это было. Голос перед ударом подтверждал: Дэниел был с ней в момент аварии. Но почему исчез? Сам выбрался? Был в шоке? Кто-то забрал? Или всё было хуже? — Это важно? — спросила Бреннан. — Может быть. — Вы думаете как агент. — Сейчас да. — А до этого? Он посмотрел на неё в полумраке. — До этого я думал как человек, который боялся тебя потерять. Она ничего не ответила. Только взяла стакан воды и задержалась у лестницы дольше, чем нужно.

***

Утро было удивительно тихим. Бут проснулся рано, разжёг печь, накинул толстовку и пошёл на кухню. В доме пахло кофе, поджаренным хлебом и корицей — хозяйка оставила им домашнюю булку, которую он честно пытался не испортить. Он услышал шаги за спиной ещё до того, как Бреннан вошла. Медленные, чуть неуверенные. Но в них уже было что-то большее: она не чувствовала себя здесь пленницей обстоятельств, скорее временным исследователем новой среды. — Доброе утро, — сказала она, натянув свитер, который хозяйка положила ей вчера на кресло. Слишком большой, мягкий, серый. Бут повернулся. — Доброе. — Пахнет приятно. — Это победа. Обычно я готовлю только яйца, кофе и то, что можно не сжечь. Она села за стол, наблюдая, как он ставит перед ней тарелку и кружку. — Вы заботитесь обо мне. Он замер на секунду. — Да. — Это привычно? — Для меня — да. — А для меня? — Ты делала вид, что нет. Она взяла кружку, сделала глоток, потом нахмурилась. — Сили… Бут застыл так резко, будто в комнате раздался выстрел. — Что? Бреннан сама выглядела удивлённой. Пальцы крепче обхватили кружку. — Я… не знаю, почему сказала это. Это ваше имя? Он сел напротив очень медленно, боясь спугнуть момент. — Да. — Я не подумала. Просто сказала. — Значит, где-то оно есть. — В памяти? — Или глубже. Она нахмурилась. — Это ненаучно. — Полностью. — Но вам нравится эта версия. — Очень. Она опустила взгляд на кофе. В лице не было узнавания, но появилось тепло — неуверенное, слабое, как первый огонь в холодном доме. — Сили Бут, — произнесла она уже осознанно. Он сглотнул. — Да. — Странное имя. — Спасибо. — Это не оскорбление. Просто наблюдение. — Я скучал и по этому тоже.

***

К полудню врач разрешил ещё одну короткую прогулку, если Бреннан не будет жаловаться на головокружение. Местная полиция тем временем сообщила Буту, что поиски Дэниела продолжаются: следы у машины почти полностью замело снегом, но в лесной полосе нашли отпечатки, которые могли принадлежать мужчине. Неясно, ушёл ли он сам или его кто-то увёл. На водительской двери обнаружили кровь, но анализ ещё не был готов. Сумку Бреннан, документы и телефон по-прежнему не нашли. — Вы что-то скрываете, — сказала она, когда Бут убрал телефон. — Я не скрываю. Я дозирую. — Это эвфемизм. — Это забота. — Это контроль. Он посмотрел на неё внимательно. — Да. Немного. Потому что ты ранена, у тебя амнезия, а человек, с которым ты была, исчез. Я не собираюсь делать вид, что всё нормально. Она приняла это без возражений. — Хорошо. Тогда расскажите, когда будете готовы. — Обещаю. — Вы выполняете обещания. — Стараюсь.

***

На площади Сноу-Хейвен к Рождеству превращался в сказку. Там, где вчера было тихо, сегодня горели сотни огней. По периметру ярмарки стояли деревянные киоски, из которых тянуло ароматами хвои, карамели, шоколада и жареных орехов. Сквозь музыку доносились смех и звон колокольчиков, а в центре раскинулся каток — блестящий, залитый мягким светом гирлянд. Для Бута всё это казалось слишком ярким, почти оскорбительным на фоне аварии и исчезновения. Для Бреннан — новым набором стимулов, который она изучала с осторожным интересом. Она выбрала себе шарф на местном рынке: тёмно-синий, грубой вязки, без украшений. Продавщица сказала, что цвет ей идёт. Бреннан спросила, на основании каких критериев та делает вывод. Продавщица растерялась. Бут купил шарф и тихо сказал: — Видишь? Ты всё ещё ты. — Я была грубой? — Немного. Но в образовательной форме. Она осторожно провела пальцами по краю шарфа. — Почему я согласилась на каток? — спросила она, когда они остановились у бортика. — Ты ещё не согласилась. — Но вы смотрите так, будто собираетесь предложить. — Потому что собираюсь. — У меня травма головы. — Врач разрешил умеренную активность. — Я сомневаюсь, что катание на коньках входит в это определение. — Тогда просто постоим у бортика. Очень празднично, очень безопасно, очень скучно. Она посмотрела на лёд. Там дети скользили кругами, подростки смеялись, пожилая пара держалась за руки так уверенно, будто делала это всю жизнь. — Я умела кататься? — Не знаю. — Вы не знаете? — Мы не делали всего вместе, Кости. Фраза прозвучала мягко, но между ними легла тень того, что они не успели сделать. — Тогда я попробую. — Уверена? — Нет. Но вы сказали, что я была смелой. — Была. И есть. Он помог ей надеть коньки, стараясь не думать о том, насколько интимным кажется это простое действие: наклониться, завязать шнурки, придержать её лодыжку, почувствовать, как она чуть напряглась от непривычной близости, но не отстранилась. На лёд они вышли медленно. Бреннан вцепилась в его руку почти сразу, и Бут не стал шутить. Её равновесие было неидеальным, но она быстро училась — как всегда. Тело, возможно, помнило больше, чем разум. — Смотри перед собой, — сказал он. — Я смотрю. — Ты смотришь на лёд так, будто он подозреваемый. — Лёд объективно опасен. — Согласен. Но если будешь его допрашивать, он не признается. Она неожиданно рассмеялась. Не громко, но свободно. Ветер трепал её волосы, румянец раскрасил щёки, и на несколько секунд она показалась легче — не прежней и не новой, а живой здесь и сейчас. — Я чувствую, что… — Она замолчала, будто подбирала слово. — Не знаю. Это странно. — Что? — Как будто я живу. Не вспоминаю, не пытаюсь восстановить последовательность событий, не анализирую. Просто живу. Бут молчал. Что-то внутри сжалось. Эта женщина рядом с ним была Темперанс Бреннан. Но не совсем та, которую он знал. Слишком открытая. Слишком незащищённая. Без логических баррикад, без привычного холодного рационализма, без боли, которую она обычно прятала так глубоко, что доставать её приходилось почти силой. Он не знал, имеет ли право радоваться этому. — Я подумала, — сказала она, держась за бортик, — может быть, раньше я была слишком серьёзной. — Нет. Ответ вышел быстрее, чем он ожидал. Она посмотрела на него. — Нет? — Ты была… — Он остановился, выбирая не красивое слово, а точное. — Цельной. Сложной. Упрямой. Иногда невыносимой. Иногда такой прямой, что хотелось спрятаться за бронежилетом. Но настоящей. Ты не была слишком серьёзной, Кости. Ты была собой. — А кем я должна быть сейчас? Вот вопрос, на который у него не было права отвечать. Бут накрыл её ладонь своей на бортике. Очень осторожно. — Тем, кем захочешь. Но я… — Он сглотнул. — Я скучаю по тебе. По настоящей тебе. И одновременно боюсь, что, если буду ждать только её, не увижу тебя нынешнюю. Она слушала тихо, без защиты, без спора. — Это честно, — сказала она. — Не слишком красиво. — Красота — субъективная категория. — Конечно. — Но честность полезнее. Он улыбнулся. — Вот это точно ты. В этот момент — где-то над деревьями — заиграли рождественские колокола. Люди на площади замерли, кто-то включил проектор, и на стене ратуши начали мелькать световые узоры. Бреннан, зачарованно глядя вверх, медленно отпустила его руку и сделала пару кругов по льду сама — легко, даже грациозно. Он наблюдал за ней. И вдруг — впервые за всё это время — почувствовал странное: не только надежду, но и страх. А если она уже не вернётся? Если человек, стоящий перед ним, — не продолжение, а совсем новая история? И если в этой новой истории места ему уже не будет?