Мешая ваниль и табак...

Оксана чувствует себя сдавленно и неприятно, когда Серёжа смеётся за её спиной, пока она накладывает ему в тарелку обед. Она сжимает губы, с особой силой держа несчастную тарелку. Ещё пару часов назад в ней не было и доли этой силы, когда перед её глазами ребенок несчастно извивался под хлёстом чужих ударов. Внезапно в ней проснулась своего рода неприязнь, с которой она оглядывала фигуру своего мужа, стараясь убедить себя в том, что он не плохой человек, а просто вынужден так поступать, но каждый раз она разочарованно отводила глаза. Плохо ли было проспать первый урок? Разве бывает так на свете, чтобы ребёнка можно было избить за заработанные им же деньги? Её губы растягивались тонкой ниточкой, она унимала дрожь в ладонях и хотела поискать в чужих глазах долю сожаления или тоски, которую считала свойственной всем, кто совершает что-то из ряда вон выходящее. И на её удивление там было только её отражение: трусливое, небольшое. Черных знала, что хуже быть не может, а потому впервые открыла глаза на всё происходящее. Молчание давило ей на грудь: молчать было больше нельзя. Теперь в мире только Оксана и смех, противно слетающий с губ мужчины. — Может хватит? — она опускает полную еды тарелку на столешницу со стуком, ненадолго замирая на месте, не спеша отпускать посуду из руки. В её голосе таится вселенских масштабов печаль. Глаза опущены, руки начинают дрожать: Оксане противно с себя, но ещё хуже становится от беззаботности Сергея, с которой он задорно вопрошает. В доме, где должно было пахнуть ванилью и любовью, почему-то пахло болью и сигаретами, которые мужчина всегда без стеснения курил прямо в открытое окно кухни. Как она раньше не замечала этого отвратительного холода? — Ладно, ладно, — не прекращая смеяться, — больше не буду над Оксашей шутить, — выражаясь абсолютно глупо, что женщина не может обернуться: боится засмеяться от безысходности. Сергей подходит ближе, касаясь широкой рукой её талии, желая обнять, но Оксана тут же поворачивается, вытягивая перед собой ладони. Сначала она даже не смотрит ему в глаза, опустив голову в пол, но следом мужчина ловит на себе суровый и холодный взгляд двух небольших голубых глаз, что красиво накрашенные ресницы теперь вызывают только ироничный смех. Теперь полные любви глаза напоминают ему о раздражающем сыне, который смотрит на него только с презрением и некой пустотой, будто смотря всквозь. — Почему ты такой? — её лицо серьёзное: острые скулы, нахмуренные брови и пристальный взгляд, с которым она ищет в чужих глазах какие-то ответы, постепенно опуская руки с чужой груди. Мужчина молчит, глядя на неё свысока. Она не боится, чувствуя подступающее отвращение, с которым ей приходится сглотнуть. — Какой же, Оксан? — отходя на шаг, создавая небольшое пространство между ними. Он видит, как его жена колеблется, видит, как нервно она сжимает пальцами свои пижамные штаны, в которых почти всегда ходит дома. Где-то в сознании он находит схожести между ней и своим отпрыском. — Такой… — она создаёт паузу, прерывая зрительный контакт, не до конца понимает, как может описать стоящего напротив, что начинает плавно вертеть головой, перебирая в голове различные слова, в поисках подходящего эпитета, — безразличный? — бросает она, устремляясь мужу в глаза. И в этом взгляде столько мольбы, столько немой веры, что всё это — иллюзия, простое «показалось». — Ты ничего не чувствуешь? — она начинает неуверенно жестикулировать, — ты бил его, — отмечает Оксана, проводя черту своим голосом, — ты поднял на него эту руку, — она продолжает, будто скользя глазами то по чужим рукам, то по лицу, — которой сейчас хочешь меня обнять, меня, — Оксана замолкает. Её глаза начинают блестеть от подступающих слёз. Она воображает в голове каждую сцену, в которой Фил слезливо скулил под тяжёлой рукой, а порой и чем-то похуже. Оксана вглядывается в родное лицо любимого человека, в лицо, которое целовала после работы, которое смотрело на неё всегда с любовью — с долей своей суровости и нежности, но даже так она не находит в нём ничего объясняющего, напротив, видя, как мужчина прикусывает губу. От этого она сильнее сжимает кулаки, что её глаза ещё больше слезятся от подступившей злости. Это была не просто злоба — отвращение, с которым живут годами, а может и не живут вовсе, а лишь существуют, угнетая себя каждый час мимолётной жизни. Оксане противно, что она — Черных, жена Сергея, мать Филиппа. Ей противно, что она слабая, что её ладонь способна лишь касаться мужской тяжёлой руки, а голос — просить, почти умоляя. И неужели это всё, на что она способна, когда её сын плачет? Любая мать не сдержалась бы и убила бы на месте мужа, который поднимает руку на ребёнка, но Оксана даже простыми словами остановить его не смогла, что уж там про убийство, она не способна на что-либо. — Оксан, ты его жалеешь? — лицо мужчины приобретает другой оттенок, он аккуратно вытягивает руки, приглашая в объятия, — ты же знаешь, отцу нужно быть суровым, чтобы сын мог вырасти нормальным человеком, и… — он не успевает договорить, ведь жена перебивает его, с резкостью отталкивая протянутые руки. — Нормальным человеком? Может скажешь прямым языком, что хочешь сделать из него калеку? — она истерично смеётся, по щекам катятся слёзы, слова мужчины становятся последней иголкой в шарик, который так долго надувался, — Нормальным! — повторяет себе, — Конечно! Как же! — женщина разводит руками в воздухе, продолжая и смеяться, и плакать, бегая глазами по комнате, — он ведь у нас, наверное, больной, раз один раз проспал школу? — вопрошает Оксана, повышая тон в несколько раз. Даже не успевая перевести взгляд на Сергея, женщина чувствует во рту железный привкус крови. Она не осмеливается посмотреть в чужое лицо, касаясь своей губы. Неприятное чувство покрывает лицо, когда всё вокруг вдруг замолкает. Тишина окутывает кухню: больше здесь не пахнет любовью, не пахнет блинами, и душевно-заливистый смех не пробегается по стенам. Больше ничего не может быть как прежде? Только вот никакой любви никогда и не было, потому что ребёнок в доме заплакал ещё давно — до разбитой губы, до испечённых блинов. Ванильный ароматизатор больше не приносит радость — теперь вся жизнь превращается в сплошную пелену боли и осознания, с которыми Оксана не хотела мириться. — Оксан, — мужчина тут же аккуратно хватает лицо женщины своими ладонями, испуганно глядя в небольшие голубые глаза, — я не хотел, Оксан, я… — но женщина уже не смотрит. Она не в силах говорить, ей не хочется и слышать ничего. Оксана молча утыкается ему в грудь, ещё недолго позволяя себе всхлипывать. Отвращение ест её изнутри: она ненавидит в это мгновение и себя, и Серёжу, который крепко обнимает её, гладя по спине. Отвращение становится её второй оболочкой, вторым голосом, который напоминает о Филиппе. Пелена перед глазами сменяется утренней картинкой: голубые глазки, полные мольбы и надежды смотрят ей прямо в душу, смотрят так искренне, что она отворачивается. В какой момент она стала сыну Иудой? В какой час он перестанет ждать её и верить в неё? Когда всё стало таким?

***

Оксана ворочалась в кровати, накрывшись теплым одеялом по горло, иногда задерживая дыхание и вслушиваясь в храп мужа и тиканье часов, в сторону которых она больше не смотрела. Ей было просто сложно смотреть на них, потому что мысли одна за другой сменяли друг друга, но всегда возвращались к одной единственной — Филипп. Материнское сердце, перекрывая доступ к кислороду, слишком громко стучало в такт с часами, пока мужчина рядом давно спал крепким сном: он определённо был счастлив, что сына не было и не будет дома, пусть и собирался уезжать на работу на пару часов раньше запланированного. После разбитой губы, Оксана вела себя достаточно спокойно: не поднимала больше тему насчёт сына, не сидела особо в телефоне, плохо поддерживала диалоги, чаще мыча ответ, но стоило коснуться головой подушки — всё тут же кончилось. Тишина покинула разум, и теперь были только мысли и тикание часов. Иллюзорное пространство сбавило обороты и теперь были только две вещи: правда и Фил. Черных не могла спать, думая о том, какой дурой она всё это время была. Её сын стабильно был объектом избиений под рукой человека-настроения и не мог попросить у нее помощи, а она и не хотела помогать. Теперь в её голове прояснилось чувство вины, с которым она не могла мириться, которое душило её, не давало спать, не давало жить, из-за чего она решила, что лучше жить перестанет Филипп, нежели она. Разве это не пик эгоизма? Разве можно быть матерью, будучи такой? И от этого ко рту подступала рвота: она помнит, как рожала его, помнит, как держала малютку на руках, боясь уронить, помнит его первые слова, первые шаги, а теперь — только ненависть, боль и тишина. Её сын спит непонятно где, ест непонятно что, а единственные деньги отдаёт в ладони своих родителей. А что она? Что она делает для него? Оставляет триста-четыреста рублей в тумбочке? Покупает лишний йогурт, как бы на запас? Оксана впивается ногтями себе в плечи, съеживаясь. А ведь он наверняка не пошёл к друзьям, ведь не покажется же он перед ними в таком состоянии. Её сын не покажет свои синяки Мещерякову или, не дай бог, Сменкиным. Она ведь знает, как ему важно до последнего уверять всех в том, что всё хорошо, пусть и сам он, может, в это уже давно не верит. Или, как минимум, женщине хотелось верить в то, что она знает своего сына. Хотелось верить, что он, как и она — по-идиотски сделает вид, что всё нормально. Эгоистично и глупо, что она кусает себе и без того болящую губу. На улице пока не так тепло, чтобы можно было устроить кемпинг, а спать в обычной куртке и без одеяла тем более не самое приятное времяпрепровождение. И смог ли он поесть? Сделал ли уроки? Смог ли отдохнуть? Смог ли найти иной ночлег среди своих знакомых? Внезапно подушка начала плавиться под головой, одеяло начало душить кожу, будто не давая достаточное количество кислорода, вся кровать стала такой тесной и липкой, что Оксана не смогла больше в ней оставаться. Своя же кожа казалась отвратительной, а мозг — ватным и тупым. Женщина корила себя за то, что начала думать об этом всём сейчас, но и перестать думать не могла, даже если бы и решилась. Намазанная Сергеем мазь на губе не изменяла того, что губа уже была разбита. Так каково же будет Филиппу от такой матери? Женщина порывалась позвонить сыну, обходя кухню уже пятый раз: проходясь глазами по посуде, поправляя полотенца, проверяя молочку в холодильнике, будто её количество могло резко уменьшиться. Черных просто не решалась на звонок, хотя и тёрла экран телефона, напрасно пачкая его отпечатками. Время шло, она присела за стол, с тяжёлым грузом опуская голову вниз, будто понимая своё положение — безысходность. Но будто бы некоторого рода понимание ещё ходило рядом — Филу ведь в десять раз хуже? Женщина чувствовала на губе остаток той боли, которую ощутила стоя у столешницы, но Филипп был избит почти до смерти — его пинали как футбольный мяч, не жалея сил. И как она может вообще жалеть себя, зная, как плохо ему. В ленте сына не было особых изменений: стримы не запланированы, какие-то грустные песни не выставлены — вообще ничего из ряда вон выходящего, да и обычного нет. И это особенно пугает, потому что Оксана привыкла, что он играет на публику. Привыкла, что её сын самый настоящий актёр — яркий, смеющийся и открытый. Настолько открытый, что никто никогда не узнает, что только утром его глаза мылились от слёз и он еле стоял на ногах. Черных задерживает дыхание снова: ей страшно от той картины перед глазами. Страшно и отвратно, потому что она встала на сторону Серёжи, а не плачущего сына, который уже прямым текстом опускает свою мать всё ниже и ниже. Хотя ей казалось, что ниже быть не может — она уже коснулась самого дна, когда начала игнорировать происходящее и схватилась за руку, которая поднялась на её сына. Схватилась за неё и замолчала — вот такая она была жалкая, слабая и тихая. Вот так она и показала своё истинное лицо тому, кто больше всего в ней нуждался. Так она и получила по губе, расплачиваясь лишь несколькими каплями слёз и крови, которыми Филипп жертвовал ежедневно. Просто потому что. А может всё началось задолго до? С поцелуев и переплетённых ладоней, с романтики, которая окутывала стены квартиры, с тёплой улыбки и истерично-милого смеха — с любви к Серёже? Оксана поджала губы, когда глаза начали гореть от подступающих слёз. Женщина зажмурилась, стараясь остановить поток эмоций, но ком, застрявший в горле, дал о себе знать, что в следующую секунду по ресницам скатилась солёная слеза, перетекающая на щеку, а с неё к губе. Оксана пару раз моргнула, прикасаясь пальцами к своим глазам, сжимая челюсть то ли от злобы, то ли от тоски, которая накатывала так редко, но так сильно. В голове всплывали разного рода воспоминания: маленький Фил с почти белыми, светлющими волосами, с торчащими клыками и слезливыми глазами, на которые она раньше не могла спокойно смотреть, что её сердце разрывалось и от тоски, и от умиления. А что теперь? Что поменялось, чтобы можно было смотреть в его голубые глаза так спокойно и холодно? А смотрела ли она в них вообще? Филипп всегда был добрым: целовал маме ладони, срывал для неё одуванчики, рисовал ей каракули, а со временем начал покупать ей букеты и конфеты, готовить фирменный перекус из бутербродов, печатать общие фото в отдельный альбом — он любил её искренне и так по-детски мило, что она стала предателем, закрыв глаза на его слёзы. Стала той, кто его предал, когда он так нуждался в помощи, а теперь она не могла даже позвонить ему, чтобы спросить как он и где он, не то чтобы обеспечить место ночлега или извиниться. Черных не может на это решиться, а потому вытирает слёзы, не позволяя себе этой минуты осознания — и это самое отвратительное, что она себе позволяет, уходя с кухни в кровать. Теперь ей противно не только с себя: она презирающе смотрит на своего мужа, крепко спящего на боку, наслаждающегося теплотой одеяла. Видит, как мирно поднимаются его плечи в процессе дыхания, как спокойно его лицо в этой тёмной ночи, когда Филипп может быть замёрз и плачет. Когда весь мир против него, а первые враги — родители. У Оксаны дрожат ладони, которыми она сильнее сжимает край одеяла, стараясь скрыть эту дрожь, от которой в груди неприятно. Женщина ложится в кровати спиной к мужу: она не хочет его видеть, не хочет до конца укрываться одеялом, а потому немного поджимает к себе ноги. Теперь тикание часов давит истечением времени, которое она потратит на ненависть к себе и этому дому.

***

Илья смотрит на пар, исходящий из кружки горячего чая, который он только недавно заварил. Кипяток в кружке немного обжигает ему пальцы, которые он прижимает к посуде. В комнате тёплое освещение: во всем доме Муромовых, за исключением ванной, свет был тёплым. Мебель всегда сочетала в себе светлые и мягкие тона, создавая уют. Оперевшись на одну руку, парень слушает рассказы своей матери о рабочем дне. За окном давно темно и холодно. Яна пришла домой после десяти, но сын терпеливо выждал её приход, чтобы вместе отведать чаю и поговорить, потому что они всегда так делали. Женщина писала излюбленно «можешь, конечно, подождать меня на чай, если не устал», и Илья ждал её. Всегда. Ему было интересно узнать о бытовых ситуациях: про рождённых у маминой знакомой котят, про гендер пати другой женщины, про сломавшийся принтер. Он любил проводить время со своей матерью, пускай в её присутствии лучше было слушать, нежели говорить. Но сегодня, когда кипяток жёг пальцы, когда холодный ветер заходил на кухню, когда мама говорила так однотонно, парень раз за разом задумывался о том, что хотел бы сейчас сидеть в кафе с Черных и обмениваться колкостями, чувствуя себя причастным к происходящему. Не слушателем, не психологом — собеседником, живым и настоящим. Таким, который говорит, не думая, чувствуя одобрение собеседника и сам диалог во всех красках, как и было в общении с Филом. Чувствовать, что его слова имеют вес, пускай Филипп и пытается словесно опустить Илью на самое днище, которого никто из никогда и не касался. — А вообще, — женщина вытирает руки о полотенце, — у тебя опять четверка по геометрии вышла? — Яна не смотрит в сторону сына, собираясь налить себе чай, — я же говорила, что ты можешь лучше, есть какие-то проблемы в усвоении тем? Муромов будто оказывается вытянут на площадь или судебное заседание: начинается самый тяжёлый момент в маминых монологах, которые он старательно слушал. Школьник тяжело выдыхает, присаживаясь ровнее. Вот они, самые неприятные пятнадцать минут каждого дня, когда рот нужно держать на замке. Те минуты, когда Илья жалеет, что не сидел хотя бы с одним наушником, чтобы не слышать этого всего. Те минуты, когда он счастлив, вспоминая как легко открывает рот рядом с Черных и любыми одноклассниками, когда хочет что-то сказать. — Может удвоить количество часов по математике? *** плохой репетитор? — она непонимающе вопрошает, пока рвет упаковку чайного пакетика, — вроде выбирали квалификацированную женщину! Или тебе сложно немного постараться, если ты и так всё хорошо знаешь? — стакан со стуком касается столешницы, а следом звук льющейся воды. Илья будто слышит не воду, а своё терпение, которое переливается в невидимом сосуде с нарастающей скоростью, будто вот-вот сосуд может лопнуть от нагрева. Парень обхватывает горячую кружку ладонями, вслушиваясь в шум воды позади себя. Ему хочется отвлечься, не обращая внимания на голос, который будто врезается в уши. Хочется услышать тикание часов, ветер из окна. — Если тебе тяжело даётся, ты можешь обсудить это с репетитором, разве я не права? — Яна медленно идёт к столу, и теперь теплый свет перестает радовать глаза, — Илья, ты вообще слышишь? — она опускается на стуле напротив, направляя глаза прямо в лицо рыжего парня. Так подло ждёт ответа, немного нервно потирая кружку с тёплым, разбавленным чаем. — Мам, — устало начинает он, — да нормально же всё, — Илья ещё никогда не перечил матери, соглашаясь со всем, что она скажет, даже если она говорила о его безолаберности и глупостях, даже если она обесценивала весь тот объем труда, который он совершал ежедневно, но сегодня слова вылетали изо рта быстрее, чем он успевал сообразить. Влияние Фила или край его усталости — неважно, но замолчать уже было нельзя. Обычное позднее чаепитие обернулось неприятным часом: Муромов искренне жалел, что согласился подождать маму после работы, а не лёг спать, или хотя бы не притворился, что делает это. Прерывая зрительный контакт, парень начал пить свой чай, и тут горячий напиток обжигал горло и язык, но школьнику это было безразлично — он хотел бы сейчас встать из-за стола и уйти, но не мог. А потому начинал нервничать, ощущая себя преступником или кем похуже. — Ты же знаешь, что я хочу тебе лучшего, — она меняется в лице, скрещивает пальцы, — или матери уже нельзя просто сказать? — опять находя самые неприятные, манипулятивные слова, из-за которых рождаются стыд и чувство вины. Яна не отводит глаз, наоборот: она смотрит сыну прямо в душу, будто требуя от него ответа и чего-то большего. Такого, что он и не может ей дать, сколько бы ни старался. Илья никогда не любил зрительный контакт с ней — да вообще с людьми, ощущая себя человеком в тупике. Илья демонстративно делает ещё один глоток своего чая, опуская кружку на стол со стуком. Он хорошо держится, придерживаясь молчания, с которым глядит себе в кружку, обводя пальцами нарисованные узоры. — Необязательно так показательно себя вести, Илья, — она хмурится, — ты правда мог быть лучше, ты и сам это знаешь, — она разъединяет ладони, касаясь кружки, — и можно как девочка не обижаться на что-то, — и тут она давит на больное, будто стараясь сильнее задеть того, кто выслушивает подобные оскорбления стабильно, — ты мне ещё спасибо скажешь за это в будущем. — Спасибо? — сложно молчать. Илье это всё ударяет по самому больному, он не может выдержать чужого взгляда, а потому нервничает ещё больше, начиная крепче держать кружку, глазами ища чего-то более яркого, чем мамины глаза — за то что ты вечно упрекаешь меня? Я старался, мам, работа была сложной, — опуская глаза, потирая пластины ногтей, будто там есть что-то интересное. Женщина усмехается. — Может ты просто плохо подготовился? Вместо прогулок с одноклассниками, можно научиться расставлять приоритеты, не думаешь? — она смотрит на сына свысока, разочарованно вздыхая. — Невозможно всё знать, ты же и сама знаешь, разве нет? — Муромов отпускает кружку, начиная разводить руками в воздухе. В комнате становится нечем дышать, хотя ветер начинает всё больше задувать в пространство. У Ильи потеют ладони, он ёрзает на стуле, начиная дёргать одной ногой, пока Яна как на автомате стучит ногтями по столу, — я и так из-за тебя не гуляю и не дружу ни с кем, если ты ещё не заметила, — немного обиженно. — Ну да, давай, ещё упрекни мать в том, что она о тебе заботится! — повышает тон, она сжимает руку в кулак, резко вставая из-за стола, — я целыми днями работаю, чтобы оплатить тебе репетиторов, отложить на вуз, а ты вон как с матерью разговариваешь! — Яна от злости хватает кружку, — как чай пить, сложив ручки - это мы первые, конечно, — она лёгкими шагами идёт выливать свой напиток, делая это достаточно шумно и резко, — конечно никто не заметит, как я стараюсь, всем же плевать, — раздражаясь всё больше, — у Ильи друзей нет, и даже в этом виновата Я, как же! Я же расходный материал, сложно же просто согласится с матерью и признать, что сделал недостаточно. Старается! Как же, — уходя в бесконечный поток комментариев, которые ей больше некуда деть. У Ильи начинают трястись руки, он чувствует как у глаз начинают скапливаться слёзы, которые всегда сложно сдержать. И он ненавидит в себе это: проявлять такую слабость — самое днище в такой ситуации. — Мам, хватит, — негромко, наблюдая за тем, как Яна начинает беспорядочно перебирать вымытую посуду, как можно шумнее расставляя её по полкам. В комнате становится до невозможности шумно из-за стуков и скрипящей дверцы шкафа. У Муромова по спине бегут мурашки из-за очередного порыва ветра. Он жмурит глаза, пока мама не видит его скопившихся слёз. Илья устал от этой тяжести на плечах, устал от слов, которые его мама никогда не слышит. Был ли вообще смысл говорить, если она не хотела слышать? — Да, как только я начинаю что-то говорить, то надо обязательно слёзы крокодиловы лить! — она со стуком кладет кружку на столешницу, разворачиваясь к сыну, — просто послушать же мы не можем, да? Яна слишком быстро улавливает слезы в уголках глаз, начиная цепляться даже за них: думает ли она, что делает этими словами больно? Запрет на не одобренную эмоцию становится причиной ещё большей пелены на глазах парня, который начинает тереть глаза рукавами своей пижамы. — Я не говорю тебе, что тебе нельзя говорить, — пытаясь оправдаться, — просто ты требуешь слишком много, я и так стараюсь, неужели непонятно? — Муромов встаёт из-за стола, пока его мать начинает энергично вытирать руки о тряпку у раковины, желая продолжить раскладывать посуду. — Да, я никогда тебя не понимаю, — она злобно выкрикивает, хватая ещё одну тарелку, которую ставит в шкаф ещё шумнее прошлой. Парень уже не в силах злиться, кричать или что-то доказывать: его не хотят слышать, что приходится опустить руки, сбавить обороты. Он не извиняется, не забирает слов назад. Илья просто молча оставляет кружку на столе, скорее уходя в свою комнату. — Что, уже сложно кружку за собой убрать? Конечно, мать всё сделает! — Яна опускает издевательски-неприятный смех, — я же как робот должна пахать, — она повышает тон ещё в несколько раз, будто бы от этого Илье будет слышно в 40 раз лучше, хотя он и так всё прекрасно слышал, замерев в коридоре, — просто подготовиться к тесту сложно! А мать выслушать и подавно, а ведь я забочусь! И я ещё и слепая мамаша, которая не видит стараний сына, ну как же, — тарелки всё больше стучат, но школьник, не в силах выслушивать неприятные комментарии матери, всё же идёт дальше. Муромова ещё какое-то время кричит вслед разного рода оскорбляющие предложения, стараясь надавить на совесть, но школьник не слушает. Слышит, но не слушает. Может быть оскорбления от одноклассников реально были мелочью, особенно если сравнивать с тем, что приходится выслушивать от родной матери. — Ну да, иди поплачь, ты же только это и можешь! Кого вырастила: девочку или мальчика? Даже думать не приходится! — кричит Яна и от злости захлопывает шкаф, останавливаясь возле него. Тарелки больше не шумят, звонкий голос уже не слышно, ведь женщина уходит в свою комнату, выключив на кухне свет и оставив кружку рыжего на столе. Устала ли она, была ли слишком требовательной — это не добавляет ей очков к образу. Илья ответно хлопает дверью, будто оставляя в воздухе провокацию для матери. Он устало падает на заправленную кровать: в комнате выключен основной свет, рюкзак давно собран, вещи в школу готовы, а рядом с кроватью лежит коробка с купленными сегодня карамельками. Муромов ещё пялит в потолок, прокручивая в голове слова мамы, которые эхом звенят в ушах. В глазах всё давно замылилось, но он не может заплакать или убрать эту пелену с глаз. В нём сейчас так много злобы и ненависти, что он резко хватает подушку, выкидывая её в другой край комнаты так сильно, как может. Будто замахиваясь тяжёлым мячом в кольцо, стараясь выпустить как можно больше пара от своей злобы. — Блять, ну конечно! — не может унять в себе эмоции, ворочаясь на месте, стараясь уткнуться прямо в одеяло. Руки Ильи подрагивают, он чувствует как внутри него всё прямо кипит — ему не идёт нервничать, он ненавидит это. Муромов ощущает несправедливость по полной: утром Яна снова улыбчиво поцелует его в лоб, пожелает удачи в школе и забудет, а ему придётся и дальше жить, зная, что она ни во что ни ставит его старания. Зная, что ей абсолютно плевать какой он и кто он. Зная, что всё, что ей нужно — результат, который она никогда не похвалит. Илья хватает свое одеяло, впиваясь в него пальцами посильнее, прикрывая краем себе лицо. Его глаза горят от слёз, которые он так не хочет проливать, будто проиграет маме в этой стычке. — Но если я стараюсь, почему? — бурчит он себе под нос, несколько раз пиная стену ногой. Не хочется больной ноги, а шуметь уж подавно, но обида берёт своё. Школьник поворачивается на другой бок, окончательно закрывая глаза тканью. — Разве так сложно единственный раз похвалить? — он прерывисто дышит, а то и вовсе начинает задыхаться под одеялом, что решает выглянуть. Парень вытирает остатки слёз на глазах, а после оглядывает свою комнату. Его бесит это теплое освещение, что он решается встать и поскорее отключить светильник, чтобы остаться наедине со светом из окна и темнотой. Он тут же примечает купленные вечером карамельки: тянется за ними, набирая в ладошку горсть конфеток, располагаясь на своей кровати поудобнее. Он злится, а может немного дуется: Илье неприятно, что его старания не имеют никакого веса. Неприятно, что три пятерки не значимы, а одна четверка стоит такого количества внимания. Он всегда усердно старается, чтобы услышать, что его мать гордится им, чтобы понять, что он получил признание и одобрение, но каждый раз слышит одно и то же — упрёки и требования. Сколько можно так жить? Хотел ли Илья быть отличником? Хотел ли он тратить драгоценное время на репетиторов? Может у него было бы куда больше друзей и радости в жизни, если бы он просто не стал идти по каждому требованию как по важному пункту жизни. Может ему всегда было плевать на географию и физику, а в голове витали цитаты из Евгения Онегина или ещё чего — спросил ли его кто-нибудь об этом? Мама всегда говорила о себе, о своей работе, своих делах. Нет, конечно, она интересовалась книгами на полках Ильи, покупала ему вкусную еду, которую он действительно любил, а иногда приносила даже книги или томики комиксов. Между ними всегда были тёплые отношения, до тех пор пока Яна не вспоминала, что ей что-то не нравится, что ей нужно что-то сказать для «мотивации» своего ребёнка. И как назло это были самые обидные слова в жизни Ильи — он ненавидел её за это. Так сильно ненавидел, что порой плакал от ненависти к себе. Обида жгла изнутри, не давая спокойно жить и стараться в каких-то сферах, из-за чего школьнику приходилось лишь тяжелее. Муромов даже думать об этом всём ненавидел, из-за чего нервно заедал мысли карамельками. Он не мог сократить усердство, но и стараться в идеальном режиме не был в силах. Рыжему парню хотелось знать, что без всех этих достижений и усердных лет жизни он достоин и одобрения, и признания, и любви, но больше всего он верил в то, что никогда этого не получит. Настолько верил, что сам начал жить идеей того, что это важно — добиться всего, быть первым, жить без единой четвёрки по геометрии. Жаль только, что никто ему не рассказал, что в мире так легко всё не работает. Парень кусает ещё одну карамельку, с досадой выкидывая фантики на пол. Идеал далеко, а жизнь может закончится в любой день. Позорно тратящиеся минуты жизни — вот что реально должно быть страшным. Муромов закидывает в рот последнюю карамельку, смотря в потолок. Он немного опечален, а может злится: ему неприятно от недавно услышанных слов, пусть он и любит свою маму, но она обижает его больше неприятных слов от одноклассников, местных хулиганов и Филиппа, не боящегося своих слов — и это ранит больше всего. Илья мог бы перетерпеть избиения от местных Васек, а то и сам подраться, но в битве с мамой он был слаб. Глаза слезились, рот еле открывался — он был пешкой на поле, где мама была Ферзем. И тут он предпочёл бы другое поле битвы: колкости от Филиппа, которые до сих пор вертятся в голове. И ведь на него Илья вовсе не зол, будто бы это прибавляет ему сил закрыть глаза на всё, что случилось в этот час жизни.

***

Филипп пинает камень под ногой, стараясь активнее двигаться, проходя невысокие здания, освещенные тусклым светом от фонарных столбов. Ночь ещё не закончилась, но уже выдалась достаточно холодной и бессонной: Черных поспал от силы два часа, сто раз меняя положение на лавочке, а то и слушая как странные ребята поют серенады. И потом этих ребят сменили другие, задорно ломающие мусорные баки, выкрикивая имена каких-то девушек и парней с оскорблениями. Даже дальняя лавочка в парке стала проходным двором, обозначая, что является не лучшим место для сна, отчего парню захотелось переместиться, вовсе отказываясь от сна. День обещает быть сложным: пару уроков, субботник, с которого он сбежит и работа. Но самое приятное, что можно будет вернуться в свою кровать и слышать пьяные серенады из окна, а не под ухом. Этой ночи Филипп и пятёрку от десяти не поставит, хотя он тоже любитель гульнуть и оттянуться с банкой недорогого пива под философские диалоги. Спина ныла от боли, парень до сих пор прихрамывал, бросая на редких прохожих недовольный взгляд, полный усталости. На самом деле, раньше он часто не спал до утра, играя почти всю ночь в игры или проводя стримы. Фил чувствовал себя так же бодро, как и обычно, пускай и мог уснуть после школы на час-другой. Особенно ему нравилось засыпать у друзей в гостях и делить одеяло с каким-нибудь Виком, пока Арт кричит от неудавшейся катки, а Кира ворчит из-за шума. Школьник то и дело проверял на телефоне время, ожидая первых лучей солнца, на которые приятнее всего смотреть в открытой местности. Жизнь не должна кончаться из-за отсутствия сил в теле: хочется добавить радости и красок в жизнь, любоваться природой, наслаждаться подъёмом и без того шумного города. Ещё больше, чем наступления рассвета, Филу хотелось известить начальство о том, что он придет на работу к двум: несколько уроков отменили из-за субботника, на который Фил точно не пойдёт. Там ведь и без того полно школьников, к чему же ещё их класс мучить? Тем более, что классной руководительницы в школе сегодня не будет, что вдвойне облегчает задачу. Черных сменяет одну ногу другой, проходясь по бордюру. Разум немного проясняется тишиной улиц и приятным холодным ветром, который обдувает щеки. Фил напевает себе под нос какую-то мелодию, которую услышал где-то в течение дня, а потом спрыгивает с бордюра, переходя улицу. Прохожие уже не раздражают парня, который глупо начинает улыбаться, запрыгивая на другой бордюр. Школьнику впервые так хорошо от забытья, что он и не вспоминает про все те тягости жизни, пока не цепляется глазами за молодую семью с коляской. Ночные гуляния для Питера не редкость — но чтобы увидеть именно эту картину? Его тут же ударяет ясность, с которой он замедляет ход. Филипп не прощает маму, не забывает про огромные синяки на теле и вовсе не перестает хромать. Он не говорит о боли друзьям, но он ясно её чувствует, и от того ему и хуже. Самое неприятное, что ему больше всего противно с себя. Как можно быть таким слабым? Как можно так легко сесть под руку, давая себя бить чем попало? Филипп презирает себя за это, а потому презирает всех, кто подвергается какому-либо насилию. Он всегда с отвращением перелистывает видео про чужие страшные и болезненные истории из жизни, будь то износ, избиения или моральная давка: он просто не может смотреть такое, потому что ничего не может сделать сам, а видя, что другие тоже ничего в итоге не сделали, чувствует себя ещё более слабым и убогим, всё больше веря в то, что и не сможет ничего поменять. Хотя может ему стоило бы досмотреть больше двух видео, дослушать больше одной полноценной истории, чтобы понять, что выход всегда есть? Как минимум Черных просто начал верить в то, что он и есть источник всех проблем его семьи. Некий центр неудач, раздражения и боли — может без него дома правда пахло бы любовью, ванилью и блинами. Может быть его комната была бы заполнена книгами, или растениями, а может чем-нибудь ещё, что любили бы его родители. Может быть маме не пришлось бы смотреть на то как жалко Фил просит заступиться и плачет, а отцу не пришлось поднимать свою руку и становится злодеем. Может всё было бы совсем иначе. Парень старается отвлечься видами построений, но ничего кроме вандалистских надписей или мусора не находит: неожиданно красивая улица сменилась куда более тёмным переулком, где школьника ожидал не самый приятный сюрприз. Пьяные Василий и второй его приятель стоят сгорбившись напротив, вглядываясь в светлое лицо. Филипп с недоумением останавливается, глядя на парней без особого энтузиазма. Холодный ветер уже пару минут кажется противным, темнота улиц родной, а запах алкоголя ударяет в нос, оповещая о приближении каких-то придурков. — Парни? Какие-то проблемы? — убирая свои руки в карманы, Фил осматривает незнакомых людей с ног до головы. В ответ от Василия слышится противный смех: — Только если у тебя, — пьяный парень еле стоит на своих двух, пошатываясь от смеха, который разбегается по всей улице. Удивительно то, что эти двое вообще стоят, умудряясь связно разговаривать. — Воу, воу, — Фил вынимает руки из карманов, — пушечным мясом становится я ещё не соглашался, — в нем просыпается давно упавшая уверенность, с которой он машет руками в воздухе. Черных ненавидит три вещи: 1) отца, 2) молчание, 3) кулачные бои — и последнее ему особенно претит, сколько бы он ни играл в различные игры с сюжетами и без. — А вот приглашение выпить я бы принял с удовольствием, ребята, — легко посмеиваясь, Филипп всё же чувствовал неприятную в теле боль, — и я сомневаюсь, что вы приглашаете. — Слышал, Васёк? Компанией бишь хочет, — второй шепелявит на ровном месте, отчего Черных устало вздыхает. Его уже не волнует происходящее вокруг, да в такой степени, что он и не готов что-то делать. Идти назад парень не собирается, а вперёд пройти нужно. — Вместо компании, дружище..., — машинально хватая Фила за плечи, — кам-па-ния буит, — мотает головой, еле двигая свом ртом, из которого за километр видно кривые зубы, решаясь на что-то иное. Черных быстро оставляет остатки дружелюбного настроя где-то за этой улицей, если не в другой вселенной, тут же желая отцепить от себя неприятные ладони. Но тут он оказывается вторым, как бы прискорбно это ни было — собеседник продолжает свой монолог кулаком, заставляя Черных осесть и замереть. И будто по кругу: слабость, возвышающаяся фигура и дрожащие руки. Всё происходит как-то скомканно, грязно и быстро: куртка Фила покрыта грязью от чужой подошвы, несколько синяков пульсируют от вернувшейся боли, а костяшки кулаков горят от боли, которая настигла его из-за драки. Черных лежал как груша для битья, а потом треск. Треск — и он понял, что защитное стекло для телефона пострадало, что это заставило его очнуться. Будто бы пробудиться из-за сна, в котором из трёх вариантов действий он выбрал худший: замереть. И тут же его покорность сменилась двумя крепкими ударами и укусом в чужую ногу, с которым пьяный парень упал с криками, не вставая обратно. И всё бы бред, но его дружок от страха, и пойманной ещё давно белочки, убежал, будто своими глазами запечатлел убийство, при котором по его соображениям должен был умереть скорее Черных, чем его друг. Фил еле дышит, лёжа на асфальте: вся его одежда грязная, руки ужасно дрожат, он беспорядочно водит ими по своему телу, будто пытаясь себя поймать, пока вбирает в лёгкие много воздуха, не в силах усмирить в себе это убогое чувство беспомощности и страха. Фил чувствует подступающую тошноту: ему противно, что он может поднять на кого-то руку, но ещё противнее, что он послушно замирает, не двигается и ждёт, когда его изобьют. Он вспоминает, как укусил чужую ногу с грязными штанами и рвотный позыв работает ещё лучше, мало ли где побывал этот алкаш? Черных тут же судорожно вытирает себе рот, без раздумий харкая куда-то вбок, даже не глядя. Школьник перестает чувствовать под собой твердую поверхность, уже без стеснения хватая воздух открытым ртом: его глаза вновь покрывает пелена от слёз. Филиппу страшно, он теряет связь с собой и миром, в котором чувствует себя раздавленным муравьём: ему теперь мерещится тяжёлая, чёрная как ночь, фигура, возвышающаяся над ним как суд Божий или что-то подобное, навязанное людьми и убогое до тряски. Парень прижимает трясущиеся ладони к лицу, сильнее сжимая их в щёки — мокрые дорожки слёз приводят его в чувство. Теперь он чувствует, что правда дышит себе в ладони, выдыхая тепло. Чувствует, что рядом никого нет и никто не тронет его. Или может пытается себя убедить, пока шепчет шустро: «я не виноват, я не виноват, не виноват, нет, конечно нет» — и его дрожь не унимается, земля не возвращается под тело, но разум постепенно становится управляемым, а мир вокруг живым и шумным... Время становится сложнее уловить, но на улице постепенно начинает светлеть. Шум ещё редких, но проезжающих машин, щебет двух-трёх птиц и дыхание. Филипп лежит спиной на асфальте рядом со своим рюкзаком. Недавно он задышал полной грудью и привёл сердце и мысли в порядок, что теперь без какой-либо мысли просто смотрел в небо. Недалеко от него без памяти и задних ног спал пьяный разбойник-Василий, который теперь вызывал только лёгкий и нервный смешок. Черных окончательно успокоился, уверяя себя вслух в том, что всё хорошо — и на удивление, это действительно ему помогло. Тихое оживление улиц и уведомления на телефоне вдруг побудили его встать, и он послушался этого желания. Неспеша, аккуратно переваливаясь сначала на бок, школьник набрался достаточно сил, чтобы встать с холодного асфальта и привести себя в порядок: он давно потерял счёт времени. Всё случилось так быстро, что его мозг может уже успел выжечь каждое воспоминание до этой минуты, в которую он старательно оттряхивал свою куртку и штанину. Оказалось, что утро давно началось — до школы оставалось чуть меньше часа, что знатно удивило Фила. Половина пути прошла в беспамятстве. Уши перестали быть восприимчивы к звукам, а ноги просто вели школьника по давно известной дороге как будто по памяти: так он и оказался недалеко от школы, где-то в минутах 7 от неё, где и вспомнил, что ещё не звонил начальнице кофейни, в которой теперь работает. Набирая в звонках ***, парень зажал контакт, чтобы позвонить. Черных терял одну мысль за другой, долго не задерживаясь на чём-то одном, пока извещал начальницу о том, что постарается прибежать на смену до двух часов дня. И когда она кладёт трубку, он переключает внимание на сообщения в чате с друзьями. [ Вик ]: арт, ты где Ауу Ещё три минуты и Кира тебя заблокирует [ Кира ]: Фил, ты с нами не хочешь пойти [ Арт ]: ребят, отмена, я на дачу с папой [ Кира ]: ещё позже сказать нельзя было? Черных улыбается в экран, пока набирает сообщение. Пальцы как-то сами нажимают на буквы, что парню кажется, что это делает вовсе не он. [ Фил ]: я уже дошёл почти, я маму провожал до этого, сор [ Вик ]: увидимся в школе Фил устало зевает, убирая мобильник в карман. Ему внезапно захотелось съесть тот вкусный торт со вчерашнего ужина ещё раз, но ещё больше хотелось сесть за парту с Виком, пусть школьник и завидовал Мещерякову в его великом счастье прогула. В своих раздумьях он делает всего три шага, а на третьем и вовсе спотыкается на ровном месте, тем самым рождая повод заключить, что он просто устал из-за отсутствия должного количества сна: работа, общение и всё остальное стало действительно ужасно выматывать. Вечно болящие мышцы и постоянная активность не могли сказаться на нём иначе, потому сон и стал важнее ещё одной катки, как бы сильно парню иногда не хотелось просто расслабиться в игре, заедая усталость чипсами. И даже так ему ужасно хотелось зарядить телефон и поиграть на истории, пока все будут слушать монотонную речь из включённого видеоролика.

***

Сегодня Фил не только потерял счёт времени, постоянно удивляясь тому, как быстро кончаются перемены, на которых он периодически втыкал в экран телефона или залипал на детей, пока Сменкины что-то бурно обсуждали на фоне, периодически требуя внимания к себе, но и не заметил за собой ещё одной новинки: молчаливость, с которой он провожал знакомых добрым взглядом, и с которой сидел на каждом уроке, что учитель географии умудрилась подметить чужое молчание, а то и вдумчивое лицо. — Черных, сегодня вздумал за ум взяться? — женщина поправила очки, улыбчиво глядя на светлую макушку. Сам Черных промолчал в ответ, пока весь класс начал ухохатываться. — Скорее за его отсутствие, — выпалил Илья, из-за чего общий ажиотаж лишь вспыльнул. Хотя Фил закатил глаза, говорить он что-либо не стал, утыкаясь глазами в тетрадь, в которой ничего кроме каракуль не находил. — А ну всем тихо! — женщина вернула прежнее выражение лица, — а вам, Муромов, советую за собой следить, — вновь хватая указку, желая продолжить урок. Кира, сидящая позади Черных, злобно зыркнула в сторону рыжего приятеля, на что тот лишь неловко отвернулся, делая вид, что сообразил, что писать. Весь класс тут же умолк, не желая прерывать урок: в гневе учитель географии была страшнее директора. Сменкина вообще не поняла, почему её особо болтливый друг вдруг решил промолчать, и почему он вообще молчит уже третий урок подряд. Конечно, они болтали на переменах и он шёл на диалог, но скорее так, как это делал обычно её брат. Хотя и тот говорит куда больше, чем сказал за сегодня Филипп, у которого обычно рот не закрывается, сколько ни пытайся. В общем было в нём сегодня что-то ему несвойственное, что девушка не могла не заметить.       Изначально многое казалось Кире странным. По её мнению, Филипп определённо не хотел чем-то делиться, но она не могла уловить даже примерно с чем это может быть связано. Постепенно он стал реже приходить в гости, хотя обычно без предупреждения заваливался на попить колу или поспать. Потом начал просить у младшеклассниц тоналки или клянчить у них шоколадки своими глазками. И ведь ничего необычного, потому что Фил всегда был открыт к диалогам с любыми людьми и без стеснения пользовался своим обаянием, заговаривая девочкам зубы, чтобы лишний раз полакомиться или получить ответы на какой-нибудь тест. В этом была вся его суть — открытость, общительность и своего рода глуповатость, с которой он смело проживал каждый день. И это было по-своему красиво и хорошо, ведь он легко становился душой компании: много шутил, легко всех подтягивал в диалог и разжигал огонь, у которого всем хотелось пригреться. Ребята безусловно любили в нём это, но так же не отрицали и других черт, которые делали Черных именно тем, кем он всегда был: переживающим, моментами глупым и импульсивным другом. Конечно, Кира не могла не увидеть, что он резко стал больше молчать. Она знала, что чаще всего Филипп — заядлый любитель драмы и внимания, который преувеличит всё в сорок раз и с радостью соберёт вокруг себя толпу, готовый раздать всем команды или автографы, при этом имея в себе много иных черт, которые бесили куда меньше этих. Проще говоря, такой человек не мог замолчать. По крайней мере девушка в это очень сильно верила, пока не стала свидетелем обратного: он внезапно стал больше слушать, если вообще слушал. Она давно заметила, что её друг активно что-то скрывает, и как назло — у него отлично получается! Никто кроме неё ещё ни разу не усомнился в его поведении: Артём говорил, что Фил просто должен хотя бы разок отоспаться от души, а Вик утверждал, что всё как и прежде. И непонятно, все парни с низким эмоциональным интеллектом, что не могут уловить какие-то изменения, или Сменкина просто излишне переживает, надумав лишнего. Но что-то подсказывало, что так много изменений, в давно известном ей друге, сразу произойти не могло. Не может быть такого, чтобы Филиппу, которого она знает, понравился официоз или молчание. И Кира никогда не поверит, что он молчит из-за бессонной ночи и долгих каток в игре, потому что после них блондин приходил ещё более активным и счастливым, нежели сидел за партой сейчас. Она не могла спросить его на прямую, потому что знала, что он избежит диалога, а потому максимально напрягла мозги, пытаясь выстроить возможную цепочку событий и причин, чтобы разобраться самой, прежде чем идти на крайние меры с тем, кто и так выглядит измученным.

***

      Шум коридоров бил в уши, но Фил особо не замечал этого, шустро проходясь между бегущими из всех сил детьми, периодически оглядываясь на Вика. Предпоследним уроком была физкультура, но Филипп не мог пойти на нее, потому что не мог перед всеми переодеться. Да и в целом активно бегать, прыгать и что-то делать был не в силах: он непонятно как ходил на своих двух, учитывая что половина его тела просто фиолетово-зелёная. При этом он и не отправил друга в раздевалку одного, направляясь туда вместе с ним. Сменкин шустро сменял одежду на спортивную, убрав очки на скамью. — Чё ты Муромову фору дал, — парень просунул голову в футболку. — Язык проглотил просто, — влезая в разговор, Илья бросил рюкзак на другую скамью, — да, Фил? — рыжий усмехается, вешая мешок со сменной одеждой на крючок. — Да если б, — в Черных просыпает небольшой азарт, с которым он закидывает одну ногу на вторую, — пожалел крысу, ни то пищала бы под ухом, — заключает, отворачиваясь к Сменкину. Блондин ещё помнит как вчера был покинут этим язвительным островком, поверив, что Илья может быть нормальным. — Ну, с твоим кошельком не помешало бы хотя бы крысой стать— Муромов хмурится, доставая штаны и футболку, при этом разуваясь. Вик слушает обоих парней, не вмешиваясь в их диалог, внимательно анализируя ситуацию. — Когда вы успели начать перепалку? — вопрошает он, надевая очки, — вы вместе в школу ходите или я чего-то не знаю? Филипп показательно хватается за живот, пропуская смешок. — Я? — показывая на себя, — ещё и с ним! — школьник тычет пальцем в сторону рыжего одноклассника, — не шути, Вик. С крысами не ходят, на них ошейники приобрести сложнее будет, чем на собак, — смеясь уже во весь голос, пока другие одноклассники заходят в раздевалку. Илья мнётся на месте, кидая недовольный взгляд на Фила, а после на Вика. — Я бы советовал тебе быть аккуратнее, Вик, — начинает с уверенностью, — не то окажется, что ошейник пригодится твоему другу-воровке, — Муромов стягивает с себя рубашку-обманку, оголяя спину, которой поворачивается к ребятам. — Илья, ну, ты не начинай уже, — Вик хватает своего друга под локоть, начиная уводить из раздевалки. — Не наговаривай тут, — выкрикивает Черных, — я ведь его ещё не крал! — дверь раздевалки тут же захлопывается, — Вик, ты на чьей стороне вообще! — Фил тут же активно жестикулирует в воздухе от несправедливости. — Да от ваших перепалок уже уши вянут, людям спокойно переодеваться не даёте, — Сменкин и бровью не повёл, направляясь в сторону зала, где никого нет. — Да ладно тебе! — Фил плетётся следом, продолжая дуться, — этот придурок вчера со мной пересекся в кафешке, вот и пошло. — А я то уж думаю, где вы новые оскорбления взяли, — усмехаясь, — ты когда всё успел? — останавливаясь, — Арта проводил, Илью побесил. — Ну я–не ты, — драматично закатывая глаза, — делов-то, — Филипп облакачивается о холодную школьную стену, пихая руки в карманы. Виктор в ответ лишь понимающе кивает. — А с каких пор ты носишь водолазки? — Сменкин ловит чужие голубые глаза, — и на физкультуру не хочешь, — мотнув головой в сторону зала. Черных понимает, что вёл себя опрометчиво, немного сошёл с прямой линии, дав повод задуматься, а значит пути назад нет. Обмануть одного Сменкина ещё можно, но двух сразу — нереально. Блондин усмехается, стараясь сделать это как можно улыбчивее. — Да брось, мне же идёт? — парень демонстративно крутится на месте, хвастаясь фигурой и тем как одежда её облегает, — клянусь, Муромов о таком только и мечтает, — смеясь. — О тебе? — с недоумением, заставляя Фила рассмеяться ещё сильнее. — Блять, ну и это не исключено, — еле хватая воздух для слов, — а на физ-ру идти лень, вообще спать пиздец хочу, — Черных шутливо бьёт кулачком в плечо друга. Вик выжидает, изучающе смотрит. — А чё фингал у глаза? От лени появился? — он старается быть серьёзнее после шутки про Илью, пусть губы и изгибаются в лёгкую улыбку совсем невольно, — ты типо чёт как сам не свой, не знаю, — школьник всё же собирается, стараясь донести свою мысль, поправляя правой рукой очки на переносице. Такие движения создают уверенный образ, отчего Фил улыбается ещё больше: он искренне любит своих друзей, а ещё больше любит посмеяться. — Ой-ой-ой, какие мы серьёзные, — Черных тут же тычет пальцем у носа друга, замолкая ради чужой реакции, за что получает пальцем под бок. — Ладно, ладно, — Фил серьёзно сгибается от боли, пытаясь сделать как можно более драматичный вид, — сдаюсь, беспощадный Вик! — поднимая руки в жесте проигрыша. Видя, как зелёные глаза устремлены на него, блондин цыкает пару раз. — Да бывает же иногда, ударишься где и вон, — показывая на место, где почти пропал синяк, скрытый под слоем тоналки, — весь имидж портит зараза! — он дует губки, создавая моську, стараясь выглядеть максимально жалостно. На что Вик только закатывает глаза, отворачиваясь к коридору. — Идиот, — заключает парень в очках, на что слышит смех сбоку.

***

      Илья знатно пристрастился к купленным конфетам, что набрал себе побольше в рюкзак. Утром он решительно обозначил в голове план прогула репетитора, а следом утвердил желание на время дистанцироваться от матери — обида взяла над ним чистую победу, с которой он убежал в школу, отказавшись от блинов и чужого поцелуя в лоб. По классике жанра, в школе он не смог вести себя лучше: его всё раздражало, а потому он знатно повздорил с одноклассниками, специально весь день всех изводя своими комментариями, а при удачном случае начал цепляться и за Филиппа. Неожиданно второй весь день реагировал достаточно мягко и нейтрально, пускай и позволил себе парочку оскорблений, которые Муромов с удовольствием пропустил мимо ушей, позволяя блондину отыграться за вчерашнее, а может желая пробудить в единственном собеседнике эмоцию поярче, чем те, что Фил сегодня в целом использовал. Их коммуникации в принципе были странными, но какой-то частью души Илья их действительно ценил. И всё же уроки пролетели быстро, как и в любой другой день, потому что парень особо и не общался с кем-то: он либо враждовал с каждым, либо его просто считали странным. И это скорее была их проблема, ведь они упускали многое, (Илья хотел в это верить). Субботник, грязные перчатки, засохшие лужи, карамельки во рту, и дом уже встретил парня тишиной: мама оставила записку, уехав на работу в две смены. Всё удачно складывается: рыжий может собраться с мыслями и утихомирить свой пыл. Но даже так, оставаться дома он не желал. По пятницам у него был репетитор с пяти до половины седьмого, и туда он точно не собирался сегодня идти. Хотелось молча прогулять, но оплаченные деньги стало жалко, и рыжий тут же отправил краткую смску в чате, которая ушла вместе с беспокойством и усталостью, которая катила на школьника весь день. Теперь он предоставлен сам себе, а вместе с тем и всё вокруг — ему.       Муромов не мог ходить в этот день подкормить уличных котов, которые ему очень полюбились за этот учебный год, но сегодня иной случай. Парень шустро завернул на другую улицу, с какой-то радостью от песни в наушниках и хорошей погоды, ожидая увидеть Илю с Филей где-нибудь совсем рядом. Уходя всё дальше и дальше, Илья добрался до одной из самых частых локаций этих котов: наткнулся на Киру. Сменкина сидела на корточках, прикрывая своим телом кота(предполагалось в голове парня), как-то возясь на месте. Рыжий убрал наушник, постепенно уменьшая дистанцию. — Других приятелей хотел встретить, — негромко говорит, не подходя слишком близко. Не хотелось бы испугать Сменкину и получить в нос. — Слышь, приятель, — она потихоньку встаёт, следом оборачиваясь, а на её руках разлёгся Филя, у которого шерстка на лапке в крови, — нужно срочно помочь ему, он где-то порезался, — Кира говорит это с ноткой жалости в голосе, держа кота в руках как можно нежнее, боясь лишний раз шелохнуться. У Ильи от удивления глаза расширяются и он тут же мешкается, вертит головой в раздумьях, а после лёгким жестом зовёт одноклассницу за собой: додумался повести в ближайшую ветклинику, где примут без лишних слов.       Белые стены не давят, голос женщины не раздражает, а все, кто стоят рядом с котом переживающе вглядываются. — Ах тыж, проказник, — шутливо цокает врач, заканчивая перевязывать маленькую лапку, — вот ведь угодил куда, да? — Да бродит везде где пьянь водится, вот и результат, — Сменкина нервно выдыхает, наконец-то опуская напряжённые до этого плечи. — Так Филя ещё по нормальным местам ходит, — рыжий стоит в проходе, ожидая, — это у Или неугомонность вечная, вечно где-то застревает, — качает он головой. — Филя значит, — врач берёт кота на руки, начиная с ним сюсюкаться как с ребенком, — ну какой хороший! — женщина обнимает животное, поворачиваясь к ребятам, — всё заживёт, вы молодцы, что привели быстро, — она улыбчиво глядит то на Илью, то на Киру, которая облегчённо выдыхает. — Он какое-то время у вас побудет? — спрашивает, подходя ближе. — Думаю да, — гладит кота по животу, — пусть пока заживёт всё, а там уже и отпустим Филечку, — тыкая коту в носик. — С каких пор он вообще Филя? — Кира переводит взгляд на одноклассника, который лишь пожимает плечами.

***

— То есть, ты хочешь сказать, что его зовут Филя просто потому что, а не в аналогию с Филом? — Кира усмехается, пихая Илью в плечо, который старается пихнуть девушку в ответ, пока она уворачивается. — Да серьёзно! Фил по твоему заслужил кота в честь себя? — разводя руки в стороны, — я то уж сомневаюсь! — А вы не зазнавайтесь, Му-ро-мов, — вспоминая про урок географии, специально проговаривая чужую фамилию. Илья прищуривается, потихоньку уходя на ближайшую лавочку, оставляя место и для своей одноклассницы, которая с удовольствием приземляется рядом. — Классно с тобой, — вдруг выпаливает, позволяя себе раскрепоститься, и тут же ловит от Киры взгляд, полный непонимания, — нет, не пойми неправильно, — тут же мотая головой, — как с другом, знаешь. Муромову становится неловко и он начинает тереть край своего пальто, опуская голову вниз, немного болтая ногами в воздухе, пока не чувствует кулачок в плечо. — Ладно тебе, Илюха, — привлекая к себе внимание, — я поняла о чём ты, — Кира садится поудобнее, стараясь подобрать слова, — ты типо не такой уж и плохой собедесеник, если поменьше выпендриваешься, — она пожимает плечами, глядя ему в глаза. — Да, ты уже говорила это, — он заваливает голову вбок, — мы могли бы стать неплохими друзьями, правда боюсь Артём мне голову открутит, — цокает. — Ну если признаешь, что Филя аналог Филиппа, то я так уж и быть стану твоим первым другом, — немного дразнит рыжего, выдвигая условия, смеясь с чужой реакции, — ну я шучу, знаешь? — ещё недолго посмеиваясь. — Да прямо в стендап и бери, обхохочешься, — Муромов закатывает глаза. — Ещё б, — самодовольно выдаёт, — да друзья мы, Муромов, друзья, понял? А Артёму мы ещё сами устроим взбучку, плакать будет, что мы его в группу крутых девчонок не добавили, — девушка улыбается, подло совмещая стёб к обоим парням. — А Филипп ещё говорит, что я крыса! — усмехается он, может даже очень радуясь тому, что Сменкина признает в нём друга, — он видимо ещё в тебе этого не уловил. — Да нет же, ты вылитая мышь, — тут же делая серьезное лицо, — ябедничаешь ещё, уже плюс в копилку «почему». Оба замолкают на какое-то время, закончив со смехом. Сменкина садится на лавочке как можно удобнее, пока второй сидит достать статно. Кира ещё какое-то время проводит в голове цепочки со всем, что происходит в эти дни, а потом, ловя на себе взгляд друга, решается поделиться. — Филипп странный в последнее время, — говорит она, смотря куда-то вдаль. Рыжий молча слушает, анализирует. — Молчит? — как-то невзначай предполагает. — Бинго! Ты тоже заметил? — она тут же переводит взгляд на Илью, надеясь, что разгадка будет ближе, чем она думала. — Ну, язвит поменьше, — ему ещё сложно привыкнуть к такому вниманию со стороны Киры, — может быть, — сомневаясь в выводах. — Но заметил же, — Сменкина начинает постукивать по деревяшкам пальцами, стараясь думать над этим всем. — Ну, может он потом поделится? Ты же переживаешь, что он не говорит вам? — он ловит в чужом взгляде немое согласие, — может ему нужно пространство. Он же тоже меняется, растет, не знаю, — подбирая слова, — «за ум берется?» Сменкина лишь усмехается в ответ, откидывая голову назад. — Вроде не кот, а сказать никак не может, — задумчиво, — это вообще не в его стиле же, нет? — Ну, мне тоже несвойственно прогуливать репетитора, когда мама названивает, — парень вертит телефоном, хвастаясь поступающим звонком, на что Кира охает. — Илюха, ну буянишь, — она меняет тон на осуждающий, следом рассмеиваясь. Ребята вновь отдаются смеху, не замечая прохожих.

***

      Холодный ветер бегает по улицам, где люди шумно обсуждают события дня. Машины не прекращают своё движение, периодически бикая из-за ерунды. Филипп дышит полной грудью, перебегая дорогу на красный, топая нарочно ногой, чтобы отцепить от подошвы лишнюю грязь, а потом довольный ускоряется ещё немного, чтобы успеть на работу. Ещё минут 20 назад он энергично сбежал с субботника, эпично перелезая забор на глазах у Киры, которая хотела что-то было спросить. И тут уж блондин уверен, что вовремя сбежал не только с субботника, но и от подруги, которая уже готова была из глаз лазерами стрелять. Черных читает мимоходом вывески на зданиях, периодически поправляя свой рюкзак, который уже хотелось скинуть с плеч: в нём всё самое важное, но всё-таки оказаться дома хотелось. Пускай Филипп всем сердцем ненавидел то, что с ним происходило, умудряясь при этом сомневаться в том, что он не заслужил, ему искренне хотелось послушать аромат ванили в прихожей, послушать смех мамы из-за стенки и, в конце концов, разлечься на своей кровати, кутаясь в любимое тяжёлое одеяло. Парню этого определенно не хватало, а потому он ещё более энергично старался пересекать дороги, желая скорее закончить с работой. Следом идут два дня выходных, которые парень изначально намеревался посвятить своим друзьям. Теперь же идти к друзьям не хотелось: Фил чувствовал своего рода уязвимость от того, что они могут всё узнать, учитывая, что у них уже есть сомнения насчёт его поведения. И тут возникают два чувства: желание поделиться и желание замолчать. Черных знает, что его друзья скорее пойдут драться с дядей Серёжей, чем бить Филиппа, но крапинка сомнений о том, как они отнесутся к нему, засела комом в горле. Школьнику было от себя противно: разве не будут ли его друзья разочарованы в том, что их друг не может противостоять такой мелочи, становясь идеальной грушей для битья? Он выдыхает, поворачивая влево, поднимая глаза в толпу: и как назло замечает макушку матери.       В эти минуты всё кажется нереальным. Толпа людей становится картонной, звуки второстепенными, будто Фил включил себе на фоне какой-то ролик и отошёл сделать чай: только здесь не было чая, не было прописанных действий. Ноги машинально пошли в ту же сторону, которую выбрала Оксана. Филипп обходил людей, пытаясь уловить глазами знакомую фигуру. Что он хотел сказать? Вообще было ли желание говорить? Будто бы ему было важно просто показаться ей, несмотря на то, что она ни разу не написала ему после того утра. Жалеет ли она его? Черных кусает себе губы и, ускоряя шаг, задевает проходящего мужчину, немного сбиваясь со своей траектории. Останавливаясь, парень вдруг оглядывается вокруг, будто пытаясь убедиться, что ему не показалось. И тут он её видит: тепло одетая, с покрасневшими щеками, с тяжёлым пакетом в руках, с голубыми, почти небесными глазами, которые она устремила в сторону знакомой Филу пекарни — она покупала ему там раньше булочки с корицей. Школьнику хочется тут же расплыться в мягкой улыбке, пока глаза не цепляются за мамины губы: синевато-фиолетовый оттенок, который хорошо бросается в глаза. Парень стискивает зубы, сжимая ладони в кулаки, ощущая внутри себя волну злости и непонимания. Как? — Сука, этот урод,... — проводя в голове цепочку событий и находя лишь одну единственную причину этой красоты на мамином лице. И ведь след мог быть менее заметным: но как назло всё сложилось именно так, что теперь, Оксана, бросившая в сторону мимолётный взгляд, увидела своего сына. Они пересеклись глазами. Никто из них ничего не говорил: они стояли недостаточно близко для диалога. И тут женщина внезапно приложилась ладонью к губе, следом тут же уходя в пекарню. Она просто ушла, увидев своего сына. Ушла, не желая подойти, сбежала, поджав ноги — Филипп уж понял. И тут перед ним очередной переломный момент: время вновь потеряло значение в цифрах, события размылись, а голова вдруг стала ватной. Во рту школьника вдруг стало сухо. Он всё прекрасно понимал, перебирая ногами, направляясь на работу и дальше, но теперь его руки одолевал небольшой тремор, от которого нужно было избавиться. Заварка кофе в таком состоянии ничего хорошего не даст: чаевые будут по Филиппу только плакать. А вместе с тем блондин и сам расплачется. Теперь ему снова некуда вернуться. Он просто не может пойти домой, после того, что увидел. Теперь — только он и огромное чувство вины, легшее на его плечи. Он заходит в здание кофейни с чёрного выхода, здороваясь с хозяйкой, которая периодически работает сама: приносит ей это удовольствие, или ей просто по приколу тратить здесь время — Фил не знал, но будь бы он на её месте, то определенно не показывался бы здесь лишний раз. Хотя он знает одного такого человека, который скорее ноги отсюда не высовывал бы, будучи владельцем кофейни. Уж больно надоедливый человек, любящий до всего докопаться. И ведь Филу повезло, что настоящая владелица была доброй души человек. Может атмосфера в этой кофейне немного передавала её личность: уют, тепло и размеренность. Хотелось бы и блондину быть сейчас именно таким. Черных надевает красивый фартук, вглядываясь в своё отражение. Уставший, сгорбившийся, и ему противно, что он и смотреть не может. Противно, что без этой водолазки он синее аватара из знаменитого фильма. Поправляя свою прическу, с помощью воды зачесывая волосы назад, Фил скорее уходит из уборной, желая приступить к работе. Он замирает в коридоре, вбирает в лёгкие побольше воздуха, а следом постепенно выдыхает: ему становится намного легче. И даже так он решительно ждёт ухода хозяйки заведения, желая осушить хотя бы половину банки пива. А может и чего покрепче — разум нужно утихомирить, раскрепоститься, ведь чаевые сами себя не сделают. Кадрить красивых девушек нужно с душой, иначе частичку своей души никто и не оставит. Парень резко начинает трясти в воздухе руками, в попытках унять свою дрожь. Помогает ли такой способ? Черных как минимум чувствовал, что в силах сделать хоть что-то — и это помогало настроиться ему перед рабочим днём.

***

Парень ерошит свои волосы, прикрывая глаза от ветра, обдувающего лицо. На улице как-то по-особенному приятно и свежо. Илья ещё недавно разошёлся с новой подругой, которая скрасила его день, заставляя забыть о вчерашней ситуации и расслабиться. От этого в груди уже не щемило: он больше не чувствовал той обиды так ярко, как сегодня утром или днём. Больше не хотелось портить настроение другим, а мир казался таким приятным и светлым, несмотря на холодный ветер и угрюмые лица некоторых прохожих. На пути домой он встретил таких не мало, но теперь не входил в их число. Муромов улыбался, коротая до своего дома меж улочек. На улице уже темнело: фонари вот-вот включатся, люди вышли отдохнуть в свой пятничный вечер, а на перекрестках барабанят уличные музыканты. Живая симфония из людских голосов была где-то на третьем плане для Ильи, который с каждым шагом отходил от всего этого подальше, пока не наткнулся на небольшой силуэт. И тут рыжий задумался: хочет ли он столкновения с неизвестным ему человеком, хочет ли снова впускать в голову адреналин, или будет лучше сейчас же развернуться, обходя это злосчастное место. А ведь он не был в каком-то неблагополучном районе, ведь совсем недалеко находился ряд приличный кофейнь. Сидящий на асфальте как-то неестественно издал звук, отчего Илья машинально пошёл на встречу без лишних раздумий, будто отключив мыслительный процесс. И тут это может даже сыграло парню на руку: перед ним сидел совершенно потрёпанный и плачущий Филипп. Плачущий, мать вашу, Филипп. Илья даже неловко дёргается, не веря своим глазам, пока Черных, подняв свои глаза не начинает смеяться. «Нет, точно спятил,» — думает про себя школьник, разглядывая вокруг своего одноклассника опустошенную бутылку и грязный школьный рюкзак. Уже второй раз возникает ощущение, что блондин живёт на улице: та же одежда, те же вещи, что и два дня назад. Парень не может ничего сказать, задумываясь обо всём, что он знает, но его поток мыслей прерывает Филипп: — Блять, — он нервно трёт глаза, пытаясь разглядеть стоящего над ним человека. У Фила снова трясутся руки: будто каждый раз в голове срабатывает триггер на такую позицию. Словно он вновь оказывается в своей комнате слабым и убогим, пока отец замахивается на него. Парень даже не знает, кажется ему это, или всё это сейчас реально — его лицо уже умыто слезами, он не чувствует своих же рук, не чувствует, что телом принадлежит себе. И даже так, новый поток слёз ещё больше мешает что-то увидеть. Не получается найти в стоящем силуэте ни капли человечности, из-за чего Черных начинает истерично смеяться от своей безысходности: — Блять, — жалобно протягивает он, когда уже всё тело трясётся от страха и тошноты, — ну, пожалуйста, хватит, — он глотает свои же слёзы с остатком кислорода, стараясь унять свою дрожь. Фил импульсивно впивается ногтями себе в лицо, будто пытаясь привести себя в чувство. Муромов не знает как реагировать, замирает в одном положении, боясь что-то сказать или коснуться знакомого, которому и без того плохо. Видеть блондина таким было непривычно. Обычно в глазах рыжего играла другая картинка: вечная улыбка, самодовольство и душевность, которая дополнялась идиотскими шутками. Филипп просто не сочетался в голове со слезами и тряской: максимум от слишком большой ставки в игре. Школьник больше всего верил в то, что Фил доведет любого, но не в то, что сам будет реветь, проговаривая странности. — Неужели я заслужил это? — он еле произносит это сквозь всхлипы, окончательно ложась на спину, закрывая руками лицо, пускай и не получается себя успокоить. Его и тошнит, и мутит, и всё вокруг вдруг начинает плыть, что парень позволяет себе разныться от эмоций вслух, будто капризный ребёнок на приёме у врача. Илья смотрит на это всё недоверчиво. Ему хочется сейчас же развернуться и потихоньку уйти, пока блондин не смотрит. Раз уж тот напился до такой степени, то почему бы ему самому с этим не справиться? Хотя всё-таки что-то в Муромове давало слабину: видеть своего а-ля врага номер 1 в таком состоянии, и при этом вспоминать о переживаниях Киры было слишком весомым аргументом против того, чтобы оставаться на пике своего равнодушия. — Черных, — парень опускается на корточки, аккуратно тормоша другого за ноги. Молчание в воздухе начинает неприятно давить, и Илья начинает трясти парня ещё больше, что всё же срабатывает. — Блять, пожалуйста, — выражаясь всё жалобнее, не желая отрывать ладоней от лица, — боже, хватит, пожалуйста, — он неестественно сгибается, немного закатываясь на бок. Пальцами левой руки он судорожно бегает по своей куртке, стараясь ухватиться за замок. Расстегивая куртку, Черных продолжает ныть, пока рыжий изучающе смотрит, не понимая, почему блондин ведёт себя так, будто Илья бить его пришёл. И тут школьник охает, видя как Фил начинает оголять свой торс, окрашенный в самые убогие оттенки. При этом у блондина ужасно дрожат руки и он продолжает активно плакать, как обычно плачут только дети, не желающие расставаться с родителями, и бормотать какие-то мольбы прекратить. У Ильи дыхание перехватывает от ужаса. Ему не хватает смелости открыть рот, но он скорее тянет ладонь к Филиппу: хочет остановить его от этой демонстрации. Не хочет видеть это в такой момент, таким образом. Не ожидая сопротивления, с которым Черных встречает чужую ладонь, начиная отталкивать Муромова и истерить больше, рыжий проклял всех кого мог, но наконец закричал: — Филипп, блять! — он убирает ладонь, отрывая физический контакт, — успокойся, слышишь? Я убрал руки, убрал, — Муромов повышает свой тон, чтобы привлечь внимание того, кто уже вероятно даже не соображает, поднимает свои руки вверх, — Фил, — зовёт он ещё раз, следом наблюдая за ответной реакцией. И на удачу парня это действительно срабатывает, и блондин начинает активнее дышать, бегая глазами по сторонам. — Фил, слышишь, да? — Муромов говорит куда спокойнее, но не убирает в голосе чёткости. Филипп приподнимается, стараясь уловить своими потерянными глазами глаза того, кто его зовёт: и тут он успокаивается. Внезапно он понимает, что перед ним никто иной как Муромов. Не отец, не пьяницы, не страшный силуэт, нет — это лишь рыжеволосый одноклассник. Илья. — Дошёл блять, Илюха уже мерещится, — выпаливает, нервно посмеиваясь, и вновь трёт свои глаза. Дрожь почти уходит из рук, в глазах уже становится чётче и парень дышит ровнее. При этом разум к нему не возвращается: он до сих пор не понимает, что происходит, почти веря в то, что всё это один большой сон. — Черных, тебя не учили, что нельзя пить, если ты не можешь себя контролировать? — от накатившего стресса у Муромова у самого чуть не начинается тремор. Он старается держать голос ровным, чтобы сидящий напротив реагировал на него. Рыжему хотелось было обругать Фила, но он останавливает себя: боится напугать. Не хочет видеть чужой истерики так ярко ещё раз. — Ты и тут меня упрекаешь? — Фил прерывает зрительный контакт, пытаясь ощупать что-то под собой, — да как же..., — он никак не может успокоиться, не находя под собой тёплого матраса. — Филипп, что ты здесь делаешь? — размеренно говорит Илья и возвращает внимание к себе, желая держать контроль над ситуацией максимально. Теперь оставить одноклассника не получится, — что с тобой? — парень постепенно тянет руки вперёд, как бы запрашивая разрешение на прикосновение. Хочется скорее застегнуть страдальцу куртку, чтобы тот не окоченел, но Черных же не теряет времени зря, резко ухватывая Муромова за одежду в области груди. Блондин тут же удивляет самому себе, будто не верит, что может осязать под руками материал чужого пальто. Из-за этого он как ребёнок сжимает ткань в руках посильнее, будто боится, что сейчас она вылетит из рук или её отберут. Илья старается не агрессировать, позволяя другому такую наглость. Оба смотрят друг на друга, будто ждут чего-то. Мокрое лицо Фила вызывает усмешку, после которой улица вдруг становится такой тихой, что слышно только то как парень шумно дышит, и то как спокойно это делает другой. Пьяный слышит это дыхание, стараясь под него подстроиться: это только улучшает ситуацию и его дрожь почти сходит на нет, хотя он ещё немного мнёт край чужой одежды. Ещё пару мгновений они не двигаются, пока Филипп не врезается рыжему в плечо со всей силой, заставляя того качнуться на месте. И Муромову это действие неожиданно — он еле устоял от падения, коснувшись спины блондина, почти переставая дышать и теряя нить разума от вони алкоголя и чужих волос у щеки.