Lacrimosa

Шесть. Это число было выгравировано на его затылке. У него поднимались мурашки от мысли, сколько раз умирал Кас. Шесть. Шесть раз умер Кастиэль. Он считал. Казалось невозможным то, что они все ещё здесь. Их жизни — сплетение фантомных обстоятельств. Они живые, рядом друг с другом — это чудо, дар. В жилах Дина кипел гнев всю жизнь; пожалуй, если бы Дин был грехом, он был бы олицетворением гнева — он в себе это ненавидел и отрицал. Когда отрицать уже было поздно, а ненавидеть — бессмысленно, их время подошло к концу. Дин уже похоронил в тот день всех своих знакомых. Как он думал. Это было в ту минуту, когда Чак опустошил Землю и стер с лица земли всех их знакомых. В ту минуту, когда Пустота забрала Каса. Он остался наедине у разбитого корыта. Ежедневно на протяжении года в собственной опустошенной голове возникали фразы, которые он бросал своим изголодавшимся близким, как кость, — а те давились ею, распарывали себе шею, брюхо, но продолжали довольствоваться самим фактом подношения кости от хозяина. Острой, жестокой кости. В жилах Кастиэля кипела благодать. Кипело солнце, атомы, могучая тягучая энергия, некогда восвободившая Дина из ада. Он смотрит на их переплетённые руки, которые подсвечиваются высунувшимися лучами солнца в этот пасмурный, в самом деле, ноябрь. Во рту кисло. Он переплетает их пальцы. Бабочки поднимаются в животе — даже если настоящие утонули бы в желчи, он чувствует трепет. — Я был жесток, — говорит он, открываясь навстречу ветру и солнцу, открываясь своему партнеру как никогда до этого в жизни. — И совершил много ошибок. Я не думаю, что заслуживаю второго шанса. И все же ты мне его даёшь. — Дин, мы говорили об этом, — Кастиэль подбирается к нему ближе. — Ты делал все, что было в твоих силах. Твоя злость... имела причину. Ты был ранен. Ты был сломлен и хотел всех спасти. — Нет, я был сломлен и тянул всех на дно. Прости. Простое признание и раскаяние слетают с его губ в печальном принятии. Он давно через это прошел. Кто знает, сколько таких посланий он оставил, кто знает, сколько бессонных ночей он посвятил анализу? Кас не знает. Кас вернулся в непримечательный четверг. Ноябрь подходил к концу. Черви в земле отошли в спячку. Скоро они должны были замёрзнуть и покрыться льдом. — Стало поздно, когда я все понял, — Дин зарывается в куртку, промозглый от холодного ветра; они пытаются согреть руки друг друга в джинсовом кармане Дина. Кастиэль теперь всегда рядом. Он никуда не уйдет; и дело было в не кошмарах, мучавших Дина, от страха все потерять, а от чувства совести, в кои-то веки проснувшееся в нем. — Я пойму, если ты не захочешь быть со мной. Я пойму, если ты захочешь идти своей дорогой. — Нет. Этого не будет, — отсекает Кас. — Дин, я с тобой. Мы все с тобой. Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. — В последний раз, когда ты был счастлив, тебя забрала пустота. Кастиэль со своим пронзительно голубым взглядом, таким же обезоруживающим, как внезапное яркое небо, сошедшие с картинки в журнале, над головой солдата. Рядом пушки, взрывы, смерти, чернота и кровь — где-то в космосе формируются новые планеты, где-то на земле рождаются люди, а где-то в окопах умирают чьи-то дети, пока голубое, голубое небо расстилается над ними. Он покинул Землю больше года назад. И, казалось, больше не вернётся. Но он стоял здесь, живой. Дин крепче сжимает его холодные пальцы. — Такого больше не будет. Мы можем быть счастливы вместе, — произносит серьезно Кас. — Хотел бы я искупить свою вину. — Будь со мной. Мое истинное желание сейчас — это ты. Спустя минуту тишины сквозь порывистый ветер гневливый человек отвечает: — Теперь ты можешь меня получить. Всегда мог, Кас. Я был слишком переполнен яростью, чтобы видеть что-то дальше своего носа. Теперь... всё не так. Он делает паузу и находит в себе силы сказать: — С твоей смертью я потерял частичку себя. Он ему это уже говорил раньше. — Кас... Кас... — хрипит он, прикрыв глаза, отдаваясь удовольствию, вспотевший под ним и вжатый в матрас. — Я... — он кончает, и внезапные слёзы размывают зрение. Проходит несколько секунд, прежде чем обмякший Кас это замечает. — Дин... ты... — он еле ощутимо проводит большим пальцем под веком Дина, — ..плачешь? Дин издает непроизвольный всхлип. Он не знает. Он не знает, почему. — Дин, что случилось? Я что-то сделал не так? — Кастиэль испуганно пытается что-то разглядеть во взгляде Дина, который отвернул голову в сторону. Его глаза щиплет, а слезы бесконтрольно текут. — Нет. Это был их второй раз. Первый был спонтанным, неловким, будто не до конца законченным — они только пробовали границы друг друга, и это была скомканная взаимная дрочка. Сейчас... это было чувственно. Это было прекрасно. Так почему Дин плачет? Возможно, потому что совсем недавно Кас был трупом, и было безумно и в тоже время радостно ощущать его теплое тело рядом, не просто рядом, а движущееся в такт его собственному. Совсем недавно Кас был трупом. В завёрнутых занавесках. С растерзанными крыльями. Совсем недавно он развеял его прах по полю возле ветряной мельницы. Не так давно похоронил его, мысленно, как плащ, который он долго носил в багажнике Импалы, как последнее напоминание о том, кто был ему дорог. Похоронил, как куртку, которую закопал недалеко от Бункера. Спустя пару минут напряжённой тишины Дин находит в себе силы посмотреть на Каса. На мгновение ему кажется, будто Каса забирает Пустота. Будто черные щупальца овили его. Но это лишь мираж. Кас голый навис над ним, явно растерянный и непонимающий, что сделал не так. Шесть раз Дин Винчестер похоронил Кастиэля. И это не считая Чистилища — когда Кас чудом выбрался, но Дин тоже оплакивал его потерю, его смерть. Этот раз был особенный. — Прости, — шепчет он, и усилием воли поднимается и отлипает от Каса. Они не говорят об этом. Какое-то время. Дин не поясняет, а Кас не давит. Так прошло два дня. Так было всегда. Кас оставался рядом с Дином, несмотря ни на что. Даже если Дин вел себя, как мудак. Но Дин теперь понимает, что так нельзя. Что он не может оставить это без объяснений. И все же завязывает разговор на больную тему. Уже скоро он плачет в плечо Каса. Уже скоро он признается ему, как было больно терять его, раз за разом. И как он злился. Злился, как никогда в своей жизни, и эта злоба всегда была связана с Касом сильнее всего в его жизни. И как он до последнего не понимал, от чего его пробирала такая ярость, каждый раз, когда Кас покидал его; когда делал что-то, что Дин считал безрассудным; каждый раз, когда тот умирал. Он не понимал. До последнего не понимал. Шесть раз Дин Винчестер похоронил Кастиэля, и только один раз он понял, почему ему было так горько. — С каждой твоей смертью я терял частичку себя. Потому что ты был для меня больше, чем просто... лучший друг, — с трудом выцеживает Дин. — Я знаю. Ты уже говорил это, — принимающе отвечает наконец Кас, в этой реальности, в эту секунду, где они стоят возле Бункера, одни у Импалы, и их сердца пронизывает ветер. Кастиэль преданно и сочувствующие смотрит, всегда готовый разделить любую ношу Дина. В жилах Дина всю жизнь кипел гнев. Но, возможно, теперь он готов отпустить. Возможно, теперь он готов принять и простить себя.