Narbeliebe

В салоне машины стоял приятный сладкий запах, почти как в комнате Марка. Небо затянуло тёмной пеленой Тени ворон за окном сплетались в кружево, похожее на витраж склепа. Марк включил радио — из динамиков полился хор детских голосов, певших Miserere. Но когда Мишель взглянула на дисплей, там горело: «NO SIGNAL». Марк впился руками в руль и начал: — Мишель... — последовала длинная пауза, — потерпи немного, скоро тебе станет лучше. Просто положись на меня. Я тоже очень волнуюсь за тебя. — Его рука ободряюще обхватила ладонь Мишель. Девушка словно находилась в прострации. Все воспоминания накатили вновь: семейные скандалы, первое изнасилование, звук капельницы, крики и обвинения родителей, переезд и начало самостоятельной жизни, измена и нападение. Все мысли роились тошнотворным клубком противных червей. Будто вся её жизнь — череда испытаний. Для чего все эти испытания? — Я хотела спросить тебя о фотографии на твоём столе. Тот... мужчина, он тебе знаком? — Нет, нас ничего не связывает, если ты об этом. Он тебе напомнил кого-то? — с необычно холодным и непроницаемым лицом сказал Марк. Рулевое колеще под пальцами Марка вдруг покрылось инеем. Он не стал вытирать конденсат, позволив холоду жечь кожу. "Он похож на..." — голос Мишель разбился о тишину. В такт её словам на лобовом стекле проступили кровавые прожилки, но когда Марк резко нажал на дворники — стекло оказалось идеально чистым. Марк потянулся обхватить Мишель, но та резко дёрнулась в сторону и сама упала в его объятия. В них ей было спокойно, будто опасности и не было. Девушка понимала, что преподаватель мог оказаться вовсе не на её стороне и делает всё это лишь чтобы втереться в доверие, но что-то заставляло её верить ему. Когда всю жизнь испытываешь холод, даже тепло кажется кипятком. — Я знаю. Знаю. Всё будет хорошо, он расплатится за это. Сквозь слёзы Мишель промолвила: — Но... откуда? — Девушка отстранилась и удивлёнными глазами уставилась на сидящего напротив собеседника. — Сейчас не время, но обязательно чуть позже я тебе всё расскажу. Я пока сам не понимаю всего, пытаюсь в этом разобраться. Так будет лучше для тебя. А теперь давай отправимся на обследование.

***

Серые панельные дома мелькали за окном. В голове у Мишель крутились мысли об их последнем разговоре. После своей реплики Марк не проронил ни слова, лишь пару раз поворачивался и оглядывал Мишель, будто что-то хотел сказать, но не мог. Откуда он знает? Мишель даже мельком не упоминала что-то о личности её насильника.

Фонари мигали в такт её пульсу. В лужах отражались не их лица, а чужие — то ли прошлые жертвы Марка, то ли будущие обличья Мишель. Одинокий продавец шаров совал ей чёрный шар: внутри плавала заспиртованная кукла с её лицом. Внимание девушки привлёк большой отель. На его логотипе был перевёрнутый крест. Крайне странный выбор. На фоне других построек и слякоти после дождя отель смотрелся будто неорганично, точно его не должно здесь быть. Его существование казалось таким запредельным для этого мира — мистическим — будто от него исходил страх, от которого мысли сужались в одну точку, по коже пробегали мурашки, а тело сковывало. Марк незаметно поправляет зеркало заднего вида — в отражении мелькает тот самый отель с перевёрнутым крестом, хотя они уже давно проехали его.

***

Здание больницы окутывал большой декоративный сад. Кусты в нём были выстрижены в форме геометрических фигур, а над лавочками возвышались арки из листьев. Хлорка пахла не просто химией — в ней угадывался аромат забытых церковных ладанов. На стене висели часы с циферблатом из слоновой кости: стрелки были сделаны в виде змеи и кинжала, и всегда показывали 3:17 — дату её позора. — Заполните этот пакет документов, — долговязая женщина средних лет сидела за стойкой и недовольно оглядывала проходящих. — Я же просил собрать всё нужное, кроме подписей. Это так было сложно сделать? — Марк не повысил тона, но в его голосе была толика гнева. Мишель положила ладонь на его предплечье и сжала в успокаивающем жесте. — Со всем моим уважением, профессор Штольц, но мне ничего не было сказано, — женщина удивительно распахнула глаза и вытянула губы, накрашенные бледно-розовой помадой, в букву "О", — уже ничего не исправить. — Она обратилась к Мишель: — Проходите за стол и заполняйте документы. — Тебе помочь? — Марк перевёл взгляд на девушку. — Извините за вопрос, вы родственники? — Нет, я опекающий преподаватель, — коротко отрезал Марк. Женщина лишь непонимающе дёрнула плечами.

***

Размеренный стук капельницы. Редкие капли дождя, бьющие в стекло. Вся палата была настолько светлой, что казалось, будто она часть декораций к фильму. На подоконнике сидел плюшевый медведь. Медведь на подоконнике не просто имел обгоревшее ухо — его швы шевелились, будто под тканью копошились личинки. Надпись «Я всегда рядом» была вышита не нитками, а волосами Кто его сюда принёс? Марк неподвижно стоял, опёршись на дверной косяк. Его взгляд был отстранённым. Интересно, о чём он думает? Весь этот день был смазан, будто Мишель видела сон, будучи больной. Может, кошмар? Может, она сейчас проснётся десятилетней девочкой и проживёт свою долгую счастливую жизнь? — Мишель, ты как? — Широкой поступью Марк двинулся к койке. У девушки не хватило сил на полноценный ответ. Что там — не было сил даже думать. В ответ лишь лёгкий кивок. Мужчина положил ладонь на волосы Мишель и начал нежно поглаживать. — Скоро ты поедешь домой. Раствор уже заканчивается, видишь? — Мишель проследила за взглядом преподавателя, он остановился на ёмкости капельницы, — с минуты на минуту придёт врач и поставит тебе последний укол. Марка в этот момент охватила такая тоска. Пока Мишель сдавала все необходимые анализы, медсестра подошла с папкой документов и поинтересовалась о родственниках пациентки. Мужчина вспомнил речь Мишель в первый вечер. *За день до нападения Пальцы мужчины быстро перескакивали с клавиши на клавишу. Пара махинаций и звонков — и у него на руках готовая папка со всеми документами. Среди них была ксерокопия заявления: "Мы, нижеподписавшиеся, официально отказываемся от родительских прав в отношении нашей несовершеннолетней дочери, Забродской Мишель Андреевны (дата рождения: **.**.2002), в связи с её аморальным поведением, порочащим семью. 17 марта 2018 года Мишель добровольно вступила в связь с мужчиной старше себя, после чего пыталась оклеветать его, заявив об изнасиловании. Данный факт подтверждён её же перепиской (прилагаются скриншоты), где она соглашалась на встречу. Её действия привели к публичному скандалу, компрометации нашей фамилии и психологической травме младшего брата". Марк прекрасно знал, что это была наглая ложь. Ему хотелось взглянуть в глаза её родителям. Насколько нужно быть бесчеловечным, чтобы оклеветать и отказаться от собственного ребёнка по причине изнасилования?

***

В настоящее время . Строки того заявления всплыли перед глазами Марка. "Добровольно вступила в связь с мужчиной старше себя, после чего пыталась его оклеветать, заявив об изнасиловании" — эта строка была выжжена в его памяти. Мужчина перевёл взгляд на понурое лицо девушки. Гримаса на её лице излучала только боль и усталость. Марк хотел для неё самого лучшего. Почему? Он сам не знал. Он хотел показать ей, что в этом мире существует не только боль. Её могут любить только потому, что она — это она. Любить не за какую-то выгоду, а за ощутимое присутствие рядом, за оказанную негласно поддержку. — Может, ты что-то хочешь? В ответ — бессильный кивок из стороны в сторону. Марк уткнулся лицом в её живот, как кающийся грешник в алтарь. Его пальцы скользили по рёбрам, будто пересчитывали их для будущего реликвария. — Когда я впервые увидел Кёльнский собор, я стоял перед ним три часа. Не мог поверить, что люди способны создать нечто настолько… неудобное. Он не вписывается в мир. Он кричит на него. Как и ты. — Он поднял голову и заглянул ей в глаза. На мгновение Марку показалось, что в них пронеслось восхищение и благодарность. — Ты думаешь, что твоё прошлое — это грязь, которую нельзя отмыть. Но я вижу иначе. Ты — как старинная книга, которую кто-то испачкал сапогами. Но если аккуратно перелистать страницы... — Он всё так же продолжал вглядываться ей в глаза, — Там внутри — стихи. На языке, который никто не решался перевести. До меня. Мишель дрогнула. Марк продолжил ещё тише: — Я не буду говорить, что «всё будет хорошо». Мир — это не сказка. Но я покажу тебе, как находить в нём золотые кусочки. Например… Он достал из внутреннего кармана пиджака густо украшенный конверт с восковой печатью. В свете лампы золотые буквы на нём вспыхнули, будто ожили. — Завтра. Полночь. Закрытый бал в особняке на Пречистенке. Я надеюсь, к тому времени тебе станет лучше. Его пальцы разломили печать с лёгким треском. Внутри лежали две маски — серебряная с горностаевым пером и чёрная, с прожилками, напоминающими трещины вулканического стекла. — Ты будешь "Лунной Сонатой". Я — "Тенью в ритме вальса". Скажи же, звучит красиво? — Он улыбнулся во весь рот. Так искренне, что Мишель поддалась его живой реакции. Мишель потянулась к маске, но Марк неожиданно закрыл её ладонь своей. — Там будут сотни людей, но никто не увидит тебя настоящую. Только я. И ты услышишь, как звучит свобода — в шёпоте шёлка, в звоне хрустальных бокалов, в музыке, которая заставит забыть, что у боли есть голос. Он перевернул её руку и положил маску на раскрытую ладонь. — А после бала... Его губы дрогнули в ухмылке. — Мы украдём бутылку шампанского и будем пить её на крыше, глядя, как рассвет превращает Москву в акварель. Ты скажешь, что ненавидишь шампанское. Но сделаешь глоток. Потому что ты всегда делаешь глоток. В его глазах вспыхнуло что-то опасное и тёплое одновременно. — И если кто-то посмеет назвать тебя "недостойной" этого бала... Он поправил складку на её рукаве с неестественной, почти хищной аккуратностью. — Я напомню им, что маскарад — это единственное место, где можно безнаказанно задушить человека взглядом. На фоне всей серости этой больницы палата сейчас казалась ярче всех самых душистых цветов в мире. — Давай уже покончим с этим. Приедешь домой, выспишься, поешь и будем с тобой собираться. Ты согласна? — Я согласна, — это предложение будоражило Мишель. Отказаться было бы преступлением для неё самой. — Тогда я позову врача, он снимет капельницу. — Марк удалился в тени блёклых коридоров. Мишель сидела и сама себе улыбалась до того момента, пока её глаза не начали закрываться. Голова жутко заболела. Девушка схватилась за голову с такой силой, что была готова вырвать себе волосы. Вдруг трещины пошли по стене. Камни падали с таким грохотом, будто свалились в глубокий каньон. Из дыры показалась тощая рука синюшного оттенка, ногти были длинными и жёлтыми с тёмно-бурыми пятнами под ними — явно запёкшейся крови. На длинном кривом мизинце была печатка с тем же знаком. Он был до боли знаком девушке, но из-за боли та не могла его вспомнить. Она сжимала перевёрнутый крест настолько сильно, что ногти впивались в плоть. Алые капли капали и образовывали под дырой маленькое озерцо. По палате пронёсся шёпот. Будто голос звучал одновременно и в голове Мишель, и вокруг неё. Он шептал: "Ты всё такая же несчастная, как и раньше". Хлопок двери. — Мишель, ты в порядке? — Марк кинулся к постели, — голова опять болит? Боль постепенно начала утихать. Девушка могла уже здраво формулировать мысли. — Да. Голова резко начала болеть, и там... — она указала на противоположную стену — такую же идеально серую, как и до случившегося. — Здравствуйте, профессор Штольц. Здравствуйте, Мишель. Прошу прощения за опоздание, — в проходе появился запыхавшийся мужчина. Почему весь персонал называет Марка "профессором"? Почему у этого мужчины такое же кольцо на мизинце? Это плод усталости Мишель? — Здравствуйте. Сейчас я вошёл в палату, и Мишель опять жаловалась на головные боли. — Головные боли? Скорее всего, просто реакция организма на этот препарат. Ничего страшного, не волнуйтесь, так у многих бывает. — Он подошёл и начал вставлять новый катетер в руку Мишель. — Просто реакция организма? Что это за препарат вы ввели ей в капельницу? Голос Марка прозвучал как лезвие, проведённое по стеклу. Его пальцы сжали край койки так, что побелели суставы. Врач не отреагировал. Только поправил очки и потянулся к вентилю подачи газа у стены. — Седативное. Она была возбуждена. — Седативное не вызывает конвульсий! Мишель дёрнулась на каталке, как будто сквозь неё пропускали ток. Зрачки — чёрные, бездонные — не фокусировались. "Марк... пол... движется..." — её губы шевельнулись без звука. Потолок над ней дышал — бетонные плиты пульсировали, как живые. А из углов выползали тени, которых не должно было быть. — Вы вообще понимаете, что у неё аритмия?! — Марк рванулся к аппарату, но врач опередил. — Мы понимаем гораздо больше, чем вы думаете, герр Штольц. Немец замер. Он только сейчас заметил, что всё это время врач обращался к нему по фамилии. Но откуда он её знает? Вентиль повернулся с шипением. По трубам побежал газ цвета гнилой вишни. — Это не кислород, — прошептала Мишель, но её голос растворился в хрипе. Марк рванул капельницу из её вены. — Вставай. Сейчас. Но её тело стало ватным. Последнее, что она увидела — как врач снимает очки... Глаза врача были пустыми колодцами, на дне которых шевелилось что-то, отражающееся в зрачках Мишель. Не её лицо — а фотографию с того стола. Кольцо на его руке вспыхнуло, и больничная палата на секунду превратилась в бальный зал с окнами в никуда.

***

Мишель очнулась в машине Марка, стоящей у нее дома. Голова была ясной, но тело будто налито свинцом. – Ты проспала три часа, — его пальцы сжали её запястье, проверяя пульс, – Но всё в порядке. Как самочувствие? Она хотела рассказать про галлюцинации, но язык не слушался. Вместо этого спросила: – Тот врач... его глаза... Марк резко увеличил громкость музыки. Вивальди, – Забудь. Это побочный эффект препарата. В зеркале заднего вида его отражение моргнуло на секунду позже, чем он сам. Мишель настойчиво выкрутила звук на 0, – Поговори со мной. Объясни мне что это было. – Мишель, я понимаю, что ты хочешь знать что происходит в твоей жизни. Я бы тебе рассказал свои догадки на счёт всего, свои теории, планы, но сейчас ты очень слаба. Я знаю, что ты не будешь спать, а будешь мучать себя мыслями обо всем. Давай как только ты придёшь в норму, я тебе все расскажу, – Мрак взял руку Мишель, – Ты мне веришь? Мишель лишь кивнула. –Ты не забыла о моем приглашении? – Не забыла. Я согласна. –Тогла тебе нужно выспаться. Мне пойти с тобой? – Да, пожалуйста. Как бы это не звучало, но мне так будет спокойнее, – Мишель перевела взгляд на Марка, – Тогда в палате, когда ты ушел. У меня начались галлюцинации. – Я помню, ты рассказывала перед тем как врач вошёл. Врач ли то был?

***

С момента "выписки" прошло меньше суток. Хлопок двери. – Мишель, подойди, пожалуйста, – Из карилома послышался голос Марка. Мишель вышла ему на встречу. Мужчина держал в руках вешалку с платьем. Платье дышало— серебристо-серый шёлк, переливающийся, как луна в болотной воде, струился по её телу, словно ртуть. Корсет был слишком тугим, будто пытался сломать рёбра, чтобы освободить что-то внутри. На плечах лежала паутина кружева. Девушка в изумление открыла рот: – Марк, это просто прекрасно. Какое оно красивое, – Мишель подошла ближе и начала ощупывать платье со сверкающими глазами. – Я рад, что тебе понравилось, – Мужчина как никогда светился от счастья. Он передал платье в руки Мишель: – Но не забывай о главном, – из-за спины, точно фокусник, он вытянул руку с коробкой и приоткрыл крышку оголяя содержимое. – Ты точно согласна. Мы можем не пойти, – на его лице разлилась кошачья улыбка. – Конечно я согласна, – радостно воскликнула девушка. На ее лице давно не было настолько искренней улыбки. Возможно, обдумывая это потом, она подумала бы, что в тот момент была счастлива. В коробке на бархатной подушке лежала заколка в виде мёртвой бабочки, её крылья шевелились при каждом шаге. Но главное — маска. Серебряная, с трещинами, сквозь которые проглядывала чёрная ткань— будто лицо под ней отсутствовало. Поверх всего лежал билет на бал, он был холодным, как надгробная плита. Когда Мишель развернула его, восковая печать закровоточила, а на обратной стороне проступили слова: "Танцуй в моей тени — и я верну тебе лицо". – Мне не терпится примерить. – Так чего же ты ждёшь, – расхохотался Марк.

***

Платье само обвило её стан, будто живое. В зеркале отражалась не она, а версия себя — с губами, сшитыми серебряными нитями. "Это всего лишь игра", — прошептал Марк, но его пальцы сливались с тенями на стене. Его фрак был сшит из ночи — чёрный бархат, поглощающий свет, с подкладкой цвета запёкшейся крови. На груди мерцала булавка в виде такой же бабочки, что была в волосах Мишель, а перчатки, туго обтягивающие пальцы, напоминали кожу содранной жертвы. Воротник рубашки слишком белый, будто кость, пробивающаяся сквозь плоть. Когда он двигался, тень от него не повторяла движений, а жила собственной жизнью — длиннопалая, с когтями вместо кистей.– Мне кажется, наши наряды хорошо сочетаются, – Мишель повернулась в его сторону и аккуратно заключила в объятия. – Не делай вид, будто ты так и не задумывал. – Ты меня раскусила, – он наигранно вздохнул, – Ну что, Мисс задумчивость, Вы готовы? – Марк протянул руку. За окном такси, вместо Москвы, темнели шпили особняка. Но Мишель уже не помнила, когда они сели в машину. Мишель заметила, что у водителя нет лица — лишь гладкая маска кожи. Но Марк, казалось, не видел этого.