Narbeliebe

Марк сидел в своем кабинете. Будний день. Мишель так и не явилась ни на пару, ни на дополнительное занятие, даже не позвонила. Мужчина, мягко говоря, переживал за Мишель. Он прекрасно был осведомлен о том, что у нее в отношениях ужасный период, и вчера она хотела наведаться к своему парню, чтобы обсудить все проблемы между ними. Преподаватель настраивал ее на хороший итог, убеждал, что это всего лишь период в отношениях, но сам был обеспокоен этим событием. Ее личная жизнь напрямую отражалась на ее успеваемости, что в ее положении было не очень хорошо. Марк открыл свою записную книжку с названием "Narbeliebe", выжженным серебряной фольгой на кожаном переплете. Кожаный переплёт был холодным, как надгробие, а серебряные узоры извивались, словно корни мёртвого дерева, впивающиеся в чёрную землю. При касании казалось, что они пульсируют — будто книга живая и знает больше, чем должна. Вся книга была украшена витиеватыми серебряными узорами по углам обложки, ляссе лежало на странице со вчерашней и сегодняшней датами. Немец взял в руки именную ручку, пробежался глазами по собственным записям и в поле для заметок начал: "Мишель, мне очень больно было это писать, но я должен был. Это должно было случиться. Со временем ты меня поймешь. И, надеюсь, простишь. Я скоро приду, дорогая, главное — держись." Нервными быстрыми движениями руки Марк дописал последние предложения. Его ручка оставила на бумаге каплю чернил — красную, как кровь, хотя чернила были синими. Он резко встал, направляясь к двери аудитории. *** Марк быстрыми шагами поднялся до нужного этажа. Дверь в квартиру была приоткрыта. Без вариантов — все случилось так, как он и писал. Хотел бы он ошибаться, но последствий уже не избежать. Он замер на пороге. В комнате стоял спертый запах металла. Марк посмотрел на свою ладонь: она была в липкой жидкости — крови. На стене виднелось смазанное кровавое пятно, будто кто-то хватался за стену, как за спасательный круг во время цунами, а ниже на полу образовалась небольшая лужица. След от нее вел в проем — предположительно, на кухню, где горел тусклый свет. Слышались обрывки фраз, перемежающиеся всхлипами. На непослушных ногах Марк шагнул на кухню. На полу, поджав колени к груди, сидела истерзанная Мишель — ее пальцы вцепились в волосы, будто пытались вырвать воспоминания и связанные с ними мысли. Рукава ее черного платья были изорваны в клочья, а на бледной коже выделялись багровые полосы — то ли от борьбы, то ли от ногтей. "...Боже, что я натворил..." — его голос сорвался. Он не узнавал ее голос — такой хриплый и полный боли — когда она шептала: "Уйди. Уйди. Уйди. Уйди..." Мишель подняла на него покрасневшие от слез глаза — на этом фоне ее серые радужки отливали голубым. Они были пусты, словно после бури. На ее скуле зиял ещё кровоточащий порез. Рядом валялась аптечка первой помощи, а ее рука была небрежно наспех забинтованная. — Ты пришел посмотреть, как я разваливаюсь? — голос хриплый, будто она кричала о помощи, но никто не пришел. Вопрос повис в тишине. — Я не хотела... не хотела, чтобы кто-то видел это, — она отвела взгляд, будто указывая на себя, — особенно... ты. Марк заметил, как ее ногти впиваются в предплечья, оставляя новые следы поверх старых. Марк аккуратно положил свое портмоне и бумажный пакет на стул и опустился на колени перед ней, показывая этим жестом, что они равны. Взглядом он осмотрел ее раны. Хотел дотронуться до ее плеча, но задержал руку в нескольких сантиметрах, ожидая разрешения. Последовал легкий кивок и всхлип. Когда он мягко провел рукой по ее руке, Мишель вздрогнула, по коже пробежались мурашки. — Не надо... я испачкаю тебя. Но он не убрал руку. — Ты не испачкаешь, — прошептал он, и звучало это так, будто он говорил не о крови. Слеза скатилась по щеке Мишель. Одна — затем другая — и вот она уже рыдала в его руках, наконец выпуская наружу боль, что копилась под ребрами. Где-то за стеной играла музыка — низкий бас, чужие веселые голоса. Но здесь, на полу, залитом холодным светом и отблесками неоновых вывесок из окна, было тихо. Неоновая вывеска за окном мигала, окрашивая её лицо то в синий, то в красный — будто она переключалась между холодной яростью и горячим отчаянием. Наконец-то тихо. Только ее сдавленные рыдания и его пальцы, медленно распутывающие ее темно-русые волосы, снова и снова скользя по макушке в успокаивающем жесте. — Я здесь. Можешь выпустить все, что накопилось. Я буду здесь с тобой. Всегда, — на фоне ее истерики его голос звучал спокойно, но с ноткой горечи. И она поверила. Не потому, что в его словах была сила, а потому, что больше верить было не во что. Они сидели так долго. Когда Мишель наконец успокоилась, Марк предложил смыть кровь и обработать раны. — Почему ты никому не сообщила? Держи, — он протянул ей свернутое полотенце. — Кому? — голос девушки по-прежнему звучал отстраненно. — Родителям, друзьям, мне? — он наблюдал за ее реакцией. — Я пару часов назад очнулась, — ее взгляд уперся в стену. — Пару часов назад? А когда это случилось? — его обеспокоила эта мысль. — Вчера, когда я возвращалась домой. Мишель сжала зубы, когда спирт коснулся ее раны. — Боишься боли? — тихо спросил Марк. — Нет, — она резко дернула головой, — боюсь мысли, что это все, что мне осталось в этой жизни. Марк не знал, что ответить. Он опустился на колени, чтобы обработать раны на ее ногах. Сквозь порванную юбку платья он заметил большой заживший шрам. "Значит, это не первый раз..." — Позволь, — в ответ — кивок и взгляд, устремленный в никуда. Будто она стыдилась смотреть ему в глаза, чувствуя, что стоит перед ним обнаженная не только телом, но и душой. Марк провел пальцами по рубцу — порез был глубоким и, наверное, очень болезненным. Немец посмотрел ей в глаза, словно пытаясь найти ответы на все мучившие его вопросы. Под его взглядом, полным сожаления, Мишель снова расплакалась. — Не надо на меня так смотреть, — она надула губы и закатила глаза, даже сейчас не изменяя своей привычке. — Как? — его вопрос прозвучал не столько возмущенно, сколько удивленно. — С жалостью, — продолжая рассматривать потолок, добавила Мишель. — Пожалуйста, расскажи мне, что произошло. Я должен тебе помочь, — все так же стоя на коленях, он обнял ее за талию, уткнувшись лицом в ее живот. — Я должен. Почему меня тогда не было рядом? Ты не должна такого терпеть. Мишель взяла его лицо в руки и тихо сказала: — Пожалуйста, сядь. Начинала она обрывками: — Я зашла...На пороге другая девушка... Я не кричала, просто ушла... — слезы снова потекли по ее лицу. Она рассказала все. Марк не перебивал, только гладил ее ладонь одной рукой, в то время как другая сжалась в кулак. Внутри него кипела ярость — ко всему: к себе, к этому парню, к насильникам, ко всему миру. Свой рассказ она закончила фразой: — И вновь меня использовали. — Подожди, ты сказала "вновь"? — удивленно посмотрел на нее Марк. В ответ — лишь короткий кивок. Мишель уткнулась в его плечо и зарыдала. — Ответь, пожалуйста, почему ты никому не позвонила? Она оторвалась от его плеча и, наконец посмотрев ему в глаза, сказала: — Кому? У меня никого нет. — В свете луны ее кожа поблескивала, а губы были опухшими от вчерашнего удара. — А родители? — Марк знал, что этот вопрос — как удар ниже пояса. Он замечал, что Мишель никогда не упоминала их в разговорах, но должен был узнать. — Они от меня отреклись. Меня изнасиловали в 16. Родители обвинили меня в этом, назвали "грязной" и выставили за дверь. Еще 2 класса школы я закончила сама, как и поступила в университет. Мать и брат еще поддерживают со мной связь, но отец... — она снова разрыдалась, — но отец запрещает им. Хорошо, что я работала, хоть и неофициально, но постоянно с детства — писала коды для одной компании и рисовала мультики для студии, поэтому деньги у меня были... А друзья... Ты сам знаешь, как ко мне в университете относятся... — Мишель подняла глаза и умоляюще посмотрела на Марка, — у меня только ты. Слова застряли у него в горле. Марк почувствовал, как что-то холодное сжалось у него в груди. Не ответственность — нет. Это было похоже на стальной ошейник, который только что защелкнулся вокруг его сердца Немец прижал ее к себе, запустив пальцы в ее волосы. Единственный свет исходил от старинной лампы с абажуром из тёмного стекла — она отбрасывала на стены узоры, напоминающие решётки склепа. Тени шевелились, когда за окном ветер раскачивал мёртвые ветви клёна Когда рассвет окрасил стены в цвет запёкшейся крови, их тени на полу сплелись в единый силуэт — двуглавого существа с пустыми глазницами. Марк прикрыл глаза, но образ не исчез. Он знал: это не метафора. Они теперь связаны — не нитью, а цепью. И звенья её выкованы из тьмы. *** На утро Марк проснулся раньше Мишель. Парень накрыл ее плечи теплым пледом, а сам вышел на балкон. Он долго вглядывался в живущий город, как под окном что-то громко зашумело. Его пальцы сжали подоконник так, что побелели костяшки. Где-то внизу, в темноте двора, мелькнул оранжевый огонёк сигареты — один из тех троих? Марк замер, вдруг осознав, как легко запоминаются лица, когда они становятся мишенями. В голове пронеслось обещание "Я буду здесь с тобой. Всегда". Но "здесь" — понятие растяжимое. Можно стоять за спиной у врага. Можно сидеть в зале суда. Можно держать нож у горла того, кто посмел тронуть то, что так было дорого Марку. Он нерво и резко обернулся к дивану. Там мирно сопела девушка. Марк наклонился к спящей Мишель, поправил прядь на её лбу. Его губы почти коснулись кожи, но не в поцелуе — это был ритуал. Клятва, произнесённая в пространство между жизнью и смертью: — Я найду их. И сделаю так, чтобы они БОЯЛИСЬ тени твоих ресниц. За окном громыхнул гром — будто кто-то на небесах рассмеялся в ответ. Или содрогнулся. В памяти вспыхнул образ книги "Narbeliebe". Марк бесшумно двинулся к своему портмоне , взял его и сел рядом со спящей девушкой. Одной рукой он гладит ее шелковистые шоколадные пряди, другой открыл книгу. Бумага жгла пальцы. Он не решался открывать те страницы — словно боялся, что слова оживут снова. "Всего лишь совпадение", — врал он себе. Но в глубине души знал: это была не случайность. Он неделю твердил ей "обсуди все с ним",, подчёркивал каждую встречу её ревности, незаметно подливал масла в огонь... И вот результат. Нет. Все эти ужасные мысли так и роились у него в голове. Марк направился в ванную комнату. Холодная струя воды должна была снять напряжение, но лишь усугубила ситуацию. На запястье блеснул тонкий шрам — такой же, как у Мишель. Он провёл по нему пальцем. Их раны всегда совпадали странным образом. Этот был не исключением. Рука коснулась линии. Вода в раковине окрасилась в розовый. Он тер кожу, пока не стало больно — будто мог смыть не только её кровь, но и свою вину. В зеркале его лицо исказилось в гримасе: "Ты же хотел её счастья. Как дошёл до этого?" Но ответа не было. Только отражение человека, который уже не мог остановиться. Все было тщетно. Марк вернулся и лег рядом с Мишель. Его рука на мгновение замерла у её горла — не чтобы причинить боль, а чтобы почувствовать пульс. Этот слабый стук был единственным, что связывало его с реальностью. — Прости меня, — прошептал он. — Но я не позволю никому снова тебя ранить. Даже если для этого придётся стать монстром.