Narbeliebe

Утро вползло в комнату серой амебой, размазывая свои границы по грязным оконным стеклам. Свет — если это можно было назвать светом — напоминал разбавленное молоко с каплей дегтя. Где-то за стеной стонала водопроводная труба, и этот звук странно совпадал с пульсацией в висках. Даже воздух казался чужим: пахло пылью, затхлостью и чем-то еще — возможно, страхом, который успел впитаться в стены за долгие бессонные ночи. На подоконнике мертвая муха лежала на спине, тонкие лапки были сложены на груди, будто в последней молитве. Казалось, если прислушаться, можно услышать, как по каплям вытекает жизнь из этого дня, который еще даже не начался по-настоящему. Мишель разлепила глаза и ленивой походкой двинулась на кухню. Все последние дни казались страшным сном — в это так отчаянно хотелось верить. — Доброе утро, спящая красавица, — растянув ехидную улыбку от уха до уха, сказал Марк. — Я не решился лазить по твоей кухне, поэтому заказал нам завтрак. Через пару минут должен прийти курьер. Нет. Это был не сон. Тело пронзала ноющая боль. Щеку жгло, будто там происходила схватка двух огненных птиц. Эта ноющая боль отдавала ритмичной пульсацией в голове. — Миш, ты в порядке? Голова болит? Давай обезболивающее примешь? — Марк немедленно подхватился за стаканом воды и, будто зная эту квартиру как свои пять пальцев, двинулся в сторону ящика с лекарствами. — Потерпи. Сейчас позавтракаешь, и поедем в больницу. Все будет хорошо. Я рядом с тобой. — Марк, стой, какая больница? — Мишель словно окатило холодной водой. — Нельзя в больницу, у них же будут вопросы, откуда порезы. Марк выворачивал из-за угла, держа в руках ящик с медикаментами. — Конечно, будут вопросы. Приехала изрезанная девушка, сутки пролежала без сознания. Скажу больше: ко мне будут вопросы, почему я не привез тебя раньше. — Но... — Мишель запнулась на полуслове. — Никаких "но", Мишель, — уже настойчиво продолжил немец. — Я не оставлю это дело на самотек. Тебя изнасиловали, и они за это поплатятся. Я ясно выразился? Все поплатятся за каждую каплю крови, пущенную из-за их ножа, за каждую твою слезу. — Его глаза словно застелило красной пеленой. Ярость кипела в нем. Но почему? Почему ему не все равно на свою очередную ученицу? Мишель застыла в шоке. Слова встали поперек горла. Звонок в дверь. — Курьер, — отрезал мягко Марк. Кивок в ответ. Мишель не способна на большее сейчас. Горло сжала боль. По телу прошелся холодок. *** Завтрак прошел почти молча. Марк изредка интересовался самочувствием девушки. После еды Мишель удалилась в ванну смыть мышечную боль. Марк терпеливо ждал, пролистывая страницы ежедневника. Все опять в точности, как он писал. Опять. В голове пронеслись все отрицательные и положительные исходы. Дверной хлопок. Мишель нелепо жалась у входа в спальню, где ждал Марк. — Прекрасно выглядишь. На твоем лице не хватает только улыбки, — огонек мелькнул в его глазах. — Одевайся, сейчас поедем писать ко мне домой заявление, а потом в больницу. — Он встал и нежно обнял Мишель за плечи. У девушки не было сил возражать, поэтому она оделась, и Марк усадил ее в свою машину. — Что-то я прогадал с погодой. Тебе, наверное, холодно? — Нет, — по ее коже пробежали мурашки. — Не умеешь ты врать, — Марк аккуратно накинул на ее плечи свой пиджак. Он приятно пах его духами и чистотой. *** Высокая многоэтажка с серыми кафельными стенами. Мужчина дал опереться Мишель на себя, чтобы избежать лишней боли. Прихожая встретила её голыми стенами цвета выцветшего табака. Одинокая вешалка из тёмного дерева с тремя идеально чистыми крючками казалась издевательски аккуратной. На полу лежал почти стёртый коричневый ковёр, по краям которого виднелись чёткие прямоугольные следы от давно вынесенной мебели - будто кто-то намеренно сохранял эту пустоту. Кухнях дышала стерильным минимализмом: матовый холодильник без единой магнитиной заметки, одинокий стул у стола, пустая стеклянная фруктовница, в которой пыль собиралась ровными кругами. На стене висел календарь с вырванными листами, застывший на прошлогодней дате - словно время здесь остановилось. Но когда Марк провёл её к тяжёлой дубовой двери с латунной ручкой в форме змеи, Мишель замерла. Дверь издала глухой скрип, будто не использовалась годами, и перед ней открылся другой мир. Спальня-кабинет взорвалась контрастом. Глубокие винно-красные и чёрные тона с золотыми акцентами создавали ощущение кокона. Массивная кровать с резным изголовьем, увенчанная балдахином из плотного бархата цвета спелого граната, казалась троном в этом царстве тьмы. Шёлковое постельное бельё с вышитыми золотом инициалами "M.W." переливалось при каждом движении. Письменный стол из тёмного дерева с зелёной кожаной столешницей был заставлен тщательно подобранными предметами: старинной чернильницей, деревянной подставкой для книг с таинственной гравировкой, фотографией в серебряной рамке, где лицо было намеренно скрыто. Книжные полки, ломящиеся от кожаных фолиантов с золотым тиснением, стояли в идеальном порядке - по алфавиту и по цвету корешков. Воздух здесь был другим - густым, пропитанным ароматом старых книг, дорогого дерева и едва уловимого ладана. Тяжёлые шторы пропускали лишь полосы света, рисующие на медвежьей шкуре у кровати причудливые узоры. Мишель невольно провела пальцем по обивке викторианского кресла - единственному предмету с заметными следами использования. В этом простом жесте открылась вся суть квартиры: пустые, безличные комнаты как фасад, и эта спальня - единственное место, где Марк позволял себе существовать по-настоящему. — Проходи и присаживайся, сейчас я чай заварю, — мужчина удалился из комнаты. Мишель заметила, что на столе лежал охотничий нож. Его лезвие было настолько чистым, что в нем можно было разглядеть свое отражение. Но в следующее мгновение она обомлела. Над столом висела пробковая доска, на ней была приколота фотография ее насильника. И подпись с датой за неделю до изнасилования. Того самого насильника, который издевался над ней, когда ей было 16. Неужели это друг Марка или его близкий родственник? Но как? Это произошло в другом городе. Под доской лежал толстый блокнот, а на нем четыре карточки, перевернутые лицевой стороной вниз. Бумага была в красных отпечатках. Девушка перевела взгляд. На кровати лежала словно брошенная впопыхах коробка. Ее Мишель уже не успела разглядеть: в комнату вошел Марк, в руках у него были заварник и две чашки. — Ты выглядишь испуганной, — он склонил голову набок и задумчиво уставился на ученицу. — Я не испугана, скорее удивлена. — И чем же? — Твоей квартирой. Эта комната такая красивая, здесь много мелких деталей, а остальная часть... будто ты там и не бываешь, — Мишель подняла глаза. — Ты права. Большую часть времени провожу на работе, домой прихожу только переночевать или поработать над проектами. Стекло брякнуло о деревянную поверхность. Мужчина потянулся за необходимыми бумагами. Он вручил Мишель красивую серебряную перьевую ручку с гравировкой. Мишель провела по ней пальцем. Ручка была слишком холодной — металл леденил пальцы, будто она сделана не из серебра, а из чего-то нереального. Лицо Марка растянулось в легкой улыбке: — Нравится? — Да, очень красивая, — Мишель произнесла это с горящими глазами. — Хочешь, подарю? — Нет, Марк, не стоит, она, наверное, тебе дорога, — девушка зарделась и неловко улыбнулась. — Не настолько, как ты. Бери. Тебе еще ею продолжать писать историю. — Какую историю? — на лице Мишель застыла удивленная гримаса. В ответ лишь улыбка и молчание. Часы в кабинете показывали 3:17, хотя за окном уже рассветало. Это была дата ее первого изнасилования – 17 марта. Марк специально перевел их — чтобы время в этой комнате текло по его правилам. На столе перед Мишель лежал чистый бланк заявления, такой белый, что глазам было больно. Будто кусок льда, вырезанный специально для ее ожогов. На бумаге можно было заметить какие-то символы, словно она была заготовлена заранее. На ощупь она была настолько толстой, будто пергамент, и шершавой. Когда Мишель нажала на перо, из него выступила странно-темная жидкость. — Не беспокойся, это просто специальные чернила, — сказал Марк, слишком быстро. Но когда она начала писать, буквы на бумаге проступали ржаво-красными, будто бумага истекала. Ее пальцы отказывались слушаться — буквы получались кривыми, как следы пьяного. Марк вздохнул, взял ее руку в свою и начал водить ею по бумаге. — Вот так, — его дыхание обжигало шею. — Правда должна быть красивой. — Его ладонь была горячее, чем должно быть у живого человека. Это так контрастировало с ладонью Мишель, которая была холодна, словно у мертвеца. — Напиши о том, как этот мерзавец трогал тебя — детали очень важны следствию. — Его голос действовал успокаивающе на Мишель, но буря внутри все не унималась — то ли от такой близости, то ли от воспоминаний того вечера. — Ты помнишь, во что он был одет? Может, какие-то отличительные черты? — У него была татуировка... татуировка "Бог". Марк издал утробный смешок. — Какое у него раздутое самомнение. — С ним было еще два человека. Один очень молодой, а второй средних лет. Того, что держал меня, узнал проходящий парень, который ударил его. — Парень проходящий, говоришь. А если бы я там был... ты бы позволила мне их убить? — Он был очень зол. Мишель это знала. Внешне мужчина был спокоен, но его тембр голоса и вздувшаяся вена на лбу говорили о диком вихре эмоций внутри. Напротив них стояло зеркало во весь рост в черной раме. Мишель вдруг заметила, что их отражение опаздывает на секунду — когда Марк наклонялся, его двойник в зеркале еще сидел прямо. — Не смотри туда, — резко сказал он и закрыл зеркало платком, на котором явно проступали пятна крови. «Я, Мишель Забродская, добровольно...» — ручка замерла. — Нет, — Марк перечеркнул строку. — Начни со слов «Они выбрали меня». Она посмотрела на него в ужасе. — Так будет правильнее, — он улыбнулся, и в этот момент где-то упал стакан, разбившись вдребезги. — Не беспокойся, потом уберу. — Марк показательно берет чашку с чаем Мишель и отпивает из нее. — Почему ты это делаешь? — она смотрит на его руку на своем плече. — Потому что ты этого хочешь. — Я не про это, — она отводит взгляд. — А я — про всё, — его пальцы сжимаются. Как только Мишель закончила, она взяла в руки лист бумаги и провела по нему рукой. Край бумаги рассек подушечку пальца. — Подожди, — он прижимает лезвие лежавшего на столе ножа к своей ладони. Их кровь смешивается на документе, образуя витиеватый узор, напоминающий переплетенные вены. — Теперь это не просто заявление, — его голос звучит так, будто он произносит обет– теперь мы вместе участники этой истории, – мужчина прикладывает палец к ее губам. Мишель попыталась отдернуть свою ладонь, но Марк мягко провел большим пальцем по тыльной стороне ее руки. — Ты думаешь, это больно? — он взглянул ей в глаза, будто пытаясь рассмотреть ответ. — Нет. Больно будет им. Они открывают ладони. Марк проводит по разрезу. — Теперь мы подписались оба. Мишель метнула взгляд на бумагу. В самом углу появилась фраза: "Добровольно принимаю боль. И возмездие." Она в ужасе уставилась на Марка. — А теперь в больницу. У меня есть знакомый лечащий врач, он тобой и займется. Необходимо промыть все раны и проверить все анализы. — Марк, не надо, мне лучше, правда. — Нет, это твое здоровье, я волнуюсь, вдруг тот ублюдок заразил тебя чем-то, так лучше вылечить это сразу. — Он поправляет свой пиджак на ее плечах и почти невесомо обнимает за плечи, ведя к выходу. Когда дверь закрылась, Мишель увидела: документ в его руках дымится, будто бумага тлеет изнутри. Или это просто слипаются кровавые пальцы.