Survival Guide to Living with a Psychopath

      13 мая, вторник, 23:07       @https.yjg: Руководство по выживанию с психопатом.        209. Никогда не делите с ним постель (иначе вы не поймете — где страх, а где желание.)       Он наклонился. Словно читающий старую книгу. Тот, кто точно знает, что в ней написано... но все равно перечитывает. Страница за страницей. Кожа за кожей.

***

      Чон У старался вести себя как обычно с момента поцелуя. Пытался притвориться, что не дрожит, когда Мунджо подходит слишком близко. Пытался притвориться, что не краснеет, когда взгляд Мунджо падает на него. Пытался притвориться, что его сердце не бьётся, когда они садятся за кухонный стол лицом к лицу.       Прошло больше суток с поцелуя. Они вели себя так, как будто поцелуй — это всего лишь мелочь. Они вели себя так, как будто поцелуй — это то, что они привыкли делать. Между одним блюдом и следующим, между кофе и случайной ремаркой.       Чон У не знал — расстраивало его это или успокаивало. Однако он был абсолютно уверен, что это делало его нетерпеливым. Как человек, ожидающий чего-то — слова, жеста, прикосновения, которые так и не произошли.       За ужином они почти не разговаривали. Коротко упомянули о возвращении Мунджо на работу в клинику. Когда Мунджо встал, убрал посуду и поблагодарил его вкусное блюдо, это было похоже на воспламенение фитиля.       Маленький. Тихий. Реальный.       Чон У лишь фыркнул, встал и пошёл в ванную.       Он чистил зубы, словно заклинание экзорцизма. Потому что никогда не умел справляться с ожиданием. С неопределённостью. С нетерпением, которое Мунджо вселил в него, как яд в плодородную почву.       Теперь он был здесь. Лежал в постели. Только янтарный свет прикроватной лампы освещал комнату с мягкой грустью. Было рано. Но писать казалось невозможным. Телевизор, интернет — всё бесполезно. Поэтому он зарылся под одеяла и уставился в потолок, ожидая сна.       Именно в этой ретро-сцене, как картина одиночества, появился Мунджо.       Он не постучал. Просто толкнул дверь и прислонился к косяку.       — Давай посмотрим фильм, милый? Ещё рано… даже 9:30 нет. — Его голос был одновременно приглашением и ловушкой — всё в одном тоне.       Чон У повернул голову, чтобы посмотреть на него.       — Я хочу провести последний день моего отпуска с тобой, — добавил Мунджо, его взгляд были прикован к Чон У.       — Я не хочу ничего смотреть, — ответил Чон У, прикусив язык, чтобы «с тобой» не сорвалось.       Мунджо смотрел. Долго. Непрерывно. Взгляд, который длится дольше, чем должен — режет глубже, чем может. Казалось, это длилось часами, пока он не кивнул.       — Можно я побуду здесь немного? — его голос прозвучал низко.       Чон У нахмурился, подозрительно, глаза сузились в тусклом свете. — Зачем?       Мунджо пожал плечами.       — Потому что мне нравится быть рядом с тобой. Вот и всё.       Между ними повисла тишина. Тяжёлая как камень. Чон У глубоко вздохнул, чувствуя на коже взгляд Мунджо, словно прикосновение.       — Как скажешь, — пробормотал он, отворачивая лицо в сторону.       Мунджо вошёл и осторожно закрыл дверь. Всё стало только хуже. Он сел за стол, расслабившись, но взгляд был сосредоточенным — читающий мысли.       Некоторое время они сидели и слушали звук дыхания, воображаемое тиканье часов на стене, которых не существовало.       Пока Мунджо не нарушил тишину.       — Холодно сегодня вечером, да? — небрежно произнес он, но нотка улыбки в его голосе ясно дала понять, что холод — последнее, что он чувствовал.       — Ты теперь будешь комментировать погоду? — язвительно бросил Чон У. — Как оригинально.       Мунджо рассмеялся. Тихий звук, разнесся эхом по маленькой комнате.       — Люблю наблюдать за тем, как ты пытаешься уйти от разговора, когда тебе некомфортно.       Его взгляд обжигал. И Чон У чувствовал это. Боже, как он это чувствовал.       Его терпение подходило к концу, и он повернулся на кровати спиной к Мунджо, пытаясь отгородиться от него своим телом.       Но Мунджо не уважал чужие границы.       Стул скрипнул, когда он поднялся. Его шаги по полу были бесшумными. Матрас прогнулся под его весом, когда он лёг рядом.       И вот — прикосновение.       Рука опустилась на плечо Чон У. Тёплая. Как будто говоря: «Я здесь. Бежать бесполезно». Чон У напрягся. И Мунджо это заметил.       — Ты дрожишь? — спросил он слишком мягким голосом для того, кто так явно наслаждался моментом.       Чон У ненавидел, как жар поднимался по его шее.       — Заткнись, Мунджо.       Мунджо рассмеялся.       — Мне нравится, когда ты такой, — прошептал он, приблизившись. — Разрываешься между ненавистью и... чувством, которое ты не хочешь испытывать ко мне.        Чон У резко повернулся, повинуясь импульсу. Он собирался встать. Оттолкнуть Мунджо. Уйти, пока не стало хуже. Однако рука Мунджо скользнула с его плеча на запястье и сжала его — ровно настолько, чтобы остановить.       — Милый, — прозвучало тихо.       Финал.       Комната сжалась под тяжестью воздуха, горевшего между ними. Чон У затаил дыхание, встретившись взглядом с Мунджо и на мгновение ему показалось, что он всё это время стоял на краю пропасти, а Мунджо — толчок и опора.       Мунджо продолжал держать его за запястье. Его пальцы были горячими, а взгляд — обезоруживающим.       Тишина в комнате становилась невыносимой, пока Мунджо наконец не нарушил её:       — Почему ты ведёшь себя страннее, чем обычно?       Чон У попытался рассмеяться, но у него вырвался лишь хриплый выдох.       — Я не веду себя странно. Ты бредишь.       Голос звучал сухо, но внутри всё его тело кричало. Чужой запах и прикосновения — всего этого было слишком много.       Мунджо наклонился ещё ближе, их лица оказались в опасной близости, а его улыбка напоминала тщательно спланированное преступление.       — Это из-за поцелуя?       — Это ничего не значило.       Однако его грудь поднималась и опускалась слишком быстро. Кровь стучала слишком громко. В голове царил вихрь.       Мунджо усмехнулся.       И тогда последовал поцелуй.       Никакой спешки, никаких просьб. Мунджо нужно было доказать свою точку зрения, словно говоря: "Ничего? Тогда почему ты такой?" Его губы сжались в жадности и настойчивыми. Рука, державшая запястье Чон У, скользнула к его талии, полностью притягивая его.       И вдруг Мунджо оказался на нём, накрыв всем телом Чон У. Жар и прикосновения ощущались повсюду одновременно.       Поцелуй на вкус был как начало войны. Языки сталкивались, как соперники, как провокаторы. Мунджо отстранился, чтобы посмотреть вниз: грудь тяжело вздымалась, лицо были так близки, что их дыхание переплеталось.       — А теперь? Теперь может быть что-нибудь?       Чон У почувствовал, как закипает его кровь. Раздражение, желание, оскорблённая гордость — всё это, всё, слишком много. Он задержал дыхание, его глаза горели в ответ, и на этот раз он сам притянул Мунджо.       Ещё один поцелуй. Без вопросов, без обещаний. Ещё одна битва, замаскированная под прикосновение.       Их губы встретились с яростью, сдержанной жадностью. Руки Чон У вцепились в рубашку Мунджо, пальцы впивались в ткань, как человек, цепляющийся за последнюю нить перед падением.       Мунджо застонал в рот Чон У — приглушённый звук. Его руки скользнули по бокам тела Чон У с тем же голодом, что и поцелуй — без просьб, без колебаний. И когда они достигли края его рубашки, он одним плавным движением стянул её, сорвав последний барьер между кожей и желанием.       Тело Чон У выгнулось под ним — не в отказе, а в сопротивлении. Последнее, перед тем, как сдаться.       — Ты всё ещё дрожишь, — прошептал Мунджо, губы касались изгиба челюсти Чон У. В его голосе слышалась грязная улыбка. — Хочешь, я выключу свет… чтобы ты мог продолжать притворяться, что ты не хочешь меня?       Чон У низко застонал, звук вырвался, словно сдавланный крик.       — Да пошёл ты, — прохрипел он, дёргая Мунджо за затылок.       На этот раз это был не поцелуй — это было столкновение. Это была катастрофа.       Мунджо издал тихий смех и прижал бёдра к бёдрам Чон У, создавая трение, от которого они оба задыхались.       Напряжение между ними было электрическим, словно вся комната превратилась в провод под напряжением — каждое прикосновение, каждый вздох, каждый дюйм обнажённой кожи — непрерывный шок.       Чон У попытался подняться, отстраниться, как будто пытался вернуть себе какое-то преимущество. Но Мунджо не позволял. Одна рука оттолкнула его обратно на матрас. Его тело легко упало поверх него.       — Я знаю, чего ты хочешь, — прошептал мужчина. Губы теперь скользили по обнажённой шеи Чон У. — И дело не в расстоянии.              Чужие губы ласкали шею Чон У с жестокой точностью — посасывая, кусая, оставляя метки. Чон У выгнулся — пальцы запутались в волосах Мунджо, дёргая, пытаясь заставить его остановиться. Однако тело подвело его.       — Заткнись и продолжай, — прорычал Чон У, задыхаясь.       Мунджо издал смешок, прежде чем подчиниться.       Его руки блуждали по рёбрам Чон У, скользнули вниз по его талии, хватая за пояс брюк. Он стянул ткань с дразнящей медлительностью, от которой Чон У фыркал от раздражения.       — Ты специально медлишь, чтобы разозлить меня?       — Нет, — ответил он, пальцы касались открытой кожи. — Я медлю, чтобы ты умолял.       Чон У снова выгнулся. Глаза плотно закрыты, грудь вздымалась и опускалась. Он поднял ногу, помогая штанам соскользнуть, потому что не мог вынести ещё секунду этого провоцирования.       Мунджо наклонился, прижимая губы к бедру Чон У. Он целовал с нежностью.       — Ты слишком красив для меня, — пробормотал он, будто признание, которое выскользнуло ненароком.       Чон У задержал дыхание. По его позвоночнику пробежала дрожь.       — Заткнись, Мунджо.       — Это уже третий раз, когда ты говоришь мне заткнуться. — Мунджо усмехнулся. — Ты так и не понял, что я подчиняюсь только тогда, когда хочу.       Губы Мунджо нашли эрекцию Чон У сквозь ткань его нижнего белья, надавливая. Он медленно облизнул пояс — глаза подняты и прикованы к лицу Чон У. И этот взгляд говорил всё.       Чон У задрожал. Простыни скручивались в его кулаках, челюсть сжата, тело дрожало. Мунджо снял нижнее бельё зубами до середины бедра — ради удовольствия дразнить. И тогда он использовал свою руку.       Мунджо обхватил его пальцами. Его большой палец двигался медленно, почти нежно, и бёдра Чон У инстинктивно дёрнулись вверх.       Мунджо улыбнулся у основания.       — Такой отзывчивый. Кто-то солгал, когда сказал, что это «ничего».       — Заткнись.       — Снова?              Он взял его в рот.       Никакой робкости. Его язык двигался в идеальном ритме, меняя темп и давление — каждое движение выполнялось с хирургической точностью.       Чон У издал громкий стон. Бёдра двигались инстинктивно, всё тело умоляло о большем. Его рука нашла волосы Мунджо, крепко сжимая и направляя.       Но Мунджо не поддавался контролю. Он был зависимостью, а Чон У — наркоманом.       С каждым движением рта напряжение нарастало. Кровать тихо скрипела. Жар нарастал и их звуки — стоны и прерывистое дыхание — спутывались в густом воздухе.       И тогда…       Руки Чон У вцепились в щёки Мунджо, отстраняя его жадный рот — безмолвная команда среди хаоса.       Когда их глаза встретились, Чон У задержал дыхание при виде улыбки Мунджо. Его ноги, крепко обхватившие бёдра другого, сжали с силой. Он хотел поймать его. Остановить его движение.       — Ты собираешься причинить мне боль? — прошептал он, напряжённый, зависший между страхом и желанием.       Глаза Мунджо блеснули. Опасная искра. Завуалированное обещание.       — Я никогда бы не причинил тебе боль, милый, — ответил Мунджо без колебаний. Рука, державшая его бедро, скользнула вверх к щеке, пальцы лениво гладили с нежностью. — Если ты сам не попросишь… или не дашь мне другого выбора.       Чон У задрожал. Это был не тот ответ, который он хотел. Это он знал. Знал с того момента, как впервые увидел эту улыбку.       Вот почему он согласился жить под одной крышей. Почему остался, даже когда все неоновые знаки кричали: «Беги». Потому что Мунджо никогда не заставлял. Потому что Мунджо давал ему всё, чего никогда не давал никто другой: заботу, внимание, присутствие. Беспокойство, замаскированное под безумие. Подтверждение. Любовь, даже если искажённую. Даже если больную. Но это был не тот ответ, который он искал.       — Нет, — пробормотал Чон У.       Его пальцы глубже впились в лицо Мунджо.       — Я это уже знаю. Я хочу знать, причинишь ли ты мне боль так, как не смогут исправить никакие швы. Никакое лекарство не сможет вылечить. Ты причинишь мне такую боль, Мунджо?       Тишина повисла между ними. Мунджо замер. Впервые он не знал, что сказать. Его лицо смягчилось. И на секунду Чон У увидел это: он был человеком. Он тоже боялся.       — Никогда, — прошептал он, словно молитву. Словно обещание, данное с душой, стоящей на коленях. — Никогда. Потому что ты мой, милый. И я умру, прежде чем сделаю тебе больно.       Что-то обожгло внутри Чон У. Внезапная лихорадка. Маленький, разрушительный имплозия. Его лёгкие на долю секунды сбились, впитывая эти слова.       — Тогда поклоняйся мне, Мунджо. Сейчас, — сказал грубо Чон У. Его руки взяли руки Мунджо, направляя их к его талии. — И всегда.       Мунджо улыбнулся.       — Я поклонялся тебе с первого дня, — выдохнул он. — Я просто ждал, когда ты позволишь мне.       И Чон У позволил.       Руки Мунджо блуждали по его талии. Пальцы широко расставлены. Его прикосновение было ласковым, но полным голода. Чужие губы прошлись по животу, груди, острому гребню ключицы. Влажные поцелуи, медленные, разбросанные горячими вздохами. Он целовал так, словно тело Чон У было священным. И Чон У позволял ему — его дыхание было дрожащим, глаза полуприкрыты. Язык кружился вокруг соска и звук, вырвавшийся из горла Чон У, был больше похож на всхлип, чем на стон. Он выгнулся, бёдра искали трения, но Мунджо крепко стиснул его талию, останавливая.       — Не торопись, милый, — сказал Мунджо. — Позволь мне почувствовать тебя всего.       Чон У ахнул. Прикосновение Мунджо было невыносимо нежным. Никакого насилия. Никакой грубости. Просто чистая, ноющая страсть, пропитанная преданностью, и это сводило Чон У с ума.       Мунджо двинулся вниз: поцеловал край его бедра, оставляя укус. С каждым новым прикосновением Чон У издавал новый звук — пойманный между облегчением и мучением.       — Почему ты так на меня смотришь?       — Потому что ты — самое прекрасное, что я когда-либо ломал своими руками.       Эта фраза обрушилась на него — одновременно холодно и горячо.       Прежде чем Чон У успел ответить, Мунджо снова взял его — горячий рот, ритмичные посасывания — глубже и интенсивнее.       Чон У громко застонал, пальцы снова запутались в волосах Мунджо, тянули, моля без слов. Его тело извивалось, бёдра гнались за ритмом, но Мунджо держал его крепко.       Ноги Чон У начали дрожать. Его хватка ослабла, руки скользнули с волос Мунджо на простыни, ища, за что можно ухватиться.       И тогда он отстранился. Ненадолго. Затем — поднялся. Лицо слишком близко, грудь тяжело поднималась.       — Позволь мне любить тебя так, как я хочу, — прошептал он. — Позволь мне заставить тебя забыть обо всём остальном.       Чон У ответил поцелуем.       Грубым.       Который ничего не объяснял. Как жажда в пустыне. Как полуночная лихорадка.       Язык Мунджо нашёл его — горячий след. Вкус такой знакомый, и всё равно он обжигал.       Тело Чон У больше не принадлежало ему. Он чувствовал матрас под спиной. Вес Мунджо над ним был единственным, что удерживало его.       Рука на его талии теперь сжималась сильнее, оставляя следы — не от боли, а от владения. Словно говорили: «Это моё. Ты мой».       И он был.       По крайней мере, там, в тот момент, на той кровати: целиком его.       Мунджо опустился, и жар его рта взял Чон У с большей уверенностью, пытаясь запомнить каждую деталь губами, ртом, языком.       Влажные звуки были непристойными, приглушёнными густым воздухом, прерывистым дыханием, стонами, которые Чон У больше не пытался скрыть.       Но пульсировало не только его тело — пульсировал и его разум.       Каждое прикосновение, каждое движение впитывалось. Его мысли путались, время растворялось. Всё сжималось на этой кровати, на этом теле над ним, на этом рте, который, казалось, хотел вырыть пространство внутри него — глубже, чем любой палец. Глубже, чем любое слово.       И всё же что-то болело. Тихая, скрытая, эмоциональная боль — как всхлип, застрявший в груди.       Почему я позволяю ему? Почему мне так нравится? Почему он обращается со мной так, будто я сделан из чего-то драгоценного… когда всё во мне — лишь битое стекло?       Язык Мунджо медленно скользнул под низ, и Чон У конвульсивно выгнулся, гортанный стон вырвался из него.       — Чёрт, Мунджо…       Тот поднял голову — губы касались члена, а глаза — открыты. Это было зрелище, которое выбивало воздух из лёгких Чон У: человек, стоящий на коленях между его ног, поклоняющийся ему ртом, как будто в мире не было другого алтаря.       И каким-то образом это сломало его больше, чем любое насилие когда-либо могло.       Мунджо отстранился.       — Поговори со мной. Я хочу услышать. Я хочу знать, что ты чувствуешь.       Чон У ахнул, глаза зажмурены, лицо отвёрнуто. Он не мог вынести взгляда.       — Я… я теряю себя.       — Тогда теряйся, — пробормотал Мунджо, целуя его живот, грудь, горло. — Я найду тебя позже.       И этого было достаточно.       Чон У схватил его за плечи, сильно потянув к себе. Сопротивления больше не осталось. Лишь покорность — отчаянная, нежеланная, но полная. Его ноги раздвинулись шире, обвивая Мунджо. Кожа к коже. Пот уже прокладывал тропы между ними. Горячее дыхание стирало время и пространство.       — Раздевайся, — сказал Чон У, и голос его дрожал. — Я хочу чувствовать всего тебя.       Мунджо подчинился. Рубашка с мягким стуком упала на пол. Затем —брюки. Каждый обнажившийся дюйм кожи выглядел все опаснее, прекраснее, неправильнее. Золотистый свет ночника отбрасывал тени на его мускулы, горло, пресс. Чон У сглотнул.       Будто смотрел на сам грех. Но на грех, который знал его имя и целовал, кусая. Мунджо лег на него. Трение было мгновенным. Электрический разряд от плоти к плоти, желания к желанию.       Их бедра прижались к друг другу. И медленным толчком Мунджо начал двигаться, не спеша. Едва уловимое движение, рассчитанное на то, чтобы вытянуть крупицу удовольствия, замешанного на агонии. Чон У вцепился в него, будто тонул. Стоны вырывались сами собой. И глубоко в сознании он знал: обратного пути не будет.       Не после этого.       Мунджо прижал лоб ко лбу Чон У. Дыхание неровное, а бедра — в движении.       — Ты все еще хочешь, чтобы я остановился?       Чон У издал надломленный смешок, почти рыдание. Его руки тряслись. Тело горело.       — Теперь я хочу, чтобы ты сломал меня.       Мунджо улыбнулся. Поцеловал его в губы.       — Я сделаю это. Но бережно. Как тот, кто прячет реликвию в потайном месте.       Руки Чон У быстро скользнули вниз по спине Мунджо, ногти впились в бледную кожу.       — Трахни меня, — выдохнул он. Голос хриплый, грязный, почти умоляющий.       Мунджо замер на секунду, всего на одну. Бесконечную секунду, в течение которой его глаза прожигали Чон У насквозь. Он улыбнулся. Его губы приникли к шее Чон У, спускаясь ниже. Небрежные укусы. Вкус кожи, смешивающийся с потом. Мунджо выглядел изголодавшимся, будто ждал этого днями и месяцами. Его рука скользнула между ног Чон У, без всяких церемоний, пальцы сомкнулись вокруг его члена.       — Ты такой твердый, малыш, —прошептал Мунджо у горла Чон У. — Такой горячий. Почти пульсирующий. Это то, что ты пытался от меня скрыть?       Чон У громко застонал, выгнувшись. Рука Мунджо начала двигаться — уверенно, ритмично. Большой палец дразняще проводил по чувствительной головке, размазывая влагу.       — Ты хотел сделать вид, что ничего не чувствуешь, не так ли? Что это вся гордость, что я тебя не возбуждаю, — прошептал Мунджо. Горячее дыхание обжигало ухо. — Но взгляни на себя теперь. Ты весь мой.       Мунджо спустился ниже, устроившись между ног Чон У, рука все так же работала с ним — быстрее, грубее, намеренно.       — Хочешь кончить вот так? — спросил он снизу, не отрывая глаз от Чон У.       Чон У с силой прикусил губу, дыхание сбилось, бедра дёрнулись сами собой.       — Нет, — выдохнул парень. — Я хочу, чтобы ты был внутри.       Мунджо издал низкий стон. Он поднялся, коснувшись своим членом чужого, оба обожглись этим прикосновением.       — Тогда откройся для меня. Покажи, что ты этого хочешь. Покажи, что ты мой.       Чон У раздвинул ноги шире, руки вцепились в простыни, взгляд затуманенный, губы полуоткрыты, кожа пылала.       Мунджо плюнул себе в ладонь и потянулся назад, готовя его пальцами — медлительно и мягко.       Интимно.       И Чон У извивался от каждого прикосновения, уткнувшись лицом в подушку, теперь стоны становились громче — ни стыда, ни защиты.       — Черт… — задыхался он. — Еще. Глубже.       Мунджо повиновался. Два пальца. Затем три. Растягивая. Попадая в то место, от которого Чон У трясло всего. Звук влаги между ними был непристойным. Запах секса заполнил всю комнату.       — Ты готов, — произнес Мунджо, и в голосе звучала какая-то больная гордость. - Так открыт для меня. Я мог бы трахнуть тебя прямо сейчас, и ты бы умолял ещё.       Чон У издал отчаянный звук. Все его тело дрожало.       — Пожалуйста — умолял он. — Трахни меня. Сейчас.       Мунджо расположился. Руки вцепились в бедра Чон У. Головка его члена прижалась к его входу. Не проникая, дразня.       — Скажи, что ты мой.       — Я твой. — ответ прозвучал пьяным шепотом. — Я всегда был твоим.       Мунджо улыбнулся.       И вошел.       Сначала медленно, просто чтобы почувствовать это. Чтобы видеть, как Чон У задыхается, задерживает дыхание, вцепляется в простыни. Потом до конца. Чон У громко застонал.       — Вот так… — задыхался Мунджо. — Посмотри на себя. Такой узкий.       Он начал двигаться.       Ритмично. Жестко. Каждый толчок встречался со стоном, шлепком, хриплым вздохом в темноте. Чон У уже не мог думать. Его тело двигалось на импульсе, мозг превратился в суп из удовольствия и хаоса. Это было грязно. Жарко. Идеально. Неправильно.       С каждым толчком казалось, что его разбирают на части и сшивают заново. Словно Мунджо перерисовывал его изнутри, помечая каждую стенку, каждый нерв, каждое воспоминание.       — Произнеси мое имя, — прошептал Мунджо у его затылка. — Пусть мир знает, кто заставляет тебя так кончать.       И Чон У произнес его.       Не от боли. Не от страха. От удовольствия. С облегчением. В покорности.       И он понял в тот момент, что он потерян. И он больше не хотел, чтобы его находили.       Тело Чон У затряслось полностью.       Оргазм накрыл, как сошедший с рельсов поезд — яростно, разрывая его на части. Из горла вырвался стон — грубый, дрожащий, хриплый. Мир на секунду побелел. Ноги дрожали. Мышцы свело.       А затем — просто пустота.       Мунджо все еще двигался внутри него, теперь медленнее, глубже, наслаждаясь последние секунды перед концом. Его дыхание было горячим на шее Чон У, пальцы впились в его талию, их тела прижаты друг к другу. Это было похоже на одержимость до самого края. Не только изнутри, но и через слой кожи.       Мунджо кончил.       Его тело впилось в него в последний раз, дрожа. Теплота, изливающаяся внутри Чон У. Кощунственное крещение. Договор.       Они лежали так некоторое время. Звук неровного дыхания. Ноги все еще переплетены. Теплый свет от лампы отбрасывал золото на беспорядок: спутанные простыни, помеченная кожа, воздух густой от запаха секса.       Мунджо двинулся первым. Медленно вышел из него.       Чон У содрогнулся от этого ощущения. Он был бессилен.       Голова кружилась. Целым и каким-то образом превратился в пыль.       Он почувствовал это, когда Мунджо лег рядом. Когда пальцы начали выводить ленивые дорожки по его спине. Словно гладя изможденное животное. Или лаская алтарь, на котором только что принесли жертву.       — Ты в порядке?       Чон У не ответил сразу. Глаза уставились в потолок, сердце все еще колотилось. Его сознание медленно всплывало, будто его вытянули из-под воды.       Только через пару секунд он понял, что глаза у него блестят. Не от слез. От чего-то другого. От чего-то, у чего не было имени.       — Ты не сломал меня, - едва слышно произнес он.       Мунджо повернулся к нему, глаза пристальные. Но ничего не сказал.       — Я думал… если это когда-нибудь случится, это будет похоже на то, как я разрываю себя на части. Словно умираю снова. — Чон У коротко рассмеялся. — Но этого не произошло. Просто как будто кто-то освободил место. Внутри меня. Для чего-то, что я никогда не впускал.       Мунджо наклонился ближе. Он положил руку на щеку Чон У и погладил её большим пальцем.       — И что же пришло?       Чон У моргнул, всё ещё затуманенный от усталости. Он уткнулся лицом в ладонь Мунджо. Легкий жест.       — Не знаю. Но я не чувствую ничего неправильного.       Они молчали.       Дыхание выравнивалось. Прикосновение между ними стало спокойным, слишком интимным для двух настолько измученных тел. Чон У прислонился лбом к плечу Мунджо. И впервые за долгое время мысль, пришедшая ему в голову, не была страхом. Или желанием побега. Или стыдом.        Здесь тепло. И уезжать не хочется.       И, может быть, это было озарение.       Или, может быть, просто послеоргазмическое оцепенение.       Но на данный момент этого было достаточно.       Ментальная заметка для блога: не трахайся с ним, если думаешь, что останешься прежним. Иногда болит не тело, а то, что он оставил в тебе, пока ты сходил с ума.