Незабываемое Рождество доктора Бреннан.

Утро в Сноу-Хейвене началось слишком мирно для города, где за последние сутки нашли три тела. Снег лежал на крышах ровным белым слоем, витрины маленьких лавок сияли гирляндами, над дверью пекарни покачивался венок с красной лентой, а у ратуши двое рабочих устанавливали деревянную сцену для рождественского хора. Если смотреть только на центральную площадь, можно было поверить, что никакой тени здесь нет. Что старый каток, церковь, лесной дом и кровь на снегу принадлежат другому месту, другому времени, другой истории. Бут давно перестал верить таким картинкам. Он стоял у окна гостевого коттеджа с кружкой остывшего кофе в руке и смотрел, как за деревьями светлеет небо. В доме было тихо. Маленькая ёлка, которую вчера привёз мэр, всё ещё мерцала у окна, и от её огоньков на стекле дрожали слабые золотые отражения. Бреннан спала наверху. Или, по крайней мере, лежала в своей комнате достаточно тихо, чтобы он мог сделать вид, будто она спит. Сделать вид было проще, чем признать: он прислушивался к каждому её движению. После вчерашних выездов, анализа тел, головокружения на старом катке и разговора у ёлки ей нужен был отдых. Врач сказал бы — категорически нужен. Сароян сказала бы то же самое, только тоном, после которого даже Ходжинс притих бы на несколько минут. Проблема была в том, что отдыхать Бреннан умела ещё хуже, чем признавать слабость. … На кухонном столе лежали папки, распечатки и фотографии, которые шериф Рейес передала Буту поздно ночью. Материалы по телам. Материалы по пропаже Дэниела Уитмора. И отдельная папка — по аварии. Именно она не давала ему сесть, выдохнуть, закрыть глаза хотя бы на двадцать минут. Сначала всё выглядело как несчастный случай: тонкая прозрачная корка льда на дороге, почти невидимая на тёмном асфальте, плохая видимость, поворот, потеря управления. Чёрный лёд — так это называли водители. Чёрный лёд, метель, неудачный участок дороги, плохое совпадение. Он хотел в это верить. Очень хотел. Несчастный случай был страшным, но понятным. Несчастный случай не выбирал жертву. Не ждал на дороге. Не знал, кто сидит в машине. Но фотографии с места аварии говорили совсем другое. Это не было случайностью. … Бут положил кружку на стол, взял верхний снимок и снова нахмурился. Две колеи у обочины. Официально — следы машины Уитмора, уходящей в занос. Но за ними, чуть выше по дороге, там, где патрульные сначала не стали очищать снег, виднелся другой рисунок. Широкий, более тяжёлый протектор. Он появлялся рядом с полосой торможения, исчезал возле деревьев, потом снова проступал на снимке, сделанном с другого угла. Не полный след. Не то, что можно сразу занести в отчёт как доказательство второго автомобиля. Но достаточно, чтобы опытный агент перестал называть это аварией. Он разложил рядом ещё три фотографии: обломки пластика, кусок тёмной краски на снегу, повреждение задней части внедорожника Дэниела, которое в первичном протоколе назвали следствием удара о склон. Бут смотрел на снимок и чувствовал, как внутри поднимается холодная злость. Не горячая, не слепая — хуже. Та, которая делает руки спокойнее, голос тише, взгляд жёстче. Кто-то ударил машину сзади или сбоку. Кто-то заставил её уйти с дороги. Кто-то выбрал момент, поворот, снег — и её. А потом, пока Бреннан лежала без сознания, этот кто-то исчез. Возможно, вместе с Дэниелом. Возможно, оставив его умирать где-то в лесу. Возможно, забрав живым. Бут провёл ладонью по лицу и заставил себя не смотреть на лестницу. Сказать ей сейчас? Нет. Нельзя. Не потому, что она не выдержит. Как раз выдержит. Встанет, потребует фотографии, начнёт задавать правильные вопросы, сядет за стол, забудет о головной боли, о сотрясении, о том, что её собственная жизнь только что оказалась объектом чьего-то плана. Она выдержит так хорошо, что это и будет опасно. Телефон завибрировал. На экране высветилось имя Сароян. — Бут, — тихо ответил он, отходя ближе к кухне. — Ты спал? — спросила Кэм без приветствия. — Доброе утро, Кэм. Я тоже рад тебя слышать. — Значит, нет. — Ты позвонила, чтобы угадать мой режим сна? — Я позвонила, чтобы убедиться, что ты ещё способен отвечать на вопросы без огрызаний. — Плохая новость: нет. — Я это заметила. Он устало усмехнулся. — Что у тебя? — Ходжинс закончил первичный анализ фотографий аварии и материалов с катка. Я говорю «первичный», потому что без реальных образцов он чувствует себя оскорблённым как учёный и как человек. — Для него это будни. — Не совсем. Он нашёл следы автомобильной краски на фрагменте, который местные приняли за часть машины Уитмора. Судя по оттенку и составу покрытия, это не его внедорожник. Бут медленно закрыл глаза. — Второй автомобиль. — Вероятно. — Цвет? — Тёмный. Чёрный или тёмно-серый. Без образца точнее не скажу. Ещё есть частицы хвойной смолы и старой дорожной соли — не с главной трассы. Больше похоже на лесные служебные дороги. Он посмотрел на карту, разложенную на столе. — Там рядом старые лесовозные подъезды. — Ходжинс уже об этом кричал. Энджела строит карту маршрутов. Свитс просит поговорить с тобой. — Нет. — Это был не вопрос. — Кэм… — Бут. Дай ему две минуты. Если он начнёт разбирать твои чувства, можешь повесить трубку. Я официально разрешаю. — Какая щедрость. — Я руководитель. Я умею мотивировать. В трубке на секунду зашуршало, потом прозвучал голос Свитса — осторожный, слишком бодрый для человека, которому явно приказали быть полезным и не раздражать. — Бут? Как ты? — Всё. Трубку кладу. — Ладно, ладно. По делу. Если убийца подстроил аварию и оставляет тела в местах, связанных с историей города, он не просто убивает. Он создаёт последовательность. Сценарий. — Свитс, я не на лекции. — Я сокращаю. Ему важно, чтобы доктор Бреннан смотрела. Анализировала. Реагировала. Он не просто оставляет тела — он втягивает её в диалог. Бут сжал телефон. — Она его не помнит. — Это может быть частью проблемы. Если он ожидал реакции от прежней Бреннан, а получил женщину без памяти, он может усилить стимулы. — По-английски. — Он может стать опаснее. Более демонстративным. Более личным. В комнате стало слишком тихо. Даже холодильник будто перестал гудеть. — Спасибо, — сказал Бут после паузы. — Очень успокоил. — Я не для этого звоню. — Заметно. — Тебе нужно не отрезать её от информации, а дозировать её. Быть рядом, когда она узнаёт правду. У доктора Бреннан всегда были сложные отношения с отсутствием контроля. Даже без памяти это, судя по всему, никуда не делось. — Я знаю. — И ещё. Не превращай её восстановление в расследование. Она не улика. Бут посмотрел на стол, на фотографии, на белые края снимков. — Она уже сказала мне это. — Значит, слушай её. Он не ответил. Потому что злился. Не на Свитса. На то, что психолог был прав. На то, что Бреннан была права. На то, что он всё равно хотел спрятать её от правды, будто правда не найдёт дорогу сама. Наверху скрипнула половица. — Мне пора, — сказал Бут. — Бут… — Две минуты прошли. Он отключил связь. … Бреннан спустилась через несколько минут. Волосы были собраны небрежно, на лице ещё оставалась сонная бледность, но взгляд уже был внимательным. Она остановилась на нижней ступени, посмотрела на стол, на папки, на слишком быстро закрытую фотографию под рукой Бута. — Ты не спал. — Доброе утро и тебе. — Это не ответ. — Это приветствие. Люди используют их, чтобы разговор не начинался как допрос. — Мы часто начинали разговоры как допрос? — Почти всегда. — Тогда эта стратегия не была эффективной. — Зато знакомой. Она спустилась до конца и подошла к столу. — Что ты скрываешь? — Кофе сначала. — Ты действительно думаешь, что кофе снизит моё желание получить информацию? — Нет. Но у меня будет хотя бы две минуты, когда ты не будешь смотреть на меня так, будто я подозреваемый. Она оценила его взглядом. — Одна. — Полторы. — Это произвольный компромисс. — Да. Мы уже выяснили, что я люблю такие. Он поставил перед ней кружку и тарелку с тостами. Корица, поджаренный хлеб, немного масла. Ничего сложного. Но Бреннан посмотрела на завтрак так, будто не ожидала этого маленького проявления заботы. Потом села, взяла тост и сделала один укус. — Слишком сладко. — Там почти нет сахара. — Корица создаёт иллюзию сладости. — Утром ты особенно беспощадна. — Я просто точна. — Вот именно. Она сделала ещё один укус, потом указала взглядом на папку. — Теперь. Бут сел напротив. Прятать дальше было бессмысленно. С Бреннан это редко работало, а с нынешней Бреннан, лишённой воспоминаний и потому цепляющейся за любую несостыковку, — тем более. Он разложил перед ней фотографии. Не все. Только те, которые можно было показать без того, чтобы сразу бросить её в самый центр ужаса: колеи, обломок, повреждение задней части внедорожника, схему дороги. — Похоже, авария была не аварией. Она не вздрогнула. Только пальцы на кружке сжались чуть крепче. — Объясни. — Первичный отчёт списал всё на чёрный лёд. Это было удобно: снег, поворот, плохая видимость. Но Ходжинс нашёл следы краски, которая не совпадает с машиной Дэниела. И на снимках есть второй протектор. Неполный, но он там. Бреннан наклонилась над фотографиями. Лицо стало спокойным до пугающего. Та самая рабочая маска, за которой раньше всегда скрывались все личные реакции. — Второй автомобиль двигался позади? — Вероятно. — Удар? — Возможно. Или вытеснение с дороги. Мне нужно больше данных. — Дэниел? — Пока ничего. — Ты думаешь, он мог быть причастен? Бут задержал ответ на долю секунды. — Я думаю, он знал больше, чем сказал тебе. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть без того, чтобы начать обвинять пропавшего человека, которого мы ещё не нашли. Она кивнула. Слишком спокойно. — Значит, кто-то хотел убить меня. Слова повисли в кухне без драматического эффекта. Просто факт. И от этого стало хуже. — Или остановить. Или похитить. Или сорвать что-то, связанное с Дэниелом. — Но я была в машине. — Да. — И мои документы исчезли. — Да. — И теперь тела связаны с символом, который был у Дэниела. — Да. — Тогда вероятность, что я случайный участник, низкая. — Кости… — Я не делаю эмоциональный вывод. Я устанавливаю степень вероятности. — А я слышу, как ты говоришь о себе так, будто речь о ком-то другом. Она подняла на него глаза. — Возможно, потому что я и ощущаю себя кем-то другим. Он не нашёлся с ответом. В этом и была главная жестокость: на любое его «ты жива» у неё было «я не знаю, кто эта живая». На любое «ты вернёшься» — «ты не знаешь». На любое «я рядом» — «почему?». — Я хочу увидеть место аварии, — сказала она. — Нет. — Ты сказал это слишком быстро. — Потому что уже знаю, что это плохая идея. — Это место связано с моей травмой и расследованием. — Именно поэтому это плохая идея. — Избегание травмирующих стимулов может усилить тревогу. — Не цитируй мне психологию. Я работаю со Свитсом. У меня иммунитет. — Тогда дай научный аргумент. — У тебя сотрясение, головокружение, провалы памяти, а место аварии находится на обледеневшей дороге, где кто-то мог пытаться тебя убить. Достаточно научно? Она замолчала. Не потому, что согласилась. Потому что признала аргумент сильным. Бут уже знал разницу. — Позже, — сказал он мягче. — Не сейчас. — Ты обещаешь? — Да. — Ты выполняешь обещания. — Стараюсь. Она снова посмотрела на фотографии. И на этот раз он увидел не только концентрацию. Увидел страх, который она не успела спрятать. Настоящий. Не рациональный. Не разобранный на причины. — Если кто-то хотел меня убить, он может попробовать снова. — Поэтому я здесь. — Это не гарантия. — Нет. Но это проблема для него. Она посмотрела на него с почти прежним скепсисом. — Это самоуверенно. — Это тоже проблема для него. На этот раз она почти улыбнулась. Почти.

***

День потянулся нервно, неровно, как старая киноплёнка. Снаружи Сноу-Хейвен готовился к рождественскому вечеру: мэрия проверяла гирлянды, школьный хор репетировал на площади, пекарня выставила в окно имбирные домики, а туристы фотографировались у катка, словно у города не было второй, тёмной стороны. Внутри коттеджа всё было иначе. На столе лежали карты, фотографии, схемы старых зимних маршрутов. Бреннан сидела над ними, иногда делая пометки, иногда замирая, когда узнаваемый термин или движение всплывали из ниоткуда. Бут говорил с Рейес, Сароян, Ходжинсом, иногда со Свитсом, который пытался аккуратно встроить психологический профиль в их хаос. … К обеду Энджела прислала предварительную реконструкцию маршрута, основанную на старых городских планах. На экране ноутбука появились четыре точки: лесной дом, церковь, старый каток, архивный склад. Между ними линия образовывала неровную фигуру, напоминающую ветку ели — почти такую же, как знак на запястьях жертв. — Он буквально рисует символ телами, — сказал Бут. — Не буквально, — автоматически поправила Бреннан. — Тела являются узловыми точками маршрута. Линия существует только на карте. — Спасибо за утешение. — Это не утешение. Это точность. Голос Ходжинса прозвучал из динамика: — И точность прекрасна. Жутко, но прекрасно. Кстати, если соединить аварийный участок с этими точками, получается не часть символа, а место за пределами рисунка. — Что это значит? — спросил Бут. — Либо авария не входила в ритуальный маршрут, либо она была отдельным этапом. Как приглашение. Бреннан долго смотрела на карту. — Приглашение для кого? Никто не ответил сразу. Потому что ответ уже лежал между ними. Свитс, подключённый к конференции, сказал тише: — Для вас, доктор Бреннан. Или для человека, который должен был вас найти. Бут поднял взгляд. — Для меня? — Возможно. Если преступник знает вашу связь, он мог рассчитывать, что ты приедешь. Или что она окажется изолирована. Оба варианта дают ему контроль. — Не нравится мне этот парень, — сказал Ходжинс. — Ты его ещё не видел, — заметила Энджела. — Уже достаточно. Бреннан почти не двигалась. Только пальцы медленно скользили по краю карты. — Он не просто убивает. Он конструирует ситуацию. Вы правы, доктор Свитс. Это контроль. Но контроль над чем? Над городом? Над мной? Над расследованием? — Иногда преступник выбирает жертву как зеркало, — сказал психолог осторожно. — Он хочет, чтобы вы увидели его. Не просто поймали. Увидели. — Это нарциссическая мотивация? — Возможно. Или личная обида. — Я не помню людей, которые могли быть мной обижены. Бут сухо усмехнулся. — Список мог быть длинным. Она повернулась к нему. — Это шутка? — Немного. — Неуместная. — Знаю. — Но, возможно, точная. — Добро пожаловать обратно, Кости. Она не улыбнулась, но взгляд стал мягче на секунду.

***

Ближе к вечеру Рейес позвонила снова. Бут ответил на кухне, но Бреннан всё равно услышала его интонацию и поднялась ещё до того, как он положил трубку. — Где? — спросила она. Он посмотрел на неё. — У старой лыжной трассы. Туристы нашли часть тела под снежным сходом. Рейес говорит, похоже, оно лежало там дольше остальных. — Я еду. — Даже не споришь для приличия? — Нет. — Кости… — Если тело лежало дольше, оно может быть первым в последовательности. Или ключом к ней. — У тебя опять болела голова час назад. — Боль уменьшилась. — Ты врёшь. — Боль терпимая. — Это не то же самое. — Но функционально достаточно. Бут посмотрел на неё, потом на куртку, висящую у двери. Он понимал, что проиграл раньше, чем начал спор. — В машине будешь сидеть, пока я не скажу, что место безопасно. — Я не ребёнок. — Нет. Ты хуже. Ребёнок иногда слушается. — Это оскорбление. — Нежное. Она прищурилась. — Ты используешь мои же формулировки против меня. — Учусь у лучших.

***

Дорога к старой лыжной трассе шла через лес. Фары выхватывали из темноты стволы деревьев, снежные насыпи, покосившиеся указатели с выцветшими стрелками. Когда-то здесь, вероятно, были зимние развлечения, туристы, горячий шоколад и фотографии на память. Теперь дорога выглядела так, будто сама память города пыталась спрятаться среди деревьев. Бреннан молчала, пальцы лежали на коленях слишком неподвижно. Бут видел это боковым зрением. Видел, как она сжимает их сильнее на поворотах. Тело помнило аварию, даже если разум не давал картинок. И это пугало её сильнее, чем она хотела признать. — Холодно? — спросил он. — Нет. — Голова? — Терпимо. — Это уже второй раз, когда ты используешь это слово. Мне оно не нравится. — Потому что оно не даёт тебе достаточно контроля. Он невесело усмехнулся. — Удар ниже пояса, Кости. — Я не целилась. — Вот именно поэтому и попала. Она отвернулась к окну. Несколько секунд в машине звучал только шум шин по насту. — Внутри всё сжимается, — сказала Бреннан вдруг. — Когда дорога поворачивает. Я понимаю, что это физиологическая реакция на травматический стимул. Но понимание не уменьшает ощущение. Бут сбросил скорость. — Хочешь остановиться? — Нет. — Уверена? — Нет. Но хочу продолжать. Он кивнул. Это он понимал слишком хорошо. … У старой трассы их встретили прожекторы, лента оцепления и лица людей, которые уже перестали рассчитывать на спокойное Рождество. Шериф Рейес стояла рядом с коронером округа, низким мужчиной в плотной куртке, который выглядел недовольным всем: погодой, временем суток, состоянием тела и присутствием федерального агента. Бут предъявил удостоверение больше по привычке, чем по необходимости. — Доктор Бреннан останется позади, пока мы не убедимся, что склон стабилен, — сказал он сразу. Бреннан посмотрела на него. — Это разумно. Он удивился. — Правда? — Да. Повторный снежный сход может уничтожить улики и причинить травмы. Я не возражаю против рациональных ограничений. — Надо записать дату. — Сарказм снижает убедительность. — Зато повышает настроение. … Тело нашли под обрывом, на краю старой лыжной трассы, где снег частично сполз после дневного потепления. Сначала туристы увидели руку. Потом вызвали полицию. Коронер уже расчистил часть снега, но оставил основную позицию нетронутой. Бреннан подошла только после разрешения, медленно, внимательно, будто каждый шаг имел значение. Человек был мёртв давно. Не сутки. Не двое. Холод сохранил ткани, но снег, давление и животные сделали своё. Лицо было повреждено, одежда частично разорвана, одно бедро обнажено, кожа синеватая, с тёмными участками. На костях таза и рёбер виднелись следы, от которых Бреннан застыла. Бут заметил это мгновенно. — Что? Она не ответила. Присела ближе, дыхание стало поверхностным. Взгляд двигался от повреждения к повреждению, как будто она читала текст, написанный на языке, который знала, но не помнила, когда выучила. — Эти надрезы, — сказала она наконец. — Они не такие, как на остальных. — Чем отличаются? — Глубина. Угол. Последовательность. Здесь не просто отметина. Здесь попытка воспроизвести метод расчистки мягких тканей вокруг костных ориентиров. Коронер нахмурился. — Вы хотите сказать, это сделал профессионал? — Нет. Профессионал сделал бы чище. Это подражание. — Подражание кому? — спросила Рейес. Бреннан медленно подняла глаза на Бута. В них впервые за день был настоящий страх. Не рациональная тревога, не раздражение от неизвестности. Личный, почти беззащитный ужас. — Мне. Тишина стала такой плотной, что даже ветер казался громким. На этот раз тело говорило не о жертве. Оно говорило о ней. — Объясни, — сказал Бут тихо. Она сглотнула. — Я не помню конкретных случаев. Но знаю технику. При работе с частично мумифицированными останками или сложными повреждениями тканей иногда используют очень точную последовательность доступа к костным структурам, чтобы не нарушить следы травмы. Это не стандартная процедура для любого патологоанатома. Скорее специализированная судебно-антропологическая практика. И здесь кто-то пытается её повторить. Неправильно. Грубо. Но узнаваемо. — Кто мог это знать? — Коллеги. Студенты. Люди, читавшие мои статьи. Люди, присутствовавшие на моих лекциях. Любой, кто достаточно внимательно изучал мою работу. Бут сжал челюсть. — Значит, это не просто местная легенда. — Нет. Местная легенда — оболочка. Почерк — другой. — Твой. Она резко посмотрела на него. — Не мой. Чужой человек использует элементы моей методики. Это не одно и то же. — Я знаю. — Нет, — голос её стал жёстче. — Важно формулировать точно. Это не мой почерк. Это искажение. Подражание. Присвоение. Он поднял руки, сдаваясь. — Хорошо. Чужой почерк. Бреннан снова посмотрела на тело. И вдруг её пальцы сами начали работать: расчистка снега у края таза, визуальная оценка положения, сравнение повреждений, приблизительная дата смерти по состоянию тканей и окружающей среды. Она говорила вслух, словно объясняя кому-то — не Буту, нет. Самой себе. Той, другой Бреннан, которая будто стояла рядом и которой было позволено помнить. — Смерть наступила раньше остальных. Минимум пять дней, возможно больше, с учётом низкой температуры. Положение тела вторично. Повреждения рёбер не соответствуют падению со склона. Перелом таза мог возникнуть при ударе, но характер повреждений мягких тканей указывает на посмертное вмешательство. Он хотел, чтобы это выглядело как падение. Но потом добавил знаки. Не удержался. — Он учился, — сказал Бут. — Или репетировал. Слова ударили обоих одновременно. Рейес выругалась тихо и отошла к своим людям. … Коронер начал диктовать заметки. Бут же остался рядом с Бреннан, не касаясь, но достаточно близко, чтобы поймать, если она снова пошатнётся. — Дыши, Кости. — Я дышу. — Не так, будто сдаёшь экзамен самой себе. Она на секунду закрыла глаза. — Он знает меня. — Возможно, знает твою работу. — Это не утешает. — Я не пытался. Она открыла глаза. В них было слишком много всего: страх, злость, растерянность, почти физическая потребность понять. Бут знал этот взгляд. Раньше он означал, что она не остановится, пока не соберёт кость за костью, факт за фактом, правду целиком. Теперь к этому прибавилось другое: она искала не только убийцу. Она искала себя в следах, которые кто-то исказил и бросил ей под ноги. — Он хочет, чтобы я это увидела, — сказала она. — Да. — Тогда он знает, что я жива. Бут посмотрел на тёмный лес за линией фонарей. — Да. … Где-то среди деревьев хрустнула ветка. Один раз. Сухо, слишком отчётливо для случайного снега. Бут мгновенно повернулся, рука легла на оружие. — Свет туда! — бросил он. Патрульный направил фонарь между стволов. Луч выхватил только снег, чёрные ветви и старый знак лыжной трассы, наполовину скрытый инеем. Никого. Но ощущение чужого взгляда не исчезло. Оно стало частью ночи. Он был рядом. Или хотел, чтобы они так думали. — Он был здесь, — сказала Бреннан. — Возможно. — Не говори так, чтобы успокоить меня. Я не успокаиваюсь от неточных формулировок. Он посмотрел на неё. — Да. Возможно, был. — И видел, как я нашла его ошибку. — Тогда пусть знает, что ты умнее. — Это может его разозлить. — Хорошо. — Это опасно. — Для него тоже. Она не стала спорить. В этом молчании было что-то почти прежнее.

***

Дом казался темнее, когда они вернулись. Только огоньки маленькой ёлки горели у окна — тусклые, неподвижные, как будто даже рождественский свет устал сопротивляться лесной тьме. Бреннан сняла куртку, но не пошла наверх. Села на край дивана, не касаясь спинки, и взяла тонкую книгу по остеологии, найденную на полке. Перелистывала страницы медленно, пальцами, будто трогала не бумагу, а границу между настоящим и тем, что пряталось за ней. Бут запер дверь. Потом проверил окна. Потом снова дверь. Она заметила. — Ты делаешь это уже второй раз. — Проверяю. — Я вижу. — Тогда зачем говоришь? — Чтобы ты понял, что я вижу. — Понял. Он сел напротив, но не сразу. Сначала ещё раз посмотрел в окно. Лес стоял неподвижно, слишком чёрный за стеклом. — Ты не спишь сегодня, — сказал он. — Вероятно, нет. — Голова? — Болит. — Наконец-то честный ответ. — Я была честна и раньше. Просто использовала менее эмоционально окрашенные формулировки. — Конечно. Она посмотрела на книгу. — Я узнала схему перелома таза при падении с высоты. Даже раньше, чем прочла подпись под иллюстрацией. Это странно. — Не для тебя. — Ты снова говоришь о прежней мне. — Да. Прости. — Нет. Сейчас это не вызвало раздражения. Он поднял глаза. — Правда? — Да. Возможно, потому что мне нужно за что-то держаться. Бут замолчал. Вот это было новое. Не само признание — Бреннан всегда держалась за факты. Новым было то, что она сказала это вслух. Не спрятала за теорией, не назвала потребностью в данных, не сделала вид, что речь о профессиональной необходимости. — Держись, — сказал он. — За что угодно. За книгу. За дело. За меня, если понадобится. Она долго смотрела на него. — Ты всегда так говорил? — Не всегда. Иногда я говорил глупости. — Например? — «Всё будет хорошо». — Это не всегда глупость. — С тобой — рискованно. Ты сразу требовала доказательств. — Логично. — Вот именно. Её пальцы остановились на странице. — Кто я, Сили? На самом деле? Он вздрогнул не от вопроса, а от имени. Она произнесла его тихо, без усилия, почти привычно. И это сделало вопрос только тяжелее. Потому что раньше он хотел бы ответить сразу: ты Кости. Моя Кости. Лучшая, упрямая, невозможная. Но теперь этого было мало. И слишком много. — Ты хочешь факты или мою версию? — И то, и другое. — Факты: ты доктор Темперанс Бреннан. Судебный антрополог. Одна из лучших в мире. Работаешь в Джефферсоновском институте. Помогаешь ФБР раскрывать убийства. Пишешь книги. Знаешь больше о костях, чем большинство людей — о самих себе. — А твоя версия? Он выдохнул. — Ты человек, который не верит, что мёртвым нужна защита, но всё равно защищает их лучше всех. Ты можешь быть резкой. Иногда жестокой, даже не замечая. Ты ненавидишь, когда люди врут, но сама умеешь прятаться так хорошо, что рядом с тобой можно стоять годами и всё равно не понять, где дверь. Ты спасала людей, хотя говорила, что просто выполняешь работу. И ты… — Он остановился. Подобрал слово не красивое, а честное. — Ты меняла всё вокруг себя. Даже когда не пыталась. Бреннан слушала неподвижно. В её лице не было узнавания, но было внимание — глубокое, почти болезненное. — А ты? — спросила она. — Кто ты для меня? Бут посмотрел на свои руки. Солгать было бы проще. Сказать «партнёр». «Друг». «Агент». Всё это было правдой, но снова не всей. — Я тот, кто был рядом, когда ты позволяла, — сказал он наконец. — И часто даже когда не позволяла. — Это звучит навязчиво. Он хрипло усмехнулся. — Да. Ты бы сказала именно так. — И всё равно ты оставался. — Да. — Почему? Он посмотрел на неё. На женщину, которая знала его имя, но не их историю. На человека, который мог снова стать прежним или не стать. На Бреннан, которой нельзя было вручить прошлое как обязанность. — Потому что уходить от тебя никогда не получалось надолго. Она опустила взгляд. Не ответила. Но Бут видел: слова остались с ней. Не как воспоминание. Как новая деталь, которую она пока не знала, куда положить. … Позже, когда Бреннан всё же ушла наверх, он достал телефон и набрал Энджелу. В Вашингтоне было поздно, но художница ответила так быстро, будто сидела с мобильным в руке. — Бут? — Мне нужно, чтобы ты приехала. На другом конце сразу исчезла сонная мягкость. — Что случилось? Он прошёл к окну, отодвинул занавеску и посмотрел в лес. — Всё стало хуже. Авария была подстроена. Есть ещё тело. Убийца копирует элементы работы Бреннан. Не просто символы города — её методы. Он знает её статьи, лекции или что-то из её прошлых дел. — Господи. — Я не хочу тащить тебя сюда, если… — Даже не заканчивай фразу, — резко сказала Энджела. — Я выезжаю. — Анжела… — Нет. Серьёзно. Не пытайся сейчас быть благородным одиноким ковбоем, ладно? У тебя плохо получается. То есть выглядит эффектно, но практически бесполезно. — Спасибо. — Всегда пожалуйста. Ходжинс тоже захочет, но Кэм, скорее всего, прикуёт его к лаборатории, потому что кто-то должен обрабатывать улики. Я приеду первой. — Ей будет трудно. — Ей? — голос Монтенегро дрогнул. — Или тебе? Бут закрыл глаза. — Обоим. — Тогда тем более. Она может не помнить меня, но я помню её. И я не позволю ей проходить через это только с тобой и твоим героическим комплексом. — У меня нет героического комплекса. — Конечно нет. А у Ходжинса нет теорий заговора. Он впервые за весь день улыбнулся. — Спасибо, Энджела. — Не благодари. Просто держи её в тепле, корми и не пытайся решать за неё, даже когда очень хочется. — Это все сегодня говорят? — Значит, начни слушать. Он хотел ответить, но за окном снова что-то хрустнуло. Не громко. Едва слышно. Но слишком близко. Бут выпрямился. — Я перезвоню. — Бут? Он уже отключил вызов. … Оружие оказалось в руке раньше, чем он успел подумать. Агент погасил свет в гостиной, оставив только гирлянды на ёлке, и медленно подошёл к окну. За стеклом — снег, деревья, чёрные просветы между стволами. Ничего. И всё же он знал это чувство. Чужое присутствие. Наблюдение. Терпеливое, почти наглое. Сверху раздался голос Бреннан: — Сили? — Оставайся наверху. Разумеется, она не осталась. … Через несколько секунд она появилась у лестницы в свитере и с книгой в руке, будто собралась защищаться остеологией. — Что случилось? — Возможно, ничего. — Ты держишь оружие. — Это не всегда означает что-то. — Ложь. Он не отвёл взгляда от окна. — В лесу кто-то был. Она спустилась на несколько ступеней ниже. — Тот же человек? — Не знаю. — Но предполагаешь. — Да. Бреннан посмотрела в тёмное окно. На её лице не было паники. Только та самая собранность, которая пугала его больше паники. — Он проверяет реакцию. — Или пытается нас напугать. — Это тоже проверка реакции. Бут бросил на неё короткий взгляд. — Ты сейчас правда анализируешь поведение человека, который может стоять у дома? — Это помогает не бояться. Фраза прозвучала просто. Без защиты. И именно поэтому ударила его под рёбра. — Иди наверх, — сказал он уже мягче. — Пожалуйста. Она помедлила, потом кивнула. — Позови, если увидишь что-то конкретное. — Да. — Не геройствуй. Он почти усмехнулся. — Ты тоже.

***

На следующее утро лес будто затаился. Солнце едва пробивалось сквозь туман, и всё вокруг — от деревьев до скрипящих под ногами веток — казалось слишком тихим, слишком правильным. Бут почти не спал. Бреннан тоже, хотя сделала вид, что спала достаточно. Они не обсуждали ночной шум, но оба слишком часто смотрели в окно. К полудню пришли результаты по телу со старой лыжной трассы. Коронер подтвердил: смерть наступила раньше остальных, тело было перемещено, а посмертные разрезы нанесены человеком, который имитировал профессиональную методику, но не обладал достаточной квалификацией. Ходжинс нашёл в волокнах с места следы старой музейной упаковочной бумаги и микрочастицы известняка, характерного для архивного подвала. Энджела прислала новое наложение карты. Старый архивный склад оставался последней точкой символа. — Он ведёт нас туда, — сказал Бут. — Да, — ответила Бреннан. — Значит, мы не пойдём так, как он хочет. — Согласна. Он удивлённо посмотрел на неё. — Правда? — Если преступник конструирует маршрут, следование маршруту без изменения условий даёт ему преимущество. Нужно изменить переменные. — Иногда ты говоришь вещи, от которых мне хочется тебя обнять, но я знаю, что ты сочтёшь это неуместным. Она задумалась. — Сейчас — да. Но намерение принято. — Приму как победу.

***

Они вернулись к коттеджу ближе к вечеру после короткой встречи с Рейес у участка. Дом должен был быть пустым. Бут сам запирал дверь. Сам проверял окна. Сам включал сигнализацию, которую местный заместитель шерифа поставил наспех, но довольно грамотно. И всё же, едва они вошли, он понял: внутри кто-то есть. Не угроза. Не та тишина. Другая. С лестницы раздался голос — живой, яркий, чуть дрожащий под напускной бодростью: — Ну уж нет, я не собиралась больше ждать. Я по тебе, Брен, чуть с ума не сошла. Энджела стояла на нижней ступени, в длинном пальто, с растрёпанными после дороги волосами, яркой помадой и глазами, в которых тревога пыталась спрятаться за улыбкой. В руках она держала сумку, с плеча сползал шарф. Она выглядела так, будто ехала без остановок, ругалась с навигатором, плакала в машине и всё равно успела накраситься, потому что Бреннан не должна была видеть её разрушенной. Бут выдохнул первым. — Как ты вошла? — Местный заместитель меня пустил. Я сказала, что я семья. Он поверил. — Ты не семья. — Попробуй сказать это ей. Энджела посмотрела на Бреннан. Улыбка стала мягче. Осторожнее. Бреннан стояла рядом с Бутом, не двигаясь. В её взгляде не было узнавания. Не было радости. Не было того раздражённого тепла, с которым она раньше реагировала на объятия художницы. Только вежливое внимание человека, перед которым стоит незнакомка, явно знающая слишком много. — Привет, — сказала судебный антрополог после паузы. — Простите, мы знакомы? Энджела выдохнула так тихо, что почти никто бы не услышал. Но Бут услышал. И понял, как ей больно. — Да, милая, — сказала Монтенегро. — Очень. Она подошла не сразу. Сделала шаг, остановилась, посмотрела на Бута, будто спрашивая разрешения не у него — у ситуации. Потом всё же подошла и осторожно обняла Бреннан. Не резко, не так крепко, как хотела. Дала возможность отстраниться. Бреннан не сопротивлялась. Но и не обняла в ответ. Руки остались вдоль тела, пальцы чуть напряглись, лицо стало растерянным. Энджела закрыла глаза на секунду. — Всё в порядке, — прошептала она. — Я знаю. Я просто… очень скучала. — Мне жаль, — сказала Бреннан тихо. — Я не знаю, что должна чувствовать. Художница отстранилась, улыбнулась сквозь влагу в глазах и очень аккуратно поправила выбившуюся прядь у её виска. Бреннан позволила. — Ты ничего не должна. Слышишь? Вообще ничего. — Все это говорят. — Значит, хоть в чём-то мы наконец согласны. Бут отвернулся на секунду. Не потому, что не хотел видеть. Потому что видел слишком хорошо. … Позже, когда Бреннан поднялась наверх переодеться, Энджела сидела на кухне, обхватив ладонями чашку кофе. С дороги она выглядела уставшей, но глаза оставались ясными и злыми — не на Бреннан, не на Бута. На всё, что посмело случиться. — Она другая, — сказала художница шёпотом. Бут стоял у раковины, скрестив руки на груди. — Да. — Но не пустая. Я боялась… — Энджела сглотнула. — Я боялась, что увижу пустоту. А там не пустота. Она там. Просто как будто за стеклом. — Иногда стекло становится тоньше. — А иногда ты пытаешься разбить его лбом? Он устало усмехнулся. — Возможно. — Бут. — Что? — Не делай из этого миссию по возвращению прежней Кости. Она тебя за это возненавидит. Эта — тоже. Он посмотрел на лестницу. — Я знаю. — Нет. Ты понимаешь головой. Это не то же самое. — Теперь ты тоже Свитс? — Нет, я хуже. Я люблю вас обоих и имею право быть невыносимой. Он наконец сел напротив. — Я боюсь, что она не вернётся. — Знаю. — И боюсь, что вернётся только потому, что кто-то тащит её через трупы и страх. Энджела накрыла его руку своей. — Тогда мы будем рядом, пока она выбирается. Не тащить. Не толкать. Рядом, Бут. Он молчал долго. — Ты хочешь снова влюбиться в неё? — спросила она вдруг. Вопрос был тихим, без обвинения. Но всё равно ударил точно. — Я, кажется, никогда и не переставал, — сказал он. Энджела сжала его руку. — Тогда не испорть это, ковбой. Он почти улыбнулся. — Спасибо за поддержку. — Это и была поддержка. … Наверху скрипнула половица. Оба замолчали. За окном снова шёл снег. Он ложился на крышу, на ветви, на следы у крыльца, на дорогу к лесу и старому архивному складу, куда убийца, возможно, уже готовил следующую подсказку. Под слоем белизны город казался чистым, почти невинным. Но где-то между прошлым и настоящим кто-то продолжал подкидывать им улики, зная, что каждую из них Бреннан воспримет как личное послание. Потому что это было не просто дело. Это была игра. И целью её была сама Бреннан.