Незабываемое Рождество доктора Бреннан.

Дом встретил их мягкой темнотой и запахом сосны. Огонь в камине уже почти погас, но в воздухе ещё держалось тепло недавнего пламени, смешанное с ароматом старого дерева, кофе и влажной шерсти. После ярмарки, катка, колоколов и слишком ярких огней гостевой коттедж казался не убежищем, а паузой между двумя реальностями: той, где Сноу-Хейвен притворялся рождественской открыткой, и той, где под снегом исчезали люди. Бреннан первой вошла в гостиную, сняла варежки и положила их на комод с той аккуратностью, которую Бут уже начал узнавать заново. Она не бросала вещи где попало. Даже без памяти её движения сохраняли странную точность: шарф — на спинку стула, куртку — на крючок, ботинки — у коврика, носками в одну сторону. Ему хотелось сказать ей об этом. Хотелось ухватиться за эту мелочь, как за доказательство, что прежняя Кости всё ещё здесь, только спряталась глубже, чем обычно. Но специальный агент уже начинал понимать: каждое его «ты раньше» могло стать для неё не мостом, а клеткой. Она прошла к книжной полке, которую хозяйка дома с гордостью назвала «маленькой библиотекой для снежных вечеров», а сам агент — «ловушкой для туристов, которые хотят казаться умнее, чем есть». На уровне глаз, между сборником рождественских сказок и путеводителем по лесным тропам, лежала тонкая книга с потрёпанной обложкой. Название было напечатано на латыни. Бреннан провела пальцем по корешку, и её лицо изменилось раньше, чем она произнесла слова. — De ossibus humani corporis, — сказала она тихо. Бут остановился у двери, не успев снять куртку. — Что? Она резко отдёрнула руку, будто книга могла обжечь. — Я не знаю. — Ты прочитала название. — Да. — На латыни. — Я понимаю, что это было на латыни. — Кости, я просто уточняю. — Не надо уточнять очевидное. Он очень осторожно повесил куртку на спинку стула. После аварии и амнезии Бреннан могла забыть его имя, Джефферсоновский институт, Энджелу, собственные книги и годы работы, но раздражение на его манеру говорить с ней так, будто она может сломаться, вернулось почти сразу. Это было странно утешительно. Неправильно — радоваться её раздражению. Но Бут радовался. Потому что это была она. Не полностью. Не так, как раньше. Но достаточно, чтобы сердце каждый раз делало опасный шаг вперёд. — Что значит название? — спросил он. Она посмотрела на книгу так, словно та была уликой, которую невозможно занести в протокол. — «О костях человеческого тела». Точнее, о строении костей человеческого тела. Старое анатомическое издание. Вероятно, репринт, не оригинал. Бумага слишком новая для подлинника. — Ты это помнишь? — Нет. — Она нахмурилась сильнее. — Я не помню. Но знаю. Это не одно и то же. Бут подошёл ближе, но остановился на расстоянии вытянутой руки. Уже научился. Не нависать. Не хватать. Не радоваться слишком громко каждому осколку, который может оказаться не памятью, а просто профессиональным навыком. Он никогда не думал, что однажды будет бояться собственной надежды. Но теперь она казалась почти опаснее отчаяния: стоило поверить, что Бреннан возвращается, как она снова смотрела на него глазами человека, которому он был знаком только по вчерашнему дню. — Ты цитировала похожее издание на конференции, — сказал он. — По крайней мере, рассказывала мне потом. Был один патологоанатом, который считал себя самым умным человеком не только в зале, но, кажется, и на всей планете. — И? — Он полчаса рассказывал всем, как нужно интерпретировать повреждения на костях. — И что было не так с его интерпретацией? — Насколько я помню, почти всё. Но тогда я этого не понимал. — А я понимала? — Да. Ты задала ему пару вопросов. Очень вежливо. То есть по твоим меркам вежливо. — И что произошло? — Через пять минут весь зал понял, что его теория разваливается. Ты заметила ошибки раньше остальных. Кажется, раньше тебя это даже не удивляло. Она перевела на него взгляд. — По моим меркам? — Ты не назвала его некомпетентным вслух. Только построила фразу так, что он сам к этому выводу пришёл. Уголки её губ едва дрогнули. — Это эффективнее. — Да. И страшнее. Бреннан снова коснулась книги, на этот раз осторожнее. Пальцы прошлись по потёртой обложке, задержались у латинских букв. В её лице не было узнавания в привычном смысле — скорее напряжённое удивление человека, который слышит за стеной собственный голос, но не может найти дверь. — Я всё ещё знаю эти слова, — сказала она медленно. — Термины, структуры, латинские корни. Но я не помню, как учила это. Не помню университет, преподавателей, первую вскрытую кость, первую публикацию. Данные есть, а контекста нет. Она произнесла это ровно, почти сухо, но Бут уже слышал в её ровности то, что раньше пропускал слишком часто. Страх. Не громкий, не беспомощный, не тот, который ищет утешения. Страх человека, у которого отняли не просто воспоминания, а последовательность собственной жизни. Для Бреннан потеря памяти была не только личной трагедией. Это было нарушение порядка. Доказательства существовали, но цепочка между ними исчезла. — Это вернётся, — сказал он. Она посмотрела на него. — Вы не знаете. Он сжал челюсть. Раньше он бы, возможно, настоял. Сказал бы: «Вернётся, Кости». Потому что верить было проще, чем признать неизвестность. Но сейчас любая слишком уверенная фраза звучала бы как ложь. — Нет, — сказал Бут после короткой паузы. — Не знаю. Она обернулась к нему полностью. Возможно, ожидала от него привычного утешения, уверенности, красивой версии правды. Но специальный агент уже слишком хорошо понял: с Бреннан, даже с потерявшей память, нельзя обращаться как с человеком, которому нужна сладкая упаковка. Ей нужна была правда. Пусть неполная. Пусть неудобная. Пусть ранящая. — Спасибо, — сказала она. — За что? — За то, что не солгали. Он коротко усмехнулся. — Не привыкай. Иногда я вру. Например, когда говорю, что кофе из больничного автомата терпимый. — Он отвратительный. — Вот. Уже у нас есть общая позиция. Она опустила взгляд на книгу, потом аккуратно поставила её обратно на полку. Это движение было почти решением: не брать прошлое силой, не вырывать из себя память, не превращать каждый предмет в экзамен, который она обязана сдать прямо сейчас. Бут видел, как трудно ей даётся эта сдержанность. Прежняя Бреннан бросилась бы к фактам, к архивам, к медицинским статьям, к собственным записям. Эта Бреннан тоже хотела. Но рядом с желанием стояла усталость, и она впервые, кажется, не пыталась её отрицать. — Я устала, — сказала она. — Тогда садись. Я сделаю чай. — Кофе. — Вечером? — Если я действительно пила чёрный кофе без сахара, то время суток не должно быть определяющим фактором. — Это звучит как ужасная идея. — Но моя. — Ладно, — сдался Бут. — Чёрный кофе. Без сахара. С осуждением со стороны человека, который его готовит. Она села в кресло у камина, укуталась в плед и впервые за вечер позволила плечам опуститься. Несколько минут в доме было тихо. Бут возился на кухне, стараясь не шуметь, хотя каждая чашка казалась слишком громкой. Он чувствовал, как внутри медленно закипает то, что весь день удерживал под контролем: страх, ревность к исчезнувшему Дэниелу, вина за то, что не остановил её, и почти невыносимая радость от того, что она жива, сидит в соседней комнате и снова спорит с ним о кофе. Эта радость была неправильной. Эгоистичной. Она потеряла память, оказалась втянута в странное дело, мужчина, с которым она уехала, исчез, а Бут всё равно ловил себя на мысли, что впервые за долгое время она рядом. Не в Вашингтоне, не за стеклом лаборатории, не на расстоянии, которое они оба строили из гордости и страха. Рядом. И тут же ненавидел себя за эту мысль. … Когда он вернулся с кружкой, Бреннан смотрела в окно. За стеклом снег сыпался мелко, почти невесомо, скрывая следы, дороги, границы. Сноу-Хейвен исчезал под белым слоем так же упрямо, как её прошлое. — Без сахара, крепкий, как ты обычно любила, — сказал он. Она приняла кружку и понюхала напиток. — Обычно? — Да. — Вы часто говорите так, будто прежняя я стоит рядом и может подтвердить ваши слова. Бут сел напротив, ближе к камину. — Прости. — Я не прошу извинений. Просто отмечаю. — Это тоже ты часто делала. — Отмечала? — Поправляла. Уточняла. Разбирала мои слова, как место преступления. — А вас это раздражало? — Иногда. — Но вы всё равно оставались. Он посмотрел на огонь. Пламя почти погасло, но угли ещё светились — красные, упрямые, как-то, что он слишком долго пытался не назвать. — Да. — Почему? Вопрос был спокойным, почти исследовательским. И именно поэтому попал слишком глубоко. Бут сжал руки на коленях. Раньше он мог уйти в шутку, сказать что-нибудь про её упрямство, про хорошие раскрываемые дела, про то, что кто-то должен был следить, чтобы она не оскорбляла подозреваемых научными терминами. Всё это было бы правдой. Но не всей. А полуправда с человеком, который потерял память, казалась почти предательством. — Потому что мы хорошо работали вместе, — сказал он наконец. Она чуть склонила голову. — Это неполный ответ. — Ты уже говорила. — Значит, вы снова его даёте. — Да, — сухо сказал Бут. — Потому что полный ответ сейчас не поможет. — Откуда вы знаете? — Не знаю. Догадываюсь. Иногда люди так делают. — Догадки ненадёжны. — Добро пожаловать в мою сторону работы. Она сделала глоток кофе, поморщилась, но не отставила кружку. — Горько. — Ты раньше говорила: «Нормально». — Возможно, раньше я была менее честной с собой. — Нет, — он усмехнулся. — Честности у тебя всегда было больше, чем требовалось для выживания окружающих. На этот раз она почти улыбнулась. Почти — и этого оказалось достаточно, чтобы напряжение в груди Бута немного отпустило. Но ненадолго. Чем больше в ней проступало прежнего, тем сильнее становился страх: он любил не набор привычек. Не фразы. Не её раздражение, не чёрный кофе, не способность уничтожить человека точной формулировкой. Он любил её всю. А теперь не знал, имеет ли право тянуться к женщине, которая ещё не решила, кем является. — Вы смотрите на меня иначе, когда я говорю что-то похожее на прежнюю себя, — сказала Бреннан. Он поднял глаза. — Иначе? — Как человек, который нашёл важную улику и боится, что её признают недопустимой. — Очень специфическое сравнение. — Оно точное? — Слишком. Она поставила кружку на подлокотник кресла. — Я не могу быть доказательством того, что прежняя я возвращается. Я человек, не улика. Бут резко выдохнул. — Я знаю. — Не уверена. Он поднялся слишком быстро, прошёл к окну, потом обратно, будто пространство гостиной вдруг стало тесным. Всё, что он держал внутри, не помещалось в обычных движениях. Хотелось открыть дверь, выйти в снег, сделать что-то понятное: найти след, поймать убийцу, выбить признание, если понадобится. Любая внешняя задача была легче, чем стоять перед Бреннан и не просить её стать собой быстрее. — Я стараюсь, Кости. — Я это вижу. — Нет, не видишь. Ты видишь… — Он остановился, провёл рукой по лицу. — Ты видишь агента ФБР, который отвечает на вопросы, приносит кофе, говорит с врачами и старается не выглядеть так, будто его переехал грузовик. Но я не просто агент сейчас. — Тогда кто? — Парень, который нашёл тебя в больнице, а ты посмотрела на него как на чужого. Она не ответила. Только чуть крепче сжала пальцы на краю пледа. — Я не обвиняю тебя, — сказал Бут тише. — Это не твоя вина. Я знаю. Но ты спрашиваешь, почему я смотрю так. Вот почему. Потому что ты смеёшься рядом, доверяешь мне руку на льду, споришь про кофе, и на секунду я думаю: вот она. А потом ты спрашиваешь, кто такая Энджела, и всё снова… — Он сжал челюсть. — Всё снова падает. — Я не просила вас оставаться. — Знаю. — И не просила ждать. — Ты никогда не просила, — сорвалось у него. — В этом вся проблема. Ты не просила. Не говорила. Не признавала, когда было больно. Я тоже хорош, не спорю. Стоял рядом, строил из себя терпеливого святого, потом обижался, когда ты не читала мои мысли. Мы оба это делали. Только теперь я помню всё, а ты — нет. Слова повисли между ними тяжело, но не театрально. Бут не кричал. Голос стал ниже, грубее, будто он сдерживал больше, чем произносил. Бреннан смотрела на него внимательно, без испуга. Даже сейчас, потеряв память, она не отступала от сложного разговора, если считала его важным. И это тоже было почти невыносимо: её смелость осталась, а память — нет. — Вы сердитесь, — сказала она. — Да. — На меня? — На ситуацию. На себя. На Дэниела. На чёртов снег. На то, что ты уехала. На то, что я отпустил. Выбирай. — На меня тоже. Он закрыл глаза на секунду. — Иногда. А потом сразу ненавижу себя за это. Она встала, оставив плед на кресле. Медленно, потому что резкие движения всё ещё отдавались болью в виске. Подошла ближе, но остановилась, как и он всегда останавливался теперь — на расстоянии, где можно было говорить, но не касаться без разрешения. — Я не помню вас, — сказала она. — Но я понимаю, что вы для меня важны. Не потому, что вы это утверждаете. Потому что моё тело не воспринимает вас как угрозу. Потому что я просыпаюсь и ожидаю увидеть вас рядом, хотя не знаю, почему. Потому что ваше имя появилось раньше многих фактов. Это не любовь. Не память. Но это не ничто. Бут посмотрел на неё. Слова были неровными, слишком рациональными для признания и слишком личными для отчёта. И всё же именно так Бреннан могла говорить честно. Не красиво. Не удобно. Но честно. В этом было больше надежды, чем в любом готовом признании. — Это много, — сказал он. — Для вас? — Для меня. — А для меня? — Не знаю. Она кивнула. — Тогда не требуйте от меня ответа, которого у меня нет. — Я не требую. — Требуете. Не словами. Он хотел возразить, но не смог. Потому что она была права. Как обычно. Даже без памяти. В этот момент зазвонил телефон. … Бут вздрогнул почти с раздражением, будто звук вторгся в разговор, который наконец дошёл до сути и тут же был разрушен. На экране высветилось имя шерифа Рейес. Он ответил не сразу. Бреннан заметила колебание. — Возьмите. — Это может быть работа. — Тогда тем более. Он провёл пальцем по экрану. — Бут. Голос шерифа звучал жёстко и собранно, без лишних вступлений. — Агент Бут, у нас тело. Женщина, примерно тридцать пять — сорок лет. Старый лесной дом в паре миль от места аварии доктора Бреннан. И есть деталь, которую вам стоит увидеть. — Какая? — Деревянный амулет. Резной. Один из моих офицеров говорит, что похожий был среди вещей, найденных в машине Уитмора. Бут выпрямился. — Тело трогали? — Нет. Только оцепили. Коронер округа в пути. — Я выезжаю. — Я сказала «вам стоит увидеть», агент Бут. Не доктору Бреннан. Ей вообще можно покидать дом? Он посмотрел на женщину у кресла. Та уже поняла достаточно, чтобы напрячься. — Это обсуждается. — По тону понимаю: вы проигрываете. — Я перезвоню. Он отключил звонок. Почти сразу телефон снова завибрировал — теперь уже Энджела. Бут принял вызов, включил громкую связь и коротко сказал: — Ты на громкой. Быстро. — Кэм уже знает. Шериф прислала фотографии амулета в Джефферсоновский, потому что Ходжинс попросил местные материалы по аварии, и теперь он кричит, что местная полиция топчет микрочастицы, как стадо праздничных бизонов. Голос Ходжинса прорвался издалека: — Я не кричу. Я констатирую угрозу доказательной базе. — Энджела, короче, — сказал Бут. — Амулет похож на тот, что был среди вещей Дэниела. Мы увеличили фото из машины. Ходжинс проверяет символ. — Что с Дэниелом? — Пока ничего. Но это уже не похоже на обычную аварию. Бреннан подошла к столу, взяла телефон Бута и посмотрела на присланное фото, прежде чем он успел остановить. На экране был снег, край старого деревянного крыльца, тёмное пятно у основания ступеней и рука погибшей женщины, сложенная слишком аккуратно. Лицо Бреннан изменилось. Всё мягкое, растерянное, почти домашнее исчезло. Осталась концентрация. Бут почувствовал это почти физически: как будто воздух в комнате стал холоднее и яснее. Дело собирало её в единое целое быстрее, чем любые разговоры о прошлом. — Поза постановочная, — сказала она. — Тело не брошено. Его уложили. Бут молчал. — Кисти сложены симметрично. Волосы убраны с лица. Снег на пальто нарушен в области плеча, но не у ног. Вероятно, тело переносили и положили уже после начала снегопада. — Кости. — Убийца хотел, чтобы её нашли. — Кости. Она подняла глаза. — Что? — Ты только что сделала предварительный анализ по фотографии с телефона. — Да. — И ты хочешь, чтобы я поверил, что смогу оставить тебя здесь? — Вы можете попробовать. Но это будет неэффективно. Он смотрел на неё несколько секунд, потом резко взял ключи. В нём боролись два человека: агент, которому нужна лучшая судебная антропологическая голова в стране, и мужчина, который хотел запереть дверь, поставить её у камина и не подпустить к ней больше ни одно тело, ни один ледяной лес, ни один кошмар. Победил, как обычно, тот, кто знал Бреннан лучше. — Надевай куртку. Но если врач узнает, он убьёт меня. — Врачи обычно не убивают пациентов или сопровождающих. — Ты не знакома с Кэм после трёх часов без сна.

***

Они прибыли на место не ближе к рассвету, как казалось в дороге, а в предрассветной темноте, когда ночь уже начала сереть по краям. Снег почти перестал идти, но воздух был колючим, словно стекло. К старому дому в лесу вела узкая тропа, утоптанная полицейскими ботинками, и Буту сразу захотелось выругаться: слишком много следов, слишком много людей, слишком мало понимания, что снег хранит улики только до первого неосторожного шага. Местные офицеры переговаривались у патрульной машины, а шериф Марта Рейес — крепкая женщина лет сорока пяти с усталым лицом и прямым взглядом — встретила их у ленты. — Я думала, доктор останется в доме, — сказала она вместо приветствия. — Я тоже, — ответил Бут. Бреннан не обратила внимания. — Тело у крыльца? Рейес задержала на ней взгляд, потом кивнула. — Да. Но официально вы здесь не как следователь, доктор Бреннан. Вы пострадавшая в связанном деле и консультант агента Бута. Если вам станет плохо, вы уходите. — Если мне станет плохо, я сообщу. — Она не сообщит, — сказал Бут. — Сообщу, если состояние повлияет на качество анализа. — Вот именно. Рейес посмотрела на них обоих, оценила и, кажется, решила не тратить силы на спор. — Тело у крыльца. Мы ничего не трогали после первичного осмотра. Коронер округа ещё едет. Первые офицеры не знали, что это может быть связано с федеральным делом. — Теперь знают, — коротко сказал агент. Бут предъявил удостоверение молодому офицеру у ленты. — Специальный агент Сили Бут, ФБР. Доктор Бреннан — судебный антрополог из Джефферсоновского института, консультирует меня. Никто не подходит к телу без разрешения шерифа или коронера. — Понял, сэр. Бреннан уже смотрела не на людей, а на снег. На сломанные ветви у подножия елей, на неровные участки настила, на тёмную полосу у края ступеней. Она стояла очень прямо, но Бут видел, как бледна её кожа в свете фар. Он хотел сказать ей сесть в машину. Хотел. Но тогда она бы посмотрела на него так, будто он не доверяет не только её телу, но и её разуму. А этого она бы не простила — даже сейчас. — Следы крови не совпадают с положением тела, — произнесла она почти автоматически. — Кровь у тропы, но тело у крыльца. Её переместили после травмы или после смерти. Один из молодых полицейских с блокнотом замер. — Простите, вы правда всё это видите отсюда? Бут даже не посмотрел на него. — Привыкайте. — Я не помню, как консультировала, — сухо сказала Бреннан, не отрывая взгляда от тела. — Но, судя по всему, делала это часто. — Очень часто, — сказал Бут. Она присела возле погибшей, не касаясь. Женщина лет тридцати пяти, возможно, сорока. Лицо очищено от снега, волосы расчёсаны пальцами или гребнем, руки сложены на груди. На запястье тонкий надрез — слишком ровный, чтобы быть случайной царапиной. Пальто застёгнуто на все пуговицы, шарф аккуратно расправлен. Смерть была ужасной, но убийца попытался придать ей вид покоя. Это делало картину не мягче, а страшнее. — Поза постановочная, — сказала Бреннан. — Убийца заботится о симметрии. Руки сложены намеренно. Волосы убраны с лица. Лицо очищено. Ему важно, как она будет выглядеть, когда её найдут. Шериф сжала губы. — Местная. Эми Ларсон. Работала в лавке свечей на площади. Пропала вчера после закрытия. — Причина смерти? — спросил Бут. — Коронер ещё не подтвердил. Бреннан наклонилась чуть ближе. — Без вскрытия нельзя утверждать. Но видимых массивных повреждений на лице и руках нет. Возможно, удушение, отравление, травма под одеждой. Надрез на запястье посмертный или неглубокий прижизненный. Крови мало. Это знак. — Подпись? — спросил Бут. — Возможно. Она поднялась и прошла на несколько шагов в сторону, к ёлкам. Движения были точными, почти привычными. Бут видел это и не мог отделаться от ощущения, что смотрит, как старая Бреннан проступает под новой, словно текст под стёртым слоем бумаги. Но то, что возвращалось, было связано с мёртвыми. С телами. С травмами. С чужим насилием. И это мучило его больше, чем он хотел признавать. — Здесь была борьба, — сказала она. — Сломанные нижние ветви. Снег сбит неравномерно. Но тело не тащили отсюда. Слишком мало волочения. Скорее, её удерживали здесь, затем перенесли на руках или на каком-то приспособлении. — Приспособлении? — уточнила Рейес. — Санки, носилки, широкая ткань. Нужно искать следы параллельных полозьев или волокон. Молодой офицер снова замер. — Откуда вы знаете? Бреннан обернулась. На секунду в её лице мелькнуло раздражение прежнего профессора, вынужденного объяснять очевидное студенту. — Я не знаю, откуда. Но вывод следует из распределения следов. Бут тихо сказал шерифу: — Это у неё нормально. — Потеря памяти? — Нет. Тон. Рейес впервые чуть улыбнулась. … Пока местные криминалисты фотографировали снег и отмечали границы, Энджела снова вышла на связь. Бут включил громкую связь, но предупредил: — Ты с Бреннан и шерифом. Без паники. — Я вообще-то профессионал, — возмутилась художница. — Ходжинс рядом, он тоже профессионал, но сейчас делает лицо безумного енота, потому что увидел фото надреза. Голос Ходжинса прорвался издалека: — Это не просто надрез! Это символ! И, кстати, еноты очень недооценены. — Ходжинс, — сухо сказала Бреннан. На другом конце повисла тишина. — Ого, — выдохнул энтомолог. — Она сказала моё имя? — Мне его назвали ранее, — уточнила она. — Я не вспомнила. — Всё равно ого. Энджела мягко вмешалась: — Милая, мы увеличили фото. Надрез на запястье похож на стилизованную ветку ели или старый знак лесорубов. Не руна в чистом виде, Ходжинс уже спорил с самим собой и проиграл. — Я не проиграл. Я уточнил гипотезу, — донёсся голос энтомолога. — До того как Сноу-Хейвен стал милым туристическим пряником, здесь была лесозаготовительная община. Символ означал зимнее хранение: древесина, погреба, припасы, пережить мороз, всё такое. — Как это связано с убийством? — спросил Бут. — Пока никак, — ответил Ходжинс. — Но я готов поспорить на свою коллекцию спор плесени, что убийца очень гордится местной историей. А такие люди всегда оставляют мерзкие маленькие подсказки. — Никто не будет спорить на споры плесени, — сказала Энджела. — Потому что боятся проиграть. Бреннан, казалось, слушала их перепалку с особым выражением. Не узнавание. Но где-то рядом с ним. Голоса из телефона не возвращали память, но создавали странное ощущение структуры: эти люди спорили так, будто делали это много лет. И в их споре было место для неё. Пустое, но обозначенное. — Эта динамика общения была для меня привычной? — спросила она у Бута. — Очень. — Утомительно. — Тоже очень. … На месте преступления нашли ещё одну деталь: тонкую бечёвку с маленьким деревянным амулетом под крыльцом. Такой же, как тот, что Энджела заметила среди вещей Дэниела на фотографиях с места аварии. Бут положил улику в пакет, а Бреннан долго смотрела на неё через прозрачный пластик. — Значит, Дэниел мог быть связан с этим не случайно, — сказала она. — Или убийца подбросил такую же вещь, чтобы мы так подумали. — Вы мыслите параноидально. — Это моя работа. — Иногда полезно. — Запишу. Доктор Бреннан одобрила мою паранойю. — Я одобрила не паранойю, а осторожность. — Слишком поздно, я уже выбрал формулировку.

***

К полудню они вернулись в гостевой дом. Бреннан почти не говорила всю дорогу. В голове у неё явно работали схемы: положение тела, следы в снегу, символ, амулет, исчезновение Дэниела. Бут видел, как она будто собирает себя вокруг дела. Не воспоминаниями, а функцией. Расследование возвращало ей не прошлое, а форму. Опору. Это было хорошо. Это было страшно. Потому что, если она могла быть собой только рядом со смертью, что оставалось живым? … В коттедже она сразу села за кухонный стол, даже не сняв пальто, и открыла ноутбук, который шериф выдала им для доступа к материалам. Начала печатать предварительные заметки двумя пальцами, потом раздражённо нахмурилась и перешла на быстрый уверенный набор. Пальцы помнили клавиатуру. Запястья помнили ритм. Тело помнило больше, чем разум, и Бреннан, кажется, сама это заметила: на секунду она остановилась, посмотрела на руки, как на чужой инструмент, потом продолжила. — Ты даже не замёрзла? — спросил Бут, ставя чайник. — Температура окружающей среды — раздражающий, но не критический фактор. Концентрация важнее. — Я скучал по твоим ответам, которые звучат как инструкция к холодильнику. — Это оскорбление? — Нежное. — Странная категория. Он поставил перед ней кофе. Она взяла кружку, не глядя, словно это было их многолетним ритуалом. Бут заметил и ничего не сказал. Некоторые вещи лучше было не пугать словами. … Через час пришла шериф Рейес. На этот раз она даже не сняла перчатки. В руках у неё была папка, а лицо выглядело так, будто рождественская неделя окончательно перестала быть управляемой. — У нас ещё одно тело. Бут поднялся первым. — Где? — У старой деревянной церкви на восточной окраине. Нашёл смотритель, когда пришёл включить отопление перед репетицией хора. Женщина. Поза похожая. Такой же знак на запястье. Бреннан уже закрывала ноутбук. — Это вторая жертва или третья? Рейес посмотрела на неё. — Вторая найденная. — А Дэниел Уитмор? — Пропавший. Пока не жертва. — Пока, — повторила Бреннан. — Значит, классификация временная. Бут резко посмотрел на неё. — Не надо. — Что? — Говорить о нём так, будто он уже тело. — Я говорю о вероятности. — А я — о человеке. Она замолчала. На секунду в её лице мелькнуло что-то похожее на стыд, хотя она, возможно, не знала, как это назвать. Раньше Бреннан часто резала правдой, не замечая, что правда может иметь края. Теперь она заметила — не до конца, но достаточно. — Вы правы, — сказала она после паузы. — Формулировка была неуместной. Рейес посмотрела на Бута с новым интересом, но ничего не сказала.

***

К старой церкви они прибыли ближе к вечеру. Мороз кусал пальцы сквозь перчатки, воздух был неподвижен, будто город задержал дыхание. Церковь стояла на краю Сноу-Хейвена — деревянная, с облупившейся белой краской, маленькой колокольней и кладбищем за кованой оградой. Для туристов это место, вероятно, выглядело бы живописно. Для Бута — слишком удобной сценой. Слишком красивой для убийства. А он давно знал: красота часто была всего лишь способом заставить людей смотреть не туда. … Тело лежало у подножия крыльца, припорошенное свежим снегом. Женщина лет тридцати. Лицо очищено, волосы расчёсаны, руки сложены на груди. На пальцах — следы воска. На внутренней стороне запястья тот же тонкий знак. На этот раз рядом с телом лежала маленькая свеча, не зажжённая, но новая. — Поза повторяется, — сказала Бреннан, приседая. — Убийца создаёт серию. Не импровизирует. — Серийник? — спросила Рейес. — Термин зависит от количества жертв, временного интервала и мотива. Но поведенческий паттерн повторяется. — То есть да, — перевёл Бут. — Я сказала точнее. — Я сказал короче. Она бросила на него взгляд, но спор не продолжила. — Свеча не случайна. Первая жертва работала в лавке свечей. Нужно установить профессию второй. Рейес открыла папку. — Марта Белл. Волонтёр в церкви. Подрабатывала в городском архиве. — Архив, — повторил Бут. — Местная история. — Символы, старые гербы, легенды, зимние обряды, — добавила Бреннан. — Убийца выбирает людей, связанных с памятью города. Он посмотрел на неё. — Памятью. Она заметила, как прозвучало слово, но не отвела взгляда. На мгновение между ними встал не труп у церковного крыльца, а она сама: человек без личной истории, расследующий убийства, связанные с историей чужого города. — Это может быть совпадением, — сказала Бреннан. — Ты не веришь в совпадения. — Я не знаю, во что верю. — Поверь мне, совпадения ты тоже не любила. На этот раз она не спорила. Бреннан медленно осмотрела крыльцо, затем снег у боковой стены церкви. Следы снова были, но странные: убийца будто позволял их найти, а потом давал им исчезнуть в общей путанице. У ограды обнаружились отпечатки каблуков и длинная полоса, словно по снегу тянули что-то узкое и тяжёлое. Не тело. Возможно, ящик. Или деревянные носилки. — Он не прячет следы полностью, — сказала она. — Это не небрежность. Он хочет, чтобы мы нашли достаточно, но не всё. — Играет, — мрачно сказал Бут. — Контролирует повествование. — Кости, убийцы не пишут романы. — Некоторые — да. Только используют тела вместо текста. Он посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло то самое болезненное облегчение: вот она. Жёсткая, точная, неудобная, его Бреннан. И сразу за облегчением пришёл страх: а вдруг она возвращается только в работе? В смерти? В костях? А всё живое между ними останется пустым? … После осмотра церковного двора они вернулись в коттедж уже затемно. Бут говорил с Рейес по телефону почти всю дорогу: требовал списки пропавших за последние недели, доступ к архиву, записи камер с площади, список людей, покупавших деревянные амулеты у местных ремесленников. Бреннан сидела рядом молча, но не от усталости. Она думала. Он почти слышал, как в её голове соединяются линии.

***

В доме она снова прошла к книжной полке, но на этот раз не из растерянности. Достала путеводитель по Сноу-Хейвену, карту старых троп и буклет о рождественской ярмарке. Разложила всё на столе рядом с фотографиями мест преступлений. — Первая жертва у лесного дома. Вторая — у церкви. Авария — на дороге между домом Дэниела и городом. Если символ связан с местной историей, следующая точка может быть не случайной. — Ты думаешь, он идёт по карте? — Возможно. Или по ритуальному маршруту. Нужно понять последовательность. — Ходжинс сейчас бы сказал, что это культ. — Это преждевременный вывод. Телефон Бута снова завибрировал. — Говори, Ходжинс. — Я не говорил «культ», но думал очень громко, да? — Почти услышали через штат. — Отлично. Слушайте. Символ — не просто герб. Это знак старого зимнего братства лесорубов, которые основали первые склады у перевала. Не мистического братства, а скорее профсоюза до профсоюзов. Они отмечали четыре места: лесной дом, церковь, старый каток, архивный склад. Там хранили припасы, собирались зимой, пережидали бури. Бреннан наклонилась к телефону. — Четыре места? — Да, доктор Б. Ой. Можно я так сказал? Или это странно? — Странно. Но продолжайте. — Старый каток сейчас заброшен. В двадцатых там был склад древесины. Если наш парень следует схеме, следующая точка — там. Бут уже тянулся за курткой. — Адрес. — Отправляю. И ещё кое-что. Дэниел Уитмор делал запросы в местный архив две недели назад. О тех самых братствах и зимних маршрутах. Бут замер. — Дэниел знал об этом? — Похоже. Или исследовал. Или, если хотите мою параноидальную версию… — Хочу, — сказал Бут. — Он приехал в Сноу-Хейвен не только ради романтического домика в снегу. Бреннан медленно подняла взгляд на агента. — Он мог использовать поездку как прикрытие. — Или хотел тебе что-то показать, — сказал Бут. — Или втянул тебя в это, сам не понимая. — Или понимал. Бут не ответил. Потому что тоже подумал об этом. И потому что мысль о том, что Дэниел мог привести её сюда не только ради отдыха, задела в нём не только агента. Мужчину тоже. Ревность тут же сменилась злостью: если Уитмор знал об опасности и всё равно взял её с собой, Бут не был уверен, что ограничится официальным допросом, когда найдёт его живым.

***

Старый каток находился на окраине города, за складскими постройками и линией голых деревьев. Когда-то здесь, вероятно, смеялись дети, играла музыка, продавали горячий шоколад. Теперь здание выглядело как замёрзшее воспоминание: покосившиеся стены, разбитые фонари, деревянная обшивка, на которой время оставило трещины. Шериф всё же отправила туда патруль заранее — и именно поэтому третье тело нашли до того, как убийца успел превратить его в очередную идеальную картину. … Под навесом, почти у заднего входа, среди тающих сугробов лежал мужчина в рабочей куртке. Лицо частично укрывал капюшон, снег вокруг впитал кровь, но даже сквозь серый налёт льда проступали красные мазки. Рейес встретила их у входа. — Владелец лавки старьёвщика. Томас Грей. Пропал два дня назад. Сестра заявила сегодня утром. Запах заметили соседи, когда пришли проверить трубы. Бреннан уже присела у тела. — Мужчина около пятидесяти. Телосложение среднее. Следы борьбы выражены сильнее, чем у предыдущих жертв. Под ногтями волокна. На запястье — тот же знак, но нанесён глубже. — Почему глубже? — спросил Бут. — Возможно, сопротивлялся. Убийца спешил или был зол. Она аккуратно приподняла край воротника, не касаясь кожи напрямую. — Бечёвка. Деревянный амулет. Такой же тип резьбы. Бут присел рядом. — Старьёвщик, архивистка, продавщица свечей. Все могли иметь дело со старой историей города. — Или с одним предметом, — сказала Бреннан. — Каким? — Тем, что Дэниел искал. Они переглянулись. Ветер прошёл по старому катку, заставив где-то в глубине здания скрипнуть доску. Бут мгновенно повернулся на звук, рука почти автоматически легла ближе к оружию. — Там кто-то есть? — спросила Рейес. — Или здание разваливается, — сказал Бут. — Никто не входит один. Бреннан поднялась слишком резко и едва заметно пошатнулась. Бут протянул руку, но остановился, не коснувшись. Она заметила и, к его удивлению, не отстранилась. — Головокружение? — спросил он тихо. — Незначительное. — Это значит «да». — Это значит «незначительное». — Кости. Она выдохнула. — Да. Но я могу продолжать. — Конечно можешь. Вопрос в том, должна ли. — Сейчас должна. Он хотел спорить. Очень хотел. Но рядом было тело, возможная связь с её аварией и исчезнувший мужчина. Бреннан не ушла бы, даже если бы помнила всё. Без памяти — тем более: дело стало для неё единственным способом удержаться за собственную компетентность. — Пять минут, — сказал Бут. — Потом в машину. — Десять. — Семь. — Это произвольный компромисс. — Зато быстрый. — Принимаю. Обыск старого катка дал больше вопросов, чем ответов. В подсобке нашли следы свежей грязи, обрывок дорогой ткани и пятно крови на деревянной раме. Криминалисты округа упаковали всё, но Бут настоял, чтобы часть образцов отправили в Джефферсоновский институт. Ходжинс на громкой связи почти плакал от счастья, получив обещание реальных микрочастиц. — Наконец-то цивилизация, — заявил он. — Я уже начал думать, что местные будут хранить улики в пакетах для печенья. — Ходжинс, — сказала Сароян, подключившаяся к звонку. — Если ты ещё раз оскорбишь коллег из округа, я лично отправлю тебя извиняться. — Кэм, они ходили по снегу вокруг тела. — И всё же. — Это преступление против следовой картины. — В отличие от убийства, которое является преступлением против человека, — сухо напомнила заведующая отделом. — Сосредоточься. Голос Сароян подействовал на Бреннан странно. Она слушала молча, почти не моргая. — Это Кэмилла Сароян? — спросила она. — Да, — ответил Бут. — Руководитель отдела. — У неё командный голос. — О да. Сароян услышала. — Доктор Бреннан? — Да. Пауза была короткой, но в ней поместилось многое: страх, облегчение, боль. — Рада слышать вас, — сказала Камилла. — И, прежде чем вы начнёте спорить, я официально подтверждаю: вы не должны работать в вашем состоянии. — Тогда зачем вы прислали материалы? — Потому что я также знаю, что вы всё равно будете работать. Я предпочитаю контролируемую катастрофу неконтролируемой. Бреннан задумалась. — Это рационально. — Вот видите, агент Бут? Она всё ещё может оценить здравый подход. — Кэм, не поддерживай её, — мрачно сказал Бут. — Я поддерживаю науку. Вас — по ситуации. Даже Бреннан почти улыбнулась. И Сароян, судя по короткому молчанию в трубке, это услышала — не звуком, а каким-то профессиональным шестым чувством человека, который слишком много лет руководил лабораторией, полной упрямцев.

***

Когда они вернулись в коттедж, город уже готовился к вечеру следующего дня, хотя в их ощущениях время окончательно сбилось. Из пекарни на углу доносился запах ванили и корицы, витрины переливались гирляндами, на детской площадке кто-то оставил недоделанного снежного ангела. Всё вокруг дышало Рождеством — светом, теплом, ожиданием. Но в доме у леса праздничность казалась осторожной, будто не решалась войти без разрешения. Бреннан стояла у окна с чашкой в руках. На улице дети лепили снеговика, споря, какие ветки выбрать для рук. Она смотрела на них долго и тихо. Не как учёный, не как следователь, а как человек, который пытается понять, что в чужой радости кажется таким знакомым. Её лицо было усталым. Не только от сотрясения, не только от мест преступлений. От того, что каждый день приносил ей новые факты, но не возвращал целого. — Без сахара, крепкий, как ты любишь, — раздался голос сзади. Она взяла кружку из рук Бута. Пахло кофе и чем-то почти родным: дымом от камина, холодной шерстью, его кожаной курткой, усталостью после работы. Или, возможно, это мозг снова пытался соединить несоединимое. — Ты уверен, что я люблю именно такой? — Нет. Но ты каждый раз морщишься от сладкого так, будто оно лично тебя оскорбило. Она сделала глоток. — Горечь честнее. — Вот это звучит как фраза для твоей книги. — Я писала книги? — Да. Успешные. С трупами, сексом и гораздо большим количеством прилагательных, чем в твоих научных статьях. Она повернулась к нему. — Сексом? — Ты правда хочешь, чтобы я сейчас обсуждал с тобой твои романы? — Это часть моей биографии. — Это часть, которую я оставлю Энджеле. Она справится без того, чтобы я умер от неловкости. Бреннан слабо улыбнулась, но улыбка быстро исчезла. — Я не понимаю, почему ты мне так знаком. Я не помню тебя. Не помню Энджелу, Камиллу, Ходжинса. Но с тобой… не возникает отторжения. Наоборот. Возникает спокойствие. Это нелогично. Бут прислонился плечом к стене. Он мог бы сказать что-нибудь лёгкое. Что-то вроде: «Я вообще успокаивающий парень». Но фраза застряла. Потому что её признание было не романтическим жестом. Для Бреннан это был факт, который она не могла объяснить, и именно поэтому он пугал её. — Не всё, что нелогично, неправильно, — сказал он. — Раньше я согласилась бы с этим? — Нет. — А теперь? — Теперь ты можешь удивить нас обоих. Она посмотрела на него внимательнее. — Сили. Он замер. — Ты уже говорила моё имя сегодня. — Да. Но сейчас я сказала его намеренно. — Это хорошо? — Не знаю. Но оно не кажется чужим. Он опустил взгляд, будто ему понадобилась секунда, чтобы справиться с этим простым предложением. Имя. Всего лишь имя. Но из её уст оно прозвучало так, будто в тёмной комнате кто-то нащупал выключатель и свет ещё не загорелся, но палец уже нашёл кнопку. — Тогда да, — сказал он. — Это хорошо. — Я была важна для тебя? — спросила она. Вопрос прозвучал прямо, почти беззащитно. Бут мог бы ответить красиво. Мог бы сказать то, что в другой истории, возможно, звучало бы правильно. Но с Бреннан красивые слова часто становились стеной, а не мостом. — Да, — сказал он. — Очень. — Насколько? Он усмехнулся тихо, без веселья. — Настолько, что я делал глупости и называл их принципами. — Пример? — Ждал. Обижался. Делал вид, что не жду. Снова ждал. Плохая стратегия, если честно. — Почему ты не ушёл? — Уходил. Она нахмурилась. — Но вернулся. — Всегда. — Почему? Бут посмотрел на неё. На женщину, которая знала его имя, но не их историю. На человека, который мог снова стать прежним или не стать. На Бреннан, которой нельзя было вручить прошлое как обязанность. Он вдруг понял, что самый честный ответ не будет красивым. И именно поэтому, возможно, подойдёт. — Потому что с тобой было трудно, — сказал он наконец. — Но без тебя было хуже. Она молчала. И, кажется, поняла ровно столько, сколько могла. Не всё. Не прошлое. Не годы, в которых он ждал, ошибался, любил, злился и снова возвращался. Но в её взгляде появилось что-то мягкое и осторожное, как след на свежем снегу: ещё не дорога, но уже направление. Молчание повисло между ними, полное слов, которые никто не решался произнести. … Позже, ближе к вечеру, стук в дверь разрушил это хрупкое равновесие. На пороге стоял мэр Сноу-Хейвена — невысокий мужчина в шерстяном пальто и красном шарфе, с лицом человека, который привык открывать ярмарки, а не приносить извинения федеральным агентам. Вместе с двумя подростками он привёз маленькую ёлку в деревянной кадке. — В знак благодарности, — сказал мэр, смущённо кашлянув. — За помощь. И… ну, город сейчас немного напуган. Людям важно видеть, что вы здесь. Бут хотел сказать, что ёлка не помогает ловить убийц. Бреннан опередила его. — Растение в помещении не повышает эффективность расследования. Мэр растерялся. — Ну… оно создаёт праздничное настроение. — Праздничное настроение также не повышает эффективность расследования. — Спасибо, — быстро вмешался Бут, забирая кадку. — Она имеет в виду: очень мило. — Я не это имела в виду. — Но мы всё равно спасибо. Когда дверь закрылась, Бреннан посмотрела на маленькую ёлку с явным сомнением. — Я была человеком, который украшал деревья? — Не особо. — Тогда почему ты улыбаешься? — Потому что это маленький город, Рождество, у нас серийный убийца с любовью к местной истории, пропавший археолог и ёлка от мэра. Даже для моей жизни это перебор. — Это не смешно. — Нет. Но если не шутить, станет хуже. Она приняла это, как принимала не все, но некоторые его объяснения: без согласия, но с пониманием. Они всё же поставили ёлку у окна. Бут развесил огоньки, которые мэр предусмотрительно оставил в коробке, а Бреннан с удивлением обнаружила, что автоматически распределяет украшения по размеру, весу и цвету. Красные шары — глубже, ближе к стволу. Светлые — на внешние ветки. Деревянные фигурки — равномерно, без перегруза одной стороны. Даже без памяти симметрия казалась ей не вкусом, а необходимостью. Она не помнила свою квартиру, свои книги, свой кабинет. Но знала, что тяжёлый шар нельзя вешать на тонкую ветвь, а композиция без баланса раздражает глаз. — У тебя академически идеальная ёлка, — усмехнулся Бут, отступая на шаг. — Возможно, я была перфекционисткой, — задумчиво сказала она. — Возможно? Бреннан, ты однажды поправила расположение вещественных доказательств на чужой доске, потому что «асимметрия мешала анализу». Она повернулась к нему. Голос стал тихим, но твёрдым: — Не говори мне, кто я была. Бут сразу замолчал. Она сама, кажется, удивилась резкости, но не отступила. Руки её застыли на коробке с украшениями. В свете гирлянд лицо казалось мягче, но взгляд — таким же прямым, как на месте преступления. — Я хочу узнать это сама. Не по рассказам. Не потому, что все вокруг будут подставлять мне готовые ответы. Я благодарна за факты. Но я не хочу быть реконструкцией прежней женщины, составленной другими людьми. Он медленно кивнул. — Хорошо. — Ты обиделся. — Нет. — Это неправда. Он вздохнул. — Немного. Но я переживу. — Почему? — Потому что ты права. Она посмотрела на ёлку. Огоньки отражались в стекле, а за ним снег продолжал сыпаться, как вечный шёпот памяти, что где-то рядом. — Я не хочу потерять то, кем была, — сказала Бреннан тише. — Но и не хочу, чтобы меня заставляли вернуться в форму, которую я не помню. — Никто не заставит. — Ты тоже? Бут выдержал её взгляд. — Я тоже. — Даже если я не стану прежней? Ответ дался ему не сразу. И Бреннан, конечно, заметила паузу. Она всегда замечала паузы. Может быть, именно поэтому он не стал торопиться. Ответ должен был быть не быстрым, а честным. — Даже тогда, — сказал он наконец. Она кивнула. Не улыбнулась, не поблагодарила, не сделала шаг навстречу. Просто снова повернулась к ёлке и поправила один криво висящий деревянный шар. Бут наблюдал за ней и впервые понял, что его страх был не в том, что она не вспомнит. Настоящий страх был в другом: если она найдёт себя заново, она может выбрать путь, на котором он окажется не нужен. И всё равно он должен будет дать ей этот выбор. … За окном снег укрывал Сноу-Хейвен, старую церковь, лесную дорогу, заброшенный каток и следы, которые убийца, возможно, хотел оставить. В доме горели огоньки на маленькой ёлке. Бреннан стояла рядом с ним — не прежняя, не новая, ещё не собранная до конца. Просто живая. И, быть может, именно в эту ночь она снова начинала находить себя. Не по чужим словам. Не по фактам из отчёта. А по ощущениям, которые упрямо пробивались сквозь тишину — как свет сквозь снег.